Сказка для дождливого дня

φ = 75%       Кожа под кончиками пальцев гладкая, теплая, нежная как весеннее солнышко. Хён, боже мой, не отступай!       Капли дождя по стеклу медленно сползают до половины, а потом спешат, срываются, сливаются и уносятся вниз, смывая, кажется, самую душу.       Чимин поспешил. Увлекся. Слишком долго ждал и в последний момент не выдержал, отпустил самого себя и выдал. Самого себя. Хёну. Которому он, оказывается, и ни к чему был вовсе. Что же ты творишь, Юнги?       Чимин ненавидит дождь.

***

      Ощущения — хреновей не придумаешь. Даже если долго думать и напряженно изобретать — не придумаешь.       Он, душу его мин-юнгиную, «потренироваться хотел»! Сука!       С тех пор, как Чимин шагнул из сумасшествия дождя в свою теплую уютную маленькую квартирку, прошло пять минут. Но за эти пять минут он вспомнил столько матов, сколько в жизни своей не знал. И откуда они только высыпались на язык?       Он пока еще не плакал. Но, конечно, будет. А сейчас только злость и раздирающее красными пятнами по щекам унижение. Потому что у него, Чимина, к Мин Юнги мечты! чувства! иллюзии! А эта сволочь, оказывается, «потренироваться хотел»! Гандон!       Закипевший внезапно чайник огреб свою долю ругательств за не в меру назойливый свисток. Чимин и ему бы въебал, но ошпарить себе руку после такого дерьмового дня — это был бы уже просто апокалиптический перебор.       И, главное, злиться-то не на что. Ну откуда Юнги мог знать, что у Чимина столько всего под ребрами в его сторону трепыхается? У Чимина и у его фанючащих по Юнги снов только, разве что, подушка в свидетелях. А то, что он годами топил в себе дрожь кончиков пальцев в сторону темноглазого рэпера, — так то его личный сорт цианистого калия, Юнги тут не при чем. Чимин его в известность не ставил, страдал молча.       Ну и дострадался до пиздеца.       Молча.       Вплоть до «Я хочу тебя поцеловать, Пак Чимин». Потом, с кувырка, — в горьковатые от крепкого пива губы. Потом, «щучкой», — в мокрую теплую бездну рта температурящим от долгожданности языком. Ну и, «бомбочкой», — в юнгино «Мне, кажется, один парень нравится. Хочу его поцеловать сегодня. Хотел на тебе потренироваться, как оно, с пацаном-то. Ну, чтобы не лохануться, знаешь?».       Ну вот как?!       Как жить-то теперь после этого?       Все равно, Юнги — гандон. Хоть и не узнает об этом никогда.       И то ли дождь постепенно настраивает на лирический лад, то ли сладкий черный чай постепенно вытаскивает на свет божий ощущения топлёного уюта из обиженной в клочья чиминьей души, то ли…       Но когда внешний мир сужается до светлого пятна на ковре от торшера, а горящие поленья в крохотном камине потрескивают все слышнее на фоне мерного царапания дождевых струй по стеклу, Чимин натягивает плед до самых ушей, забирается с ногами в расхлябанное кресло, и ловит себя на мысли, что злость как-то притупляется. А вместе с ней от пульсирующей венки на виске отступает обида. Сердце, конечно, поначалу долго не угомонится — его так сразу не уговоришь перестать метаться между ребрами. Но еще пара недель такого нахального дождя, еще пара десятков вечеров такого всепоглощающего уюта, и Чимин, наверное, начнет думать, как же из всего этого влюбленного дерьма выбираться.       Когда там, за стеклом, дождь кому-то причиняет сырость и катастрофический неуют, а тебя не трогает и, даже, напротив, комфортит своим шелестом по максимуму, и тебе злорадно тепло и сухо, в отличие от несчастных прохожих на тротуарах, начинает представляться, что кто-то невидимый обнимает тебя за плечи, поглаживает легонько по щекам тыльной ладонью, укутывает в сновидения и оставляет до самого утра в мерной сонной гармонии. Без переживаний и тревог.       И весь этот флафф, конечно, ровно до того момента, пока утро не выдернет из теплой постельки и настойчиво не посоветует выдвинуть-таки свою задницу в университет. А там Юнги. А Юнги — гандон. И, блять, все по новой. Но уже минус одна надежда, потому что теперь-то ты точно знаешь, что у Мин Юнги мечты! чувства! иллюзии!, но, уже совершенно точно, не к тебе.       И комментатор чиминьей жизни гулко орет в свой микрофон, что минус одна надежда переходит к игроку из группы F, который как раз сейчас выслушивает с радостным видом трогательные попытки краснеющего всеми ушами Юнги обозначиться в его жизни. Игрока зовут Хосок, и, по уморительному стечению обстоятельств, кличка у него Хоуп.       Два прыжка от автобуса до магазина — плюс две мокрые штанины, ибо лужи никто не отменял. В магазине тепло, но сыро — от курток посетителей испаряются тоскливые напоминания о ливне за окном. Пачка скидочного печенья — в корзине, пачка дорогого черного чая с бергамотом — не забыть взять у кассы… До квартиры в два прыжка не доберешься, поэтому неподвижную тишину теплой прихожей рушит шумно отфыркивающийся от воды за пазухой Чимин. И пока одежда на сушилке красноречиво молчит о необходимости покупки зонта, Чимин ныряет с кружкой чая в привычный уютный световой круг от торшера, в долгожданное кресло, в ласковый плед.       Стук в дверь.       Юнги? Юнги!       Все те же два прыжка до двери, но за ней сразу как-то никого… Пока из шумных струй прямо на ворсистый коврик не шагает дико мокрое и ужасающе незнакомое существо. — Привет, — улыбается квадратный рот из-под черного капюшона. — Спасёшь меня из дождя?       И закрывает за собой дверь.       Вообще-то, хотелось бы объяснений. Или, хотя бы, как зовут. Но на кухонном стуле сидит все также крышесносно незнакомый парень и улыбчиво греет руки над зажженной конфоркой. — Такой дождь! — восклицает он. — Мне даже страшно стало! Показалось, что меня сейчас смоет с этой планеты. И твоя дверь была первой. Смешно было бы, если б попал в логово маньяка. У тебя же ведь не логово маньяка, нет?       Потенциальный маньяк в своем потенциальном логове сегодня взъерошен, в измятой домашней футболке, пижамных штанах и сиреневых тапочках с полуоторванными помпонами. То есть, грубо говоря, вряд ли. Впрочем, Чимин своего гостя разубеждать на всякий случай не торопится. Он вообще разговаривать не торопится — моргает ошарашенно и протягивает кружку с горячим чаем. — Спасибо! — квадратит улыбку гость и, наконец-то, представляется, — Ким Тэхён.       И вот как-то с ним легко. Потому что он смешной и сияющий. И одним своим присутствием растягивает уютный световой круг на всю комнату. — А ты смелый! — заявляет человек дождя и хлопает Чимина по коленке. — Впустил незнакомого человека… А вдруг я преступник? — Во-первых, меня как-то никто и не спрашивал… — прорезается, наконец, голос у Чимина. — А во-вторых, чего мне бояться? Грабить у меня нечего. Убивать меня не за что. Драться из ревности со мной некому.       И как-то все это очень грустно у него звучит.       Ким Тэхён шумный. Постоянно пальцами барабанит по столу, какую-то мелодию выстукивает. Что-то рассказывает, о чем-то спрашивает. Учит Чимина строить фонтаны из вермишелин. И говорит, что умеет вязать и играть на саксофоне. И, слава богу, не одновременно. Для чего Чимину вся эта информация — не говорит.       Потом спохватывается, сбегает в прихожую и возвращается с бутылкой виски в руках. — Совсем забыл! — и ставит на стол. — Напьемся давай что ли?       Через призму виски его улыбка видится еще более квадратной. Капли за окном кажутся невероятно сверкающими в свете фонарей. Шум дождя сливается в тягучую нежную мелодию, а сам Ким Тэхён просто сливается. С окружающей действительностью. Чимин чувствует в себе осознанную готовность решительно уснуть на столе. Но чувствовать, как неожиданно сильные руки поднимают его с табурета и несут в кровать — не готов. И думать об этом как-то неохота. И дождь, кстати, тоже советует, что не надо.