sweet dreams

Тони уяснила однажды самую простую и ядовитую истину: тот, чье сердце разорвали на ошметки, не будет добр к остальным. Сколько бы не было написано об этом прекрасных романов, сколько бы не снимали об этом сопливых мелодрам — человек с разбитым сердцем никогда не причинит боль другим людям, потому что сам понимает, какого это? Черта с два. У таких людей обычно и срывает тормоза, и они в каждом встречном видят мишень, у таких на автомате: добей-убей, пусть остальные вдохнут столько же боли, сколько я сам, и попробуют не захлебнуться. Захлебывается каждый, да вот выплывают не все. Хотя змеи, вообще-то, живучие. Но вот только вишневый запах путается в волосах, вкус жвачки прилипает к небу — умри, маленькая стерва, живи, истерзанная душа, которая у рыжих, вроде бы, отсутствует. Солнечные лучи упрямо заползают под сломанное жалюзи — в стареньком трейлере уют разливается по разбросанным на полу книгам, по остывшему кофе и по полупрозрачной спине, что так резко контрастирует на фоне захламленной теплоты. Длинные тонкие пальцы Шерил скребут по дну жестяной коробки, чтобы доесть остатки сахарных леденцов. Тони сидит рядом, кутается в пропахший дешевыми сигаретами и лимоном старенький плед и смотрит рыжей куда-то в ключицы, которые словно вот-вот вывернутся наизнанку и порвут нежную кожу. Блоссом — рождественский леденец в блестящей и шуршащей упаковке, вот только внутри — отравленные иглы — за восхитительным вкусом придет острая боль, и вот уже твои внутренности окрасятся в любимый цвет девушки. Топаз крутит на пальце розовый локон, высушенный краской, купленной в местной сувенирной лавке. Тони — вот она вся, все свои шипы и колючки спрятала ради неё одной. Делал ли для тебя так хоть кто-то, дорогая?

***

Шерил в Торнхилле страшно — ладошки потеют, в горле стынет хрустящее беспокойство, а перебирать полупрозрачные черные платья становится невыносимо, потому что вместо того, чтобы любоваться изысканным узором и ощущать приятную прохладу дорогой ткани, девушка не может отвести воспаленных глаз от зеркала, глядя себе за спину, на тяжелую дубовую дверь. Блоссом не верит ни в бога, ни в высшие силы, но все равно молится ночами на трех разных языках, путая меж собой молитвы. Блоссом не верит в физическую силу и отдается во власть слова, что режет не плоть, а душу, но все равно не забывает прятать под подушку аккуратный ножик из слоновой кости — он в этой комнате завалялся лишь потому что когда-то они с Джейсоном вскрывали родительские письма. А теперь, кажется, дорогая мамочка собирается воссоединить её с братом, и это всё настолько жутко, что Шерил смеется взахлеб, когда приходит в ветреный вечер к Топаз, потому что она единственная, кто не оттолкнет, наверное. И Тони не отталкивает и не советует пойти к черту — она успокаивает бурлящую истерику чуть продрогшими объятиями, осторожно гладит рыжие локоны — в тусклом свете фонарей они отливают старинным золотом, а на ощупь они мягкие и волнистые, как у кукол Барби, которые когда-то были и у Тони. Правда, вместо Санта-Барбары Топаз в свое время сворачивала этим куклам головы и разыгрывала сцены из «Пилы».

***

У них на двоих — недопитая бутылка дешевого виски, остатки мятных леденцов и чистый яд по венам — бесстрашно-змеиный и кроваво-блоссомский. Шерил дышит Тони в открытое плечо и гладит ледяными пальцами её шею — Топаз прижимается губами к мраморному лбу Блоссом и молчит. Между ними — внезапное, еще не понятое, но уже спасающее. И может, не важно, сколько времени вы знакомы, если ваши сердца бьются в унисон, и если друг без друга кислород перекрыт? И уже не важно, что у самых сладких конфет внутри самый смертельный яд — то, что уже отравлено, дважды умереть не сможет. Поэтому насладиться вкусом определенно стоит.