Тиам

— Иди к черту, Рэйкен! — взревел Лиам, тщетно пытаясь подавить Тео своей силой. — Меня достала твоя вечная ревность ко всему, что движется. Я живой человек, блядь, и хочу видится с друзьями! — Данбар быстро натягивал на себя куртку. — А поцелуи тоже входят в вашу дружбу? — злился Тео, хватая Лиама за рукава, не давая ему одеваться. — Что творится в твоей голове? — взвыл Лиам. — Я не целовался с Хэйден, это она поцеловала меня! И я, если ты не помнишь, оттолкнул ее от себя, — укоризненно смотрел на парня, дергая куртку из его рук, пока та не затрещала и не разошлась по швам. — Зашибись! Ты порвал последнюю мою куртку, — Лиам швырнул Тео в лицо половину, что держал в руке. — Нечего было тянуть! — возмутился Тео, стряхивая с себя ткань. — И какого черта? Ты все время уходишь, не говоришь куда, таскаешься черте где, — Лиам не слушая, пытался выйти из комнаты. — Да послушай же ты! — пытались схватить его. — Не хочу я ничего слушать! — рычал Данбар, отпихивая от себя химеру. — С друзьями гулять нельзя мне, а тебе можно! Это я должен ревновать, это вокруг тебя пол колледжа крутится. Даже учителей очаровываешь. — Да никого я не очаровываю! — Ага, ага, — не веря кивал Лиам головой, отпихивая от себя приставучие руки. — Меня ревнуешь, потому что сам по углам ходишь со всякими, пока я не вижу? Или думаешь я настолько дебил, что не чувствую каждый раз новой запах духов от тебя? Ха, да ты ведь даже не в курсе, с каким остервенением я застирываю твои вещи! — кричал волчонок, срывая дверь с петель открывая. — Так что, пошел ты, Теодор Рэйкен, я больше не хочу так! — и вырвался из их съемной квартирки. В ночь, в дождь. Студенческий городок не пестрел разнообразием, да и клуб в будни закрыт, потому выбраться пришлось за его пределы, чтобы хоть немного вздохнуть не чувствуя всех этих тошнотворных запахов и звуков. Каждый день, каждый хренов день за последние три месяца, Лиам сталкивался с одним и тем же. Рэйкен возвращался после занятий со счастливой улыбкой, пропахший дурацким запахом какой-то очередной девчонки, которую Лиам обязательно встретит на следующий день. И молчал. Это ведь колледж и, наверняка, его одногруппница или просто знакомая. Да кого ты обманываешь, Лиам! Нихрена не просто знакомая, просто знакомые не вешаются на шею так, что даже на следующий день остается запах! И они так загадочно-ласково не улыбаются! Данбар со всей силы врезал в первое попавшееся дерево, разодрав костяшки и содрав прилично коры. Он даже не заметил, как шлепал по лужам под раскаты грома. Вот бы так же можно было блокировать запах, но он был всюду. Лиам ощущал его всюду. В колледже, на улицах городка, в столовой, в магазинчиках. Везде, где был Рэйкен и всюду за ним тянулся флер женских духов. Еще бы, Лиам не сладкая девка, сисек не имеет, слюной не истекает, да и вообще, в курсе, какая же он сволочь. Идея вырваться в ночной клуб, не смотря на то, что он весь мокрый и безумно злой, как и выветрившееся из головы мысли, что он нихрена не умеет танцевать, перемешивались закипающей кровью в жилах. Его несло на звуки громкой музыки, скорее потому что там он смог бы заглушить собственные мысли. Жаль, что напиться не выйдет, если только он не найдет где-нибудь аконит. Но и не пришлось, слух оборотней, оказывается, весьма полезная и классная штука, если пользоваться этим в свое удовольствие. И Лиам воспользовался, вытряс у какого-то задохлика-торчка наркоту, всю, что у него была. Но в большей степени таблетки и порошки. Было даже плевать, что там конкретно, было лишь интересно, подействуют ли они. Да, слабые наркотики типа никотина не подействуют, применяемые анальгетики и опиумные тоже, как и алкоголь. А вот амфитамин был любопытен. Лиам никогда не пробовал даже травки и надо же с чего-то начинать, а так как он оборотень и простые средства на него не действует, пойдем с более тяжелой артиллерии. Решив не парится, он закинул пару таблеток амфитамина в рот (единственное, что из курса химии он помнил о тяжелых накротиках), запил все это дело каким-то коктейлем с дурным названием, и ринулся поближе к колонке, там громче музыка, там меньше слышно мысли. По началу ничего, коме взрыва энергии, подпитываемого собственными эмоциями, Лиам не ощущал. И он танцевал под заводной и, казалось, укуренный голос воколистки. Эта песня, как ничто лучше, описывало сейчас состояние Лиама и он танцевал. Взрывался вместе с ее голосом, блага, не подпевая, а то вся тусовка бы разбежалась. Битцы, которыми обложили музыку, врезались в голову, разливаясь по нервам, как тысячи ядерных взрывов. Перетекая из затаенного спокойствия, медленно закипая и снова взрываясь. Казалось его тело ему уже не принадлежало, им будто руководил голос этой далекой, но такой понимающей сейчас певичкой. Дергал за веревочки, намотанные на все его тело, где-то плавно натягивая, а где-то затягивая до боли. Только после того, как его чуть не стошнило, он понял, что это нихрена не певичка, а выжранный им амфитамин. Выбравшись из удушливого клуба, в который он попал лишь потому, что на охране стоял знакомый охранник с ночного магазина, Лиам сразу же рванул за угол, где проблевался. Казалось из него вылез даже вчерашний ужин, ибо выворачивало так, будто пытаются кишки через желудок наизнанку вывернуть. Еле передвигая ноги, выбрался из темного переулка, ковыляя ровно до ближайшего парка. Оттуда несло чистой водой и обезвоженный организм требовал ее с небывалой силой. Потому он шел не останавливаясь. *** Тео был зол. Он наворачивал круги по комнате, расшвыривая и раскидывая вещи по всей квартире. Но все равно руки не поднимались что-то разбить или сломать. Он с таким трудом покупал то, что понравилось бы волчонку. Чтобы его радовало. Темные шторы, потому что утреннее солнце слишком яркое; удобный диван, чтобы вместится вдвоем и можно было лежать, уставившись в телек; железная посуда, потому что у него руки из жопы, вечно что-то бьет. И лишь небольшая часть вещей Тео. Для личного пользования. Он все делал для него! И когда устроился на подработку в чертово кафе, где собирались все эти девахи и законное правило кафе — «фотографироваться разрешено», потому что каждая стенка там была с таким реалистичным фоном, будто побывал на улочках Парижа, Рима или Праги. И эти чертовы фраки, как униформа. Каждый раз Тео был нарасхват и больше играл декоративную роль, нежели полезную. Хорошо хоть платили не плохо. А деньги им были нужны, на одной стипендии не протянешь. Да и плата за коммуналку возросла. Как же его все это бесило сейчас! Будто он сам не знал, что от него каждый день несет этими полудурошными. Но злило больше то, что Лиам даже не подумал узнать, чем же он занимается. Сразу же воспринимал все в ключе «Тео-бабник», будто так хоть раз было! Черт возьми, они уже два года вместе, из них только три месяца в этой квартире и все стало рушится. Да на расстоянии было легче, чем сейчас! Видимо и их отношения разрушатся о быт. Если бы этот быт не усиливался их обонянием, слухом и даже зрением. Тео и сам частенько видел, как Лиам провожал до соседнего подъезда какую-то блядь, что висла на его шее, целовала в уголок губ и он так счастливо улыбался. Ворковали еще какое-то время у подъезда и только после этого гребанного поцелуя, расходились. И так почти каждый вечер, Тео знал, потому что гребанное чувство собственности сдавливало жвалами всю его благоразумность. «Але, Лиам! У нас окна во двор выходят и с пятого этажа все прекрасно видно!» каждый раз хотелось кричать химере, но он лишь запирал это в себе и даже находил в себе силы целовать его при встрече. И где справедливость? Он устроил скандал, обиделся, впрямую назвав Тео изменником и свалив в неизвестном направлении. — Заебало! — выругался Тео, схватил свою куртку и рванул на улицу. Дома находится трудно. Все пахнет им, их близостью. В какой-то момент, месяца полтора назад, Тео даже стало казаться, что их запахи уже не разделимы. Но какого хуя все пошло прахом, стоило Рэйкену сменить работу на более удобную для учебы и проведения времени с ним? Вот и старайся после этого! Он воткнул наушники в уши, врубив музыку громче, сдерживая свои порывы рычать под ударные рифы во все горло. Никогда в жизни еще он не хотел так уединения или местечка, где его никто и никогда не услышал бы, чтобы рычать до хрипоты. С волками такое не проходит, они услышать, пусть он хоть немного зарычит. Пусть немного поднимет голос на пару актов выше. И все услышат. Даже МакКолл на другом стороне штата. И это злило до трясучки. Да не все ли равно?! И он, добежав до парка на другом конце города, даже особо не устав, вылетел на открытую полянку, наверно, любимое местечко местных отдыхающий, стал со всей силы рычать, горланил так, что в горле засвербело. Но не переставал, рычал и рычал, вторя так хорошо отзывающиеся в его душе слова: I hate you when you’re gone, I hate you turn me on, I hate the way I need you when, I don’t know where you are, I love it even more, When I find you on the floor, I know you think you hate me, But I will always hate you more. Пока сквозь собственный рык не услышал совсем тихий скул. Его скул! И уже было плевать на себя, на свои чувства, на то, что он думает. Лиаму было плохо и Тео было плевать, как больно сейчас ему самому. Срываясь, теряя по дороге телефон (похуй, потом новый купит), он сдирал с рук кожу, когда цеплялся ими за что-то, спотыкался, падал и бежал туда, где был Лиам — в другом конце города. Нашел. Обездвиженная тушка парня лежала на скамейке, поскуливая и бормоча что-то невнятное. Рядом с ним сидела какая-то девушка. Снова накатила злость. — Кто ты? — прорычал Тео, напугав девчушку. — Полли, я проходила мимо, а тут он, — дрожа отозвалась та, отстраняясь от Данбара. — Я лишь помогла ему лечь на скамью, — она боялась, но не врала. Это Тео мог сказать наверняка. Выдохнув и уняв злость, он поблагодарил девушку, подхватил волчонка и потащил его домой. По дороге зайдя в ночник и прихватив пару бутылок минералки. Благо хоть кошелек не потерял. Плюс набрал кучу аромосвечей, они должны были сбить любые запахи в квартире. Лиам пришел в себя после того, как Тео уже переодел его и пытался приготовить что-то легко усвояемое. Он старше, он должен быть умнее, он должен быть терпеливее, повторял себе нарезая овощи и скидывая их в сотейник. — Знаешь, — не оборачиваясь к нему, Тео поставил чайник, слышал, что стук сердца участился, а значит, проснулся. — Я конечно та еще мразь, дрянь и прочее, — брезгливо поморщился от себя самого, помешивая овощи в сотейнике. — Но ни разу не дал повода для ревности. Да, от меня все время пахнет чужими духами, но я работаю… Блядь, звучит, как оправдание, — криво усмехнулся, скорее от безысходности ситуации. — В общем, вокруг нас всегда будет кто-то, даже та девчонка из соседнего подъезда, что целует тебя в уголок губ. Ты хоть представляешь, сколько раз я хотел стереть следы ее поцелуев? — он горько улыбался, стоя у плиты и держась рукой за нагретую сковороду, даже не чувствуя, как кожа начинает сгорать. — Я смирился, со всем смирился, — убрал сковороду, понимая, что не сможет доготовить и придется есть просто рис. — И больше не намерен держать тебя. Хочешь уйти, уходи, — он взял миску с рисом для Лиама и чашку с чаем, который быстро навел, как он любит, больше заварки и поменьше сахара, подошел к уже сидящему на диване волчонку, поставил все на столик. — Тео, — Лиам коснулся его обожжённой руки. — Ешь, — вырвался, скрываясь в спальне. — Завтра на учебу и мне еще на работу, так что, я спать, — усталость навалилась адская. Будто он сам в одиночку тащит хренов небесный шарик вокруг солнца. Быстро ополоснувшись в душе, он закинул вещи в стиралку и не расстилая постель, завалился спать. Подушка пахла Лиамом, одеяло, казалось, хранило его тепло. И все это было настолько родным и близким, что было уже неотделимо от него самого. И засыпал спокойным сном он только в этой кровати, с трудом представляя, как будет засыпать без него. Даже сейчас, желая уснуть, ему хотелось обнять его со спины, прижать к себе и зарыться носом в его затылок, вдыхая его аромат. За дверью послышались шаги, скрип петель и тихие шаги Лиама. Он обошел кровать, тихонько сел на край, словно прокрадывался. Лег ниже подушек, ему явно было плохо, Тео будто чувствовал, что его организм борется с каким-то ядом, и робко коснулся ноги Рэйкена. Не встретив препятствий, тихонько подлез поближе, обхватывая Тео за бедра и прижавшись носом к животу. Так он сделал один единственный раз, когда они впервые и единожды сильно поругались. Но тогда истерио Тео, потому что Лиам решил разворотить прошлое, которое Рэйкен похоронил вместе со старой жизнью. И это своего рода, как извинение, но без слов. Обнимая его вот так, для альфы, словно преклонение перед ним, перед Теодором Рейкеном, безродной омегой. Тогда это казалось чем-то волшебным, сейчас унижением. Он омега, без стаи, без семьи, а перед ним на коленях, фактически, стоит альфа. — Я не хочу без тебя, — выдал Данбар, когда Тео попытался выкарабкаться из его объятий, лишь сильнее прижимаясь. — Не представляю, что буду делать без тебя, — терся носом о живот химеры, жадно вдыхая его аромат. Дыхание щекотало кожу, руки обжигали, все тело покрывалось мурашками и горело, словно его обдувают горячим ветром со всех стороны, пытаясь выбить испарину. — Лиам, — тщетно пытался оторвать от себя мальчишку, который давно не мальчишка. Ему уж восемнадцать, а все такой же балованный распиздяй. Альфа из него, к слову, тоже так себе, пока все не принимает серьезный поворот. А до тех пор советуется со Скоттом больше, чем со своими друзьями. В общем, та еще беда на голову Теодора Рэйкена. — Нет! — воскликнул парень, ее сильнее впившись. — Послушай, а потом делай, что хочешь. Просто послушай, пожалуйста, — взмолился Данбар и Тео согласился, потому что, это ведь все еще его Лиам. — Когда я лежал там, на улице, я все пытался представить, как могло быть, не встреть я тебя вообще или разойдись мы после победы над Монро, — он стал дышать ровнее и чуть ослабил хватку, от которой кости грозили сломаться. — И не смог. Не смог представить ни одного дня! В голове мелькали лишь смазанные картинки, как я жил до тебя, Скотта и всего этого волчьего мира. Пусть это избито, звучит фальшиво, но Тео, я не смогу без тебя. Просто не хочу! — Лиам предпринял попытку привстать и взглянуть в глаза возлюбленного. — Ты моя семья, Теодор Рэйкен, потому что друзья останутся за дверью этой спальни, а ты будешь здесь. Ты всегда будешь здесь и я буду ждать тебя. Черт, да я убить готов, лишь бы ты был рядом со мной здесь и сейчас! — его глаза горели уверенностью, на лице крупной росписью вина, а сердце в груди бьется так ровно быстро, волнительно, неуверенно, страшась отвержения. Нельзя сказать, что Рэйкену не нравится слышать это. Скорее, наоборот, он всегда хотел знать, что же он значит для этого мальчишки. Просто потому, что до этого они никогда не обнажали друг перед другом души. И о любви не говорили. Даже в прошлый раз они так и уснули, потому что Лиам не может сказать слово «прости», а Тео просто извиняться. А сейчас Лиам словно признался в любви. — Никого не надо убивать, — тихо произнес Тео, коснувшись ладонью щеки, которую тут же крепко прижали. Они смотрели друг другу в глаза, Тео кусал губы, не зная, что еще должен сказать, а Лиам просто смотрел на него. Смотрел, будто хотел охватить сразу всего, губы, кончик носа, переносицу, скулы, брови, даже ресницы. И этот взгляд ласкал, мягко очерчивал каждый изгиб или выпуклость его тела, подмечая каждую мельчайшую деталь. А Тео все кусал губы и тонул в этих искрящихся глазах. Только сейчас до Рэйкена дошло, что Лиам ни разу, до сегодня, не пользовался своей силой альфы. Даже в мелких спорах или когда ему очень уж хотелось чего-то, а Тео не разрешал. Данбар ни разу за эти два года не пытался подавлять Тео. — Можно поцеловать тебя? — тихо-тихо шепчет Лиам, заглядывая в глаза с такой надеждой, таким желанием. Рэйкен криво улыбнулся и кивнул. Волчонок подполз поближе, мягко касаясь губами подбородка, словно Тео запустил его в бутон тюльпана, носом терся о щеку, щекоча и лишь после поднялся к губам, все так же нежно и плавно прихватывая своими. Слегка оттянул впившись зубами, натягивая и грозя прокусить, но тут же отпускал и зализывал своим длинным и, как перо, щекотливым влажным языком. Но не переходил грани между нежностью и грубостью, стараясь балансировать. Игривые покусывания, попытки схватить чужой язык зубами, целенаправленное желание оказаться в плену чужих губ. От каждого нового прикосновения в мыслях все путалось и оставалось лишь острое ощущение властных губ будоражащих внутри нежностью, скользкого языка легко дергающего за нервные струны возбуждения, грубых зубов натягивающих все тело, заставляя замирать в ожидании. Сердце щемило нежностью и лаской и для обоих уже не существовало ничего вокруг, только эти прикосновения, только они. Моральное раздражение от скандала плавно переходило в физическое, выявляясь в лице мурашек со срывающимся попытками вздохнуть. Скользнувшая рука под майку по боку, заставила Тео немного дернуться, напрягая мышцы живота, пуская новый хоровод мурашек и дергая ту самую струну внутри него, что поддавалась только этим рукам, позволяя играть с собой, расслабляя и натягивая, отдаваясь во всем теле эхом звучащего рифа мелодий. Сжавшиеся пальцы на талии — очередная нота и кожа готова расплавится под этими руками, впустив внутрь, чтобы эти жадные пальцы, наконец, дотянулись до той струны и сыграли настоящую мелодию. Даже выпушенные когти не расцарапывали в кровь, а скользили по коже, расслабляя и возбуждая каждое нервное окончание на коже, от чего последующее прикосновение ладони казалось еще нежнее, будто скользит по атлАсу. Поцелуй прерывался попытками Тео рассмеяться, он невесомо хихикал, замечая, как кайфует от этого Лиам. И волчонок не останавливался, покрывая затопляющими нежностью поцелуями лицо, бороздя коготками его спину, напрягая каждый мускул в его теле и тут же даруя расслабление, рисуя мурашками по телу невидимые до селе узоры, словно мороз решил удивить всех в середине июля. И когда Тео откинулся на подушку головой, пытаясь сдержать очередной смешок, Лиам крепко обхватил его за талию и буквально уложил на себя, впиваясь в кадык жадным поцелуем, что грозил бы остаться ярким синяком, не будь у них такой регенерации, пока руками заставлял его дрожать от щекотливого удовольствия всем телом. — Ох, Лиам, — вздохнул Тео, впервые кайфуя от таких ласк, пускающих нестройные хороводы мурашек разбегающиеся от пальцев, к позвонку, поднимаясь вверх и пропадая под горячими губами. Грубые, поглощающие или нежные, затопляющие лаской обычно, сейчас держали на грани чего-то среднего между всем тем, что дарует удовольствие обоим. — Простишь меня? — оторвался от шеи Рэйкена, снова затапливая своим взглядом, которому невозможно отказать, ведь когда на вас смотрят с таким поглощающим желанием, будешь готов на все ради этого взгляда. — Только если не остановишься, — нагло улыбается Тео, прильнув к ушку волчонка, слегка покусывая и обсасывая чувствительный кончик. Данбару всегда нравилось, как Тео это делает. Сначала слегка прикусывает, тут же проходясь языком по следам зубов, снова прикусывая и подсасывая. Уши волчонка краснеют от прилива крови, а дыхание чутка замедляется, углубляясь. И финальным эйфорическим пиком чувствительных ушек, становится медленный выдох Тео на обслюнявленную и разгоряченную плоть. Химере нравилось, как от этого плыл Лиам, и часто делал это перед тем, как мальчишка кончит. И Данбар не останавливается. Подхватывает химеру под зад, садится с ним на коленях, целует. Обдавая и нежностью, и лаской, и грубо проводя зубами по ключицам или плечам. Все еще пуская хоровод мурашек по телу. Одежду прочь, стянуть майку, задирая ее с боков, не разрывая контакта с кожей, пройдясь по подмышкам, предплечьям, чуть сжимая пальцы и совсем невесомо царапая кожу, без крови, лишь для напряжения общей чувствительности. Скинуть мешающую ткань куда-то за спину, сплетаясь пальцами. Лиам заводит руки химеры, не отпуская, ему за спину, не давая тем самым вырваться и выгнуться обратно, потому что Данбар фактически согнул его в спине не в слишком удобной позе. Дискомфорт тела компенсируется скользящим дыханием по груди химеры, заставляя того искусывать губы в удовольствии. Тео сдался, на милость этих рук, на грубость губ. Ощущая так ярко каждое прикосновение, тихо хихикая, когда очередное дыхание пускает мурашки или щекочет кожу, сводя мышцы в тугой узел и быстро расслабляет, словно по всему телу проходятся перья, влажные, но такие приятные. Когти отпускают пальцы и поочередно скользят по позвонку, до шеи, придерживая готовое обрушится на кровать в сладостной истоме тело. И Лиам опускает его, тут же нависая сверху. Теперь грубые пальцы переходят на грудь и живот. Тео так не хочет, чтобы это заканчивалось, чтобы он никогда не останавливался, лишь бы оставаться в этой невыносимой эйфории. Волчонок опускается по его груди, оставляя во всех возможных местах торса пылкие поцелуи. Прихватывает зубами кожу и не отпуская скользит, пока плоть не выскользнет, снова кусая. Острые пальцы стягивают с него боксеры, оставляя на бедрах легкие подтеки, что тут же затягиваются. Жгучие губы спускаются все ниже и Тео сжимает пальцами простынь, вытягиваясь струной под этим палящим зноем. Легкое касание губ нагревающейся плоти и со всего тело кровь устремляется за этими сжигающими остатки злости поцелуями. Но Лиам не спешит давать Тео разрядку, дразнит, напрягая все его тело, играясь на нервных струнах, возбуждая и блаженствуя от его тихо рычащих стонов. Звуки, запахи, сейчас было уже ничего не важно, все сосредотачивалось на тесных и таких шелковых губ, шершавом языке и опаляющей глубине рта, что вбирают в себя, выпуская лишь на мгновение, стараясь быть сразу на всем члене Рэйкена. Плавные и мерные движения, обрывают шипящие стоны, когда нечаянно, а может и нет, касаются зубами, снова тесно сминая и ускоряясь. Тео впился пальцами в его волосы на затылке. Мальчишка оставил только челку чуть длиннее, как когда-то ходил химера, и эта челка щекотала пах, придавая яркости ощущениям. Немного неумелый, но старательный Лиам продолжал позволяя химере двигаться в любимом ритме, пока Тео не излился в его глотку. И вот тут Рэйкен был удивлен куда больше, потому что Лиам, смотря в затуманенные экстазом глаза, запустил свои пальцы в рот, измазывая в слюне и сперме. Свободной рукой приподнял ногу Тео, впиваясь в нежную ткань кожи зубами, все еще держа остатки семени во рту, запуская обслюнявленные пальцы в тугое колечко. Массируя и просясь внутрь. Глубокий вдох и медленный выдох — попытка Тео расслабить тело, унять сладостную дрожь, и красочное ощущение проникновения. Один палец исследует стенки кишечника, проникая глубже и размазывая по телу изнутри новую волну возбуждения. Рэйкен никогда особо чувствительным в таких местах не был. Это волчонку нравится, когда Тео трахает его, выбивая из легких воздух. Но сейчас… Тео хотелось его поцеловать, впиться безжалостным поцелуем, лишь бы перестать искусывать пальцы и губы в кровь, в тщетных попытках сдержать услаждающие слух волчонка стоны. Яркая вспышка в глазах сменялась туманящей темнотой и снова взрываясь во всем теле. Когда пальцы Лиама сменились его пенисом, Тео не заметил, лишь осознал это, когда его губ коснулись влажные губы мальчишки, размазывая по укусам слюну и семя, заставляя все это пить, как самый сладкий нектар. И Тео пил, размазывал по губам, щекам, соскальзывая в плотных телесных движениях, обхватывая его руками и извиваясь змеей, когда по всему телу приятным разрывающим током, от соприкосновения с пульсирующей точкой внутри, растекалось бешенное удовольствие. — Быстрее, — взмолился Рэйкен начиная изнывать от мучительно-медленных движений, размывая последние грани реальности. И Лиам ускорялся, из последний сил стараясь доставить удовольствие ему в первую очередь, а не себе. Получилось или нет, не знал, но продолжал так, как стонал Тео. И тело взмывало до пика сладострастия, грозя разбить их о камни внизу, но это явно того стоило. В груди гулким эхом отдавалось сердцебиение волчонка, дыхание опаляло кожу, поцелуи сводили с ума, а буря внутри разносила в клочья, стараясь вырваться из тесного тела. Сорвавшееся дрожью с губ имя, протяжный рык и тяжелое пыхтение обоих. *** Лиам никогда особо счастливым себя не чувствовал. Все казалось таким обыденным, таким привычным. Вплоть до этой их ссоры. Вплоть до глупой ревности. Ведь действительно, ни один из них и помыслить не мог в сторону от. От улыбки, даруемой по утрам, заряжающей на весь день; от легкого касания холодных ног к спине, в попытке разбудить соню Лиама; от вечерней усталости после работы и учебы, когда они не парясь с ужином, заказывали пиццу и нежились в объятиях друг друга перед телевизором или прослушивая музыку. Чаще что-то спокойное, что-то мелодичное. Или накрывающей их страсти, когда Лиам совсем случайно оставлял приоткрытой дверь ванной и намыливался. Или же Тео, так игриво целующий его в шею под ушком, прихватывая зубами венку, что дрожит от одного его дыхания, пока они стоят в заполняющей толпе магазина. И только после того, как валялся там, в парке, пытаясь обдумать всю свою жизнь, представляя ее без Тео, осознал, как же счастлив. Как рад, что у него есть эта несносная химера, убийца в прошлом, самый замечательный парень в настоящем. И впервые Лиам был благодарен всему, что с ними случилось. Войне с охотниками, Монро показавшей, каково это терять, Докторам. Всем! Даже сестре Тео он был безмерно благодарен, что сейчас у него есть Теодор Рэйкен. Его Теодор Рэйкен. Его Тео! Усталые, потные, но счастливые, Лиам слышал, как отдается эхом его сердце в груди, они лежали в обнимку под пленом уютных подушек и одеяла. И Данбар не хотел засыпать, он старался окутать любимого всем своим теплом, любуясь его расслабленным лицом с невесомой улыбкой на губах. — Не спится? — приоткрыл один глаз, взглянув на волчонка. — Нет, — в груди все сжималось от нежности и любви. Счастья заполняющего его до краев. Он поцеловал его в уголок губ, где таилась его сладкая улыбка. — Просто… — на мгновение замялся, не зная, поймет ли, сможет ли осознать весь смысл одного единственного слова, в которое Лиам вложил всего себя. Тео открыл глаза, слушая и в голубых океанах отражался только Данбар. Лиам чувствовал, как ласков и счастлив, но напряжен этот взгляд. Волчонок снова прильнул к его губам. — Я люблю тебя, — тихо-тихо выдохнул в его губы, не отрывая взгляда от удивленных, но заплывающих еще большим счастьем глаз. — Мой Теодор Рэйкен, — и углубляет поцелуй, оставляя его воздушным и парящим на волнах этого безбрежного океана. Тео прижимает его к себе сильнее, целует, пока организм настойчиво не требует воздуха, отстраняясь лишь чтобы взглянуть в его глаза еще раз. — Мой волчонок, — обычно едкое, сейчас звучит непередаваемо нежно. И все напряжение, неуверенности друг в друге за два-то года, улетучивается. Они до утра нежатся в объятиях друг друга, засыпая и проснувшись рядом, впервые действительно рядом. Теперь Лиам был уверен, что он переживет все, если рядом будет Тео, а Теодор разорвет все преграды, лишь бы Лиам оставался с ним. Потому что, друзья, стая, все это остается за дверью этой спальни, где находятся только они, вдвоем.