Сборник: РоджерсРамлоуСолдат

Рамлоу вновь просыпается от того, что ему нечем дышать. Причина этому проста — две тяжелые туши супер-солдат, одна из которых использует его, как подушку, а вторая, как гребанного плюшевого медведя, обнимая. Он ненавидит обоих. Сдвинуться достаточно не выходит. Роджерс прижимается теснее, упираясь затылком в подбородок, так что приходится задрать голову и по пояснице скребут металлические пальцы Солдата, оставляя наливающиеся противным горячим зудом царапины. Он действительно их ненавидит. Это похоже на какую-то не слишком хитроумную пытку. Все тело затекает, мышцы ломит, ему по прежнему практически нечем дышать, так что легкие горят, а потолок давно превратился в размытое пятно, но он не в силах что-либо сделать. Он ненавидит себя за эту слабость. — Рамлоу? Роджерс просыпается первым, когда он выплевывает остатки воздуха из себя с полухрипящим всхлипом. Поднимается с его груди и смотри рассеянным со сна взглядом. — Снова кошмары? Война или Гидра? Не важно, это уже позади. — Иди ты к черту, — голос хрипит, в груди жжет и даже голова кружится от прилива кислорода. Капитан не понимает его, хмурится сильнее и опирается на локоть, стирая с покрытой щетиной щеки влагу, смотря слишком внимательно. — Объяснись. — Я уже тебе сказал… — Брок. — Просто отъебись! От гарканья просыпается Солдат, сжимает на его руке собственную пятерню, заставляя выматериться, после чего отпускает и провожает непонимающим взглядом в спину, пока Рамлоу выбирается из койки, сбегая на балкон. Горький дым дешевого курева обжигает глотку, которую и без того дерет как наждаком, заставляя зайтись придушенным кашлем, прежде чем его начинает отпускать. На дворе гребанный октябрь, ему холодно в одних только трусах на продуваемом балконе, и он дрожит, уперевшись лбом в сложенные на парапете руки. Ненавидит. Ненавидит их, себя, время, обстоятельства. Все ненавидит, но сильнее ненавидит то, что не может уйти. Знает, что придется это сделать. Рано или поздно, ведь лучше до того, как его разнесут в клочки на очередном задании, а после похоронят в спичечном коробке. Лучше до того, как поймут, что он сдает к хренам, не выдерживает, уже сломался. Лучше до того, как Роджерс накинет себе на плечи дополнительный груз новых, его — Рамлоу — проблем, чтобы волочить их вместе с тем, что тащит на звездно-полосатой форме. — Эй, чтобы там ни было, — Капитан появляется на пороге балкона с тяжелым старым пледом, который укладывает поверх его сгорбленной спины, — возвращайся домой, пока не простудился. — Ладно. Он придерживает за край колючее безобразие, любимое солдатами, словно в том есть что-то родное и делает новую затяжку. Дым вырывается из глотки вместе с паром и голову сводит почти до боли. Он все еще ненавидит. Их, себя, свою слабость, но не уйдет этим утром. Не уйдет следующим. Понимает, что стал уже слишком зависим. От недостатка воздуха по ночам, от обжигающих, как печка, тел рядом, от внимания, заботы, проблем, которые и не появились бы, не будь они вместе. Рамлоу возвращается в дом, бросает плед на диван и натягивает на себя толстовку. Роджерс уже в душе, а Барнс встречает на кухне внимательным взглядом и чашкой кофе. — Ты знаешь, если что-то нужно… — Просто завались. — Хорошо. Они завтракают в тишине, пока за окном собирается рассвет и расходятся по делам немного раньше обычного, чтобы не оставаться в незаполненной тишине среди стен ставшей родной квартиры. Брок думает о том, что идиот, и о том, что должен был все рассказать, но он выдыхает через зубы в морозный воздух что-то матерное, и только идет дальше, с надеждой в этот раз снова вернуться.