sweet dreams

      Её характер — сахар со стеклом, Тони заглатывает сахарную пудру с улыбкой и умирает, когда осколки попадают в гортань.       Небо звездами осколочными исколото и выпотрошено — Топаз выворачивает наизнанку возле бара типично по-саудсайски: она ладонь дрожащую к треснувшим губам подносит и смеется, почти шипя. По привычке/ на автомате набирает номер, выцарапанный когда-то чуть выше локтя — она слабачка, она срывается в энный раз и и звонит ей. — Чего тебе, Тони? — голос настолько родной и вместе с этим бесконечно далекий, что хоть прямо сейчас пулю меж зубов. — Спишь? — вместо "простишь" и хриплый кашель вместо "господи, как же мне плохо без тебя, Купер". — Тебя это больше не касается, — по ту сторону телефона, наверное, киты умирают под глыбами льда — у Тони мерзнут даже прокуренные легкие и заалкоголенные мысли. Она шепчет "пожалуйста, пожалуйста не вешай трубку" и даже не сдерживает отчаянный всхлип. — Я знаю, что я виновата. Но ведь ты... — Всё, хватит, Топаз. Иди к своим дружкам из бара, к Свит Пи или к той шатенке, с которой ты целовалась сегодня. А меня больше не трогай и не смей даже подходить ко мне.       Замерзшими пальцами по кирпичной кладке — царапать тонкую кожу о неровную поверхность и задыхаться собственной безысходностью. — Я ведь не знала.       Джагхед пишет, чтобы она никуда не уходила, что он приедет и заберет её — кривоватая усмешка змеится на губах — надо же, малышка Купер написала бывшему, чтобы он помог ей, пропащей алкашке.       Тони швыряет телефон в сторону урны, в надежде попасть внутрь, но лишь промахивается и съезжает вниз по стене — шипит от боли, хватаясь за содранное плечо и пытается сфокусировать взгляд на качающемся фонаре. — Я ведь не знала, что что-то значу для тебя. Кислотно-оранжевый свет заливает зрачок от края до края, и наверное, именно в этом причина дурацких слез, а не девочка с самыми светлыми глазами и самой темной душой.

***

— Она не обращала на меня внимания, никакого внимания, после того, как пару раз поцеловала меня, когда вы расстались!       Истерика накатывает волной, бьется о терпение Джонса — Тони кричит, размахивая руками и размазывая дешевую тушь по щекам. Парень молчит, сочувствующе гладит по дрожащим плечам и впервые не знает, что сказать. — Она ведь меня ис-поль-зо-ва-ла, чтобы тебя забыть, — каждым слогом вырывать с мясом из сердца больную любовь, мешать горечь с кровью и хрипеть так, словно кто-то сзади затянул тугую петлю. — Она ведь и не замечала меня, пока я никому нужна не была. А стоило мне оступиться... я ведь даже не поняла, что с кем-то целовалась. И теперь я ей не нужна.       Пальцы дрожат, костяшки сбитые цепляются за мятую футболку парня — Тони собакой побитой скулит, губы искусанные дрожат и болят от солёных слез.       Бетти Купер оказалась совсем не святой — у неё душа бездонной червоточиной, чистый яд по венам и осколки стекла под теплой кожей — стоит только коснуться и уже сто одно ножевое.       А Тони ведь бедовая, что от слова "беда" — она всю себя изранила, до последней капли всю боль выпила, она теперь даже не Змей, ведь у Змеев какой-никакой, а инстинкт самосохранения имеется.       Она теперь сплошная болевая — только подойди, и искусает, изорвет в клочья, будь ты самым здоровым амбалом с битой или пушкой — потому что теперь уже ничего не страшно.       Но если к ней подойдет Бетти, то она покорно подставит клетку грудную — ну же, пинай почти неживую, куда еще больнее? Ну же, вырывай сердце, играй с ним, как с мячиком — ничего ведь не стоит, верно?       Но даже не это обидно, о нет, Топаз привыкла к таким дерьмовым поворотам судьбы. Обиднее всего будет то, что даже после того, как Купер будет сжимать аккуратными розовыми ноготками её кровоточащее сердце Тони всё равно будет любить её.