Kill the Beast

— Доченька, вернись! Я виноват! Не досмотрел, не уследил! Моя вина! — Анин отец мужественно сдерживал себя все предыдущие дни, и вот сейчас, стоя у закрытого гроба, у края вырытой могилы, сорвался на истерику: — Моя вина, дочка! Дикие вопли этого ублюдка послужили спусковым механизмом, сняв все предохранители — моя голова взорвалась. — Конечно, твоя вина, мудак! А чья ещё? Всю жизнь она ждала только одного — твоего одобрения, но не получала ни слова, ни признания! Не закончила год на "отлично" — Анька плохая, и по фигу, что она три недели перед экзаменами провалялась в больнице с переломом! Специально ногу сломала, чтобы в финале не играть: все девочки из команды получили медали, а она — нет! Анька плохая! Разочарование! Нечем гордиться! Не ребёнок, а недоразумение! Высокая — и в кого только уродилась, каланча? Стройная — и кому ты такая нужна, доска? Глупая, страшная, неудачница — сколько раз она ревела в моей комнате ночи напролёт, задаваясь вопросом: "Почему я такая плохая?". Она — плохая! Ей даже в голову не приходило, что с ней-то всё в порядке, в отличие от её родителей! — Заткнись, — слышу я из-за спины хриплый шёпот своей матери. — Заткнуться? Хрен вам! Я и так слишком долго молчала! Сколько раз мне доводилось выслушивать её рассказы о том, что папа недоволен, что мама вечно ставит в пример детишек своих подруг! Кто из вас хоть раз её похвалил? ПО ДЕЛУ! Не просто так, не за то, что она ваша дочь, а по делу! За то, что поступила на бюджет сама, за спортивную стипендию, за то, что через год ей прочили место в сборной? Кто? Хоть раз? Никто! Никогда! Я одна её любила, я одна её знала! Но я — её подруга, а она грезила о ком-то большом и важном, взрослом и авторитетном, о ком-то, кто признает её заслуги, кто разглядит в ней красивую девушку и просто хорошего человека! Не находя одобрения дома, она нашла его на стороне! А зверь нашёл её! Я запнулась, давясь всхлипами, рваное дыхание не позволяло больше орать, и я, оглядев ошеломлённые лица немногочисленных собравшихся — тех, кто рискнул этим тёплым сентябрьским вечером прийти на кладбище, чтобы проводить в последний путь содержимое закрытого гроба, продолжила уже в вполголоса: — Вы беседовали с ней? Вы знали, чем она живёт? О чём мечтает? О чём думает? Думала... НЕТ! Времени не было? Теперь вы будете говорить только с могильной плитой, зато времени — хоть отбавляй! Вот — твоя дочь, — глядя Анькиному папаше в глаза, я подошла к гробу и легонько пнула его носком ботинка, — вот она — и это твоих рук дело! Живи теперь с этим, будто и не было у тебя никогда дочери: как жил, так и живи! Атмосфера вокруг уже искрится, словно пронизанная тысячами молний, ещё немного — и грянет ба-бах, для которого я послужу детонатором. Стало страшно. Немного полегчало. Я повернулась спиной к гробу и двинулась прочь от процессии — туда, где в дальнем уголке тесного городского кладбища виднелся тенистый скверик. Проходя мимо своей матери, я случайно (ли?) задела её плечом и услышала вслед: — Себя позоришь — так нас бы не позорила. Себя позорю. Знаю. Ну извините. Посмотрите-ка на гроб, вокруг которого вы все собрались — ОНА уже никого не опозорит. Возможно, это выход? Садящееся солнце порождает длинные тени. Я иду по дорожке меж аккуратных захоронений и наблюдаю за своей тонкой, поломанной прямыми углами могильных плит, несуразной тенью, шагающей за мной следом моей же размашистой, скорой походкой. "Несексуальной", как говорит моя мать. Всё во мне "несексуально" — асимметричная стрижка, пацанские шмотки, корявый походняк, дворовый жаргончик. Что поделать: одним тут с дочерью не повезло, вторым... Сколько вас? Вижу, как мою тень настигает ещё одна, чужая. Некрупная, незнакомая, или... Оборачиваюсь — едва поспевая, за мной по пятам шагает Пауль Ландерс. Я запомнила его имя, сама не знаю, почему. Что он вообще здесь делает — разве полицаи обязаны ходить на похороны тех, чьи дела расследуют? Хотя, припоминаю, он, кажется, дружок Анькиного папки. Всё ясно — наверняка, такой же урод. Добираюсь до первой скамейки пустынного сквера — вторник, вечер, кладбище в центре города, на котором редко уже кого хоронят, только если на семейных участках... Ландерс плюхается рядом, дышит тяжело, на меня не смотрит. Бесит. — Что надо? — Поговорить. — Поговорили уже. На допросе, в день, когда Аньку... — чёрт, ком подкатывает к горлу в самый неподходящий момент, не хватало ещё при этом мужлане разреветься, — ...когда Аньку нашли. Закрываю лицо руками, чтобы он не разглядел на нём кривой гримасы боли. — Не на допросе, а на опросе. Не стесняйся. У тебя стресс, это естественно — мне можешь верить, я всякого повидал. Долго молчу, пока не чувствую, что опасность разрыдаться на этот раз обошла меня стороной. — Сигарету дай. Полицай пристально смотрит мне в глаза. Улыбается. Какая улыбка! Так бы и вмазала по ней. — Дай сигарету, мне восемнадцать уже. — А куришь ты, наверняка, с одиннадцати, — достаёт пачку и протягивает её мне вместе с зажигалкой. — Не угадал. Не курю — режим у меня. — Да знаю я, вы же с Аней вместе в физкультурный поступили... Поступили, да только я теперь одна. Крепкий дым жжёт гортань. Становится легче. — Так что надо? — Сдаётся мне, в ходе нашей предыдущей беседы ты мне не всё рассказала. — В смысле? — В смысле твоей сегодняшней речи. Извини, поправь, если я неверно понял, но... у вас с Аней были близкие отношения? Я имею в виду, более близкие, чем обычно это бывает между подругами, даже самыми лучшими? В душу решил залезть? Послать его на хрен? Я молча качаю головой. А смысл? Сколько лет я носилась со своим секретом, как с писаной торбой, а теперь — кому он нужен? Кто я теперь? Нет ЕЁ, нет секрета, нет и меня, получается... А так, хоть следствию помогу, а вдруг... — Я любила её. — А она? — Не сложилось. — Но ты рассказывала ей о своих чувствах? — Нет, но этого и не требовалось — она и так всё понимала. Несколько раз я заводила разговор о том, что мы могли бы, теоретически... Она всегда переводила всё в шутку. Однажды, на какой-то дурацкой вечеринке мы выиграли конкурс на самый долгий поцелуй. Мы с ней. Я ждала потом её реакции, но она и в этот раз перевела всё в шутку. Ну и что, думала я, у меня ещё уйма времени, когда-нибудь она поймёт... Ну и бред я несу. Распинаюсь перед незнакомцем. Неудачница и есть. — Извини, но... у неё был парень? — Парень? В привычном смысле слова — нет! — А в непривычном? О ком ты говорила там, у могилы? Сижу, скрючившись в три погибели, чувствую себя голой. Разглядываю свои короткие ногти, покрытые облупившимся давно чёрным лаком. Как же противно, хуже, чем на приёме у гинеколога. — У неё был какой-то хахаль секретный, но я ничего о нём не знаю. — Как же так? Лучшие подруги... — Она не хотела меня ранить, я уверена в этом! Вот ничего и не рассказывала! — кажется, в порыве самообмана и самоутешения, теряю самообладание. С трудом взяв себя в руки, продолжаю: — Обмолвилась лишь, что он старше её, и у них всё серьёзно, а я... Нет, чтобы хоть раз дать волю ревности — проследить бы за ней, узнать, кто он, но нет: мы же люди интеллигентные, блюдём границы личного пространства друг друга! Дура! Я так же виновата, как и её предки! Не спасла её, не уберегла. На поводу у гордости, упустила самое важное... Поднимаю глаза на Ландерса — унижаться, так с открытым забралом. Он уже не улыбается. Жёсткие носогубные складки, плотно сжатые губы, сдвинутые брови... Неужели для него мои слова серьёзны? — Послушай, Юлия, — будто читая мои мысли, говорит он, — это очень серьёзно. Наверняка у тебя есть хоть какие-то подозрения. Подумай хорошенько. Любая деталь может быть важной, — чуть помедлив, он добавляет полушёпотом: — Помоги мне. Ради неё. Смотрю в даль — туда, где несколько работников, дождавшись окончания речи священника, на верёвках опускают закрытый гроб в пропасть. В недра матушки-земли. В бездонную глотку мироздания, породившего её и забравшего. В том гробу её нет. Там лишь изуродованная плоть, предмет поклонения ничтожных фетишистов, верующих в то, что тело — это человек. Но Анька не там. Она в моих венах, путешествует по кругу, гонимая ритмичными ударами сердечной мышцы. Она во мне. В моей крови, разбавленной железом. Я могу быть железной, а она — никогда не могла. Сотканная из солнца и ветра, как и её волосы. Она — воздух. Я дышу ей, насыщая свою железную кровь кислородом. Она — мой кислород. — А вы разве сами не догадываетесь? Ещё полицейские, называется. Ландерс смотрит вопросительно — я наконец решаюсь выдать свою теорию. "Себя позоришь"... Хочу и позорю! — В прошлом году двух девушек нашли, обе нашего возраста, обе спортсменки. Весь город на ушах стоял, но так никого и не поймали. Теперь Аня. — Думаешь, это маньяк? Насчёт первых двух мы не сомневаемся, почерк идентичный. Но с Анной... — Да знаю я! Первых двух он похитил, пытал около суток, насиловал, потом забил до смерти и оставил тела там, где их легко бы нашли. А Аньку он чуть ли не на куски порезал, да и тело нашли лишь по счастливой случайности... — Откуда ты всё это знаешь? Откуда эти подробности? — Вы, Ландерс, в каком веке живёте? — незаметно для себя, перехожу на "Вы" — полицейский всё-таки, да и я немного успокоилась. — Весь интернет только и пестрит грязными подробностями. Смакуют, мусолят. Все всё знают. Анька для него особенной была, вот и... Думаю, её убил тот, с кем она встречалась. Они начали встречаться в марте, то есть полгода назад. Наверно, она его чем-то разозлила, или он побоялся, что она проговорится об их связи, вот и... Но это он. Ищите. А когда найдёте... — Если ты права, то за полгода должны были остаться какие-то свидетельства их связи. Фото, интернет-переписка... — Плохо вы знаете таких девочек, как мы, — я осеклась. Зажатых, пугливых, живущих лишь своими секретами. Этого я ему не скажу. — Ищите. Я поднялась и, не попрощавшись, направилась домой. Завтра в универ не пойду. И послезавтра. А может быть, вообще больше не пойду.

***

Родители вернулись поздно. Не знаю, как прошли поминки — мать и отец со мной не разговаривали, чему я была несказанно рада. Лежала на постели остаток вечера и всю ночь, в тишине, наблюдая игру уличных теней на потолке своей комнаты. Сколько раз мы спали здесь вместе — и в раннем детстве, как обретшие друг друга сестрёнки, и позже, когда, лет с четырнадцати, моя сестрёнка стала обретать для меня всё более привлекательные очертания. На этой постели валялись, делились планами, мечтали, как вырастем, она станет профессиональной спортсменкой, я — тренером по самообороне. Никогда не понимала этого её волейбола, боялась глухих ударов ладоней о мяч, но её длинные ровные конечности были созданы для этого глупого занятия. А мои — перекаченные, по мнению многих — для других ударов. Если бы я оказалась рядом, я бы её защитила. Мой тренер всегда говорил, что спорт и тренерская работа — это, конечно, хорошо, но главное для девушки — это быть готовой дать отпор маньяку при встрече в тёмной подворотне. С ним встретилась не я, и волейбол тебе не помог. И я тебя не спасла. Переворачиваюсь на живот, зубами впиваюсь в подушку, а ногтями раздираю кружевное покрывало. Как больно. Навсегда останусь одна в этом аду. Гореть без огня, кричать без голоса. БОЛЬНО! Мне снится гигантская воронка, засосавшая нас с Анькой, мы падаем вниз, кружась по спирали, внезапно стенки воронки оборачиваются острыми винтовыми лопастями, разрубающими Аньку на части; её фрагменты разлетаются по сторонам, и я продолжаю слышать её крик, уворачиваясь от лопастей, окрашиваясь кровью моей подруги, а она всё кричит и кричит... "Юля, Юля, проснись", — мягкий голос матери постепенно заглушает рвущий сознание Анькин вопль. Открываю глаза — за окном светло. Мама легонько потряхивает меня за плечо, глядя при этом с тревогой. — Там господин Ландерс приехал, хочет тебя видеть. Оглядывает меня снисходительно. — Ты даже не умывалась на ночь? И не переоделась? Я задержу его, а ты пока по-быстрому в душ и приведи себя в порядок, а то выглядишь, как... "Как свинья". Она всегда так говорит, но на этот раз почему-то не произнесла это вслух. Опускаю ноги в грязных носках на холодный пол. — Мам, — останавливаю её уже в дверях комнаты, — а он не сказал, что ему нужно? — Нет, дочка, но если он приехал к нам ни свет ни заря, да на служебной машине — наверно, дело серьёзное! Дочка. Вот даже как. Какое необычное утро.

***

Подъезжаем к дому Аниных родителей. С нами ещё двое офицеров — Ландерс объяснил, что хочет ещё раз осмотреть Анину комнату: мол, возможно, они что-то упустили, возможно, я смогу помочь обнаружить какие-нибудь тайники... Хозяева дома встречают нас на пороге, молча киваю им, они кивают в ответ. Странно, но они спокойны, и в их глазах даже не видно ненависти, только тихая скорбь. Видимо, Ландерс заранее подготовил почву для нашего появления. Входим в комнату. Большая, захламлённая, такая родная... Офицеры сразу же приступают к осмотру: шарят по шкафам, по компьютеру, под кроватью. Анька — та ещё накопительница, в её хоромах сам чёрт ногу сломит. Осматриваюсь по сторонам: каждый уголок, каждая вещичка режет сердце безжалостным лезвием воспоминаний, снова больно, но мне нужно это чувство — в последний раз я здесь, и пусть хаотичный узор глубоких порезов сейчас заставляет сердце болеть, со временем порезы заживут, но останутся шрамы. Шрамы — навсегда; рубцы-напоминания, щербатое полотно памяти о моей Аньке. Беру с тумбочки пыльную фоторамку: в ней мы, вдвоём, ещё совсем юные — фото из летнего спортивного лагеря на берегу Балтийского моря, тогда мы целых три недели посвящали время лишь тренировкам, купаниям и ночным бдениям у костра. Мы были счастливы, и это фото — редкий случай, когда картинка полностью отражает реальное настроение момента, на ней запечатлённого. — Возьми себе, — слышу голос Анькиной матери, — возьми, пусть останется у тебя. Я снова молча киваю и засовываю рамку в глубокий карман спортивных штанов, предварительно стерев с неё пыль ладонью. Фото приятно греет сквозь штаны, я буквально чувствую, как оно горит. Как влага на моих ресницах. — Юлия, подумай, где твоя подруга могла бы прятать свои секреты? Что-то, что бы вывело нас на личность того, с кем она встречалась? Вновь осматриваю комнату. Сломанная барабанная установка у окна привлекает внимание — на ней никто не умел играть, никто и не помнит, откуда она здесь взялась, но мы с Анькой, бывало, знатно портили жизнь соседям, когда родителей не было дома. — В барабане смотрели? — Где-где? Чего он только не повидал внутри себя — разломав его ещё в детстве, мы хранили там журналы с похабными картинками, а в отрочестве, бывало, травку. Я знаю, что когда-то Анька держала там свой дневник — нет, не личный, его она не вела, а школьный, у неё их было два: для учителей (для плохих оценок) и для родителей (образцово-показательная фейк-версия). Молча беру с полки валяющуюся там железную пилочку для маникюра, подхожу к барабану, подцепляю едва закреплённую, исцарапанную крышку... Маленький чёрный телефон старенькой модели одиноко покоится на дне. Один из офицеров сразу же берёт его в руки, даже не озаботившись тем, чтобы надеть перчатки, как это обычно показывают в кино. Сердце уходит в пятки — у неё был тайный телефон. Тайная жизнь. Конечно, я знала об этом, конечно, врала сама себе, что меня это не касается и вообще — мне всё равно. Но теперь факт того, что у подруги была другая, секретная жизнь, в которой не было места для меня, обрёл материальные очертания. Нажатием кнопки включения, в руках офицера аппарат зазвучал приветственным джинглом. — Господин, Ландерс, он запаролен. Требует ввести ответ на вопрос. "Как звали домашнего питомца Вашего лучшего друга"? — Бред какой-то, — подаёт голос Ландерс. — Стандартные вопросы обычно либо про питомца, либо про друга. Видимо, она придумала этот вопрос сама и ввела его вручную. Всё тело моё свело резкой судорогой. — Попробуйте РОККИ, — едва слышно проговариваю я, а охваченные мелкой дрожью ладони тем временем покрываются холодным липким потом. — Рокки. Вот он, момент истины. В детстве, когда нам было лет по одиннадцать, Анька нашла на дороге здорового самца жука-оленя и подарила его мне. Он жил у меня весь отпущенный ему сезон, и мы держали питомца в тайне ото всех — где-то вычитали, что жуки-олени внесены в красную книгу, и подумали, что если кто-то прознает о его существовании, то коллекционеры, браконьеры или экологические экстремисты непременно попытаются его выкрасть. Мы выгуливали его в дубовой роще и нам даже казалось, что он поддаётся дрессировке. Рокки стал нашим другом на целое лето. Мы прозвали его так за боевой характер и устрашающий внешний вид. Помню, как мы хоронили его осенью, в коробке из-под колготок, закапывали на пустыре под линией электропередач, в свете предзакатного алого солнца. Кроме жука у меня никогда не было животных — родители не разрешали. Если ответ на секретный вопрос — не Рокки, значит, она не считала меня лучшим другом. От этой мысли руки затряслись ещё сильнее — я словно оказалась на краю пропасти, и то, перепрыгну ли я на противоположную сторону или камнем рухну вниз, зависит от того, подойдёт ли "Рокки" в качестве пароля или нет. — Подошло! — офицер с неуместной радостью продемонстрировал окружающим загружающуюся систему телефона. Я перепрыгнула пропасть. Анька меня не предала. Несмотря ни на что. — В телефонной книге только один номер — посмотрите, не знакомый? Ландерс сравнил номер со всеми имеющимися контактами Аниного телефона, хранящегося теперь у её родителей, потом с моими — совпадений нет. Затем он сделал вызов — абонент временно недоступен. Кто же ты, таинственный абонент? Тот, тайну о котором моя милая хранила с такой тщательностью? Тот, кто отнял её у меня? — Здесь фото! — воскликнул Ландерс воодушевлённо, одарив присутствующих своей фирменной улыбкой, чтобы тут же стереть её с лица. Выхватываю телефон из его рук — сотни и сотни фото, в основном селфи, на многих она голая, на очень многих она не одна. Улыбается, позирует... Ужас тупым копьём пронзил грудину — я чуть не уронила мобильник на пол. Нет, не могу это видеть, но и не могу оторвать взгляда — за что ты так со мной? За что он так с тобой? Зачем я на это смотрю? Лучше бы "Рокки" не подошло... На автомате прикрываю ладонью рот, чтобы спрятать от чужих свой беззвучный крик. Он обнимает тебя, бесстыдно, и тебе это нравится, и свидетельств тому множество — все они сейчас у меня в руках. Страшная находка из барабана. — Ты узнаёшь его? Эй, Юлия, ответь — ты знаешь этого мужчину? — вырвав телефон из моей ладони, Ландерс вырвал меня из небытия. Все взгляды в комнате сейчас сосредоточены на мне. — Знаю. Линдеманн. Анина мама издала приглушённый вопль и бросилась к мужу. — Кто это? Говорите! — кажется, полицай уже выходит из себя. — Тилль Линдеманн, тренер по волейболу, — выдаю я на одном дыхании и оседаю на стоящую рядом табуретку. — Пауль, я убью его! — кричит Анин отец. Ландерс делает знак рукой, и двое офицеров деликатно уводят безутешных родителей из комнаты. Мы остаёмся одни: я, Ландерс и миллион мерзких фото из секретного мобильника. — Так, быстро и по порядку — что за тренер? Где он сейчас? — Тренер её команды. Это женская команда по волейболу при университете. Далее Ландерс начинает судорожно куда-то звонить, я не вслушиваюсь в его разговоры, я кусаю ногти и тихонько реву... Через некоторое время офицеры возвращаются, и их босс кратко сообщает о результатах проделанных звонков: — В университете сказали, что три дня назад он отправился в Польшу, договариваться об аренде спортивной базы для зимних сборов, и с тех пор не выходил на связь. Его рабочий и личный телефоны отключены. Я попросил связаться с той самой базой, но там сообщили, что Линдеманн у них так и не появился. Три дня назад. На следующий день после того, как моей Аньки не стало. — Дело плохо, — вставляет один из офицеров, — если он пересёк границу, то мы бессильны, нужно подавать запрос в европол, а это время... Уже сейчас он может быть где угодно. Для начала сделаем запрос оператору мобильной связи, но что это даст...

***

Ландерс отвёз меня домой, родители встретили, даже можно сказать, приветливо. Всё это не важно. Теперь я знаю имя зверя и ничего не могу поделать. Заперевшись в своей комнате, извлекаю из кармана старую фотку с Балтийских берегов, прижимаю её к груди и в бессильной ярости падаю на колени. Я просижу так дотемна, пока усталость не сразит мой воспалённый мозг и не вырвет ослабевшее тело из того ада, что зовётся реальностью, чтобы отправить его в другой ад — тот, что зовётся сном.