Дилемма предателя

      Смерть всегда находится рядом с человеком. Она постоянно кружит возле, то подходя поближе, то отлетая прочь. И никогда не знаешь, в какой момент она протянет к тебе свои жуткие когтистые лапы, чтобы крепко-крепко схватить за шкирку и утянуть за собой в преисподнюю. И это может произойти в любой момент, когда ты не будешь этого ожидать. И от рук того, от кого ты уже почти что не ждёшь удара в спину.       Крыша высотного здания. Дождь, залитая водой площадка, грязно-серое тёмное небо. Где-то далеко внизу, почти растворившись во влажной дымке и стене ливня, лежит бесконечный мир безликих серых строений. И в ушах, заглушая даже шум падающих с неба капель, звучит звон колоколов. Медленный, торжественный, эхом отдающийся в ушах. И такой угнетающий.       Руки засунуты в карманы джинсов, спина, как обычно, согнута. Одежда уже давно промокла насквозь, длинные чёрные волосы тоже, сосульками повиснув вдоль бледного бескровного лица. Да только Рюдзаки сейчас почему-то не чувствует холода. Тёмные глаза бездумно смотрят вверх, на затянувшие небо густые тучи. Всё слишком просто и понятно. И так пусто внутри.       — Ты что там делаешь, Рюдзаки?       Нервный голос Лайта почти что тонет в шуме усиливающегося ливня и ветра, завывающего на крыше. Рюдзаки медленно поворачивает голову на звук, рассматривая того, с кем ещё недавно был скован одной цепью и проводил рядом сутки напролёт; наблюдает, как парень морщится, пытаясь закрыть лицо от летящих прямо в него брызг. Ветер колыхает его длинные рыжеватые волосы, неаккуратно бросая шелковистые пряди на глаза, приподнимает края накинутой на футболку расстёгнутой белой рубашки. Губы шевелятся, он явно продолжает что-то говорить, но его уже совсем не слышно. Детектив, наклонившись, прикладывает к уху ладонь ребром, характерным жестом показывая, что совсем не различает слов. Он видит, как Лайт слегка поджимает губы, буквально на мгновение, но этой секунды хватает, чтобы заметить раздражение. И с каких это пор выдержанный Лайт позволяет себе такую вольность? Это странно.       Парень медленно, продолжая закрываться от ветра и дождя, подходит ближе. Расстояние между ними спустя секунды становится менее полуметра, а ощущается, как огромная пропасть, у которой нет ни дна, ни второго края. Впрочем, а разве когда-то было иначе? Между ними всегда была пропасть, с самого первого дня знакомства, даже когда они, опьянённые чувствами и скованные наручниками, спали в одной кровати.       — Что ты здесь делаешь под таким дождём, Рюдзаки? Простудишься ведь, — в голосе проскальзывает беспокойство, но оно слишком очевидное, чтобы можно было принять его за искреннее.       — Да так, — Рюдзаки тихо вздыхает и вновь обращает пустой взгляд в небо, словно надеясь найти там ответы на все волнующие его уже столько времени вопросы. — Ничего такого, на чём стоило бы заострять внимание. Я просто стоял и слушал звон колокола. Слышишь его?       — Звон? — недоуменно повторяет Лайт, хлопая глазами.       — Ну да. Он сегодня гораздо громче обычного, — задумчиво тянет детектив.       Пауза. Лайт прислушивается и, наклонив набок голову, с немалым изумлением глядит на парня.       — Но я ничего не слышу... — он слегка щурит глаза.       — Неужели?.. — голос едва не срывается, став совсем уж мрачным и бесцветным. — Он же звонит, не переставая, никак не могу выбросить это из головы. Наверное, в церкви сегодня свадьба... Или же...       — Да что ты несёшь, Рюдзаки? — раздражённо спрашивает Лайт, отняв наконец от лица руку. Всё равно он уже весь промок до нитки, да и капли, попадающие в глаза, уже перестали так раздражать, стали почти делом привычным. Рюдзаки поворачивает к нему бледное лицо, и чуть ли не впервые в жизни в тёмных глазах видна самая настоящая растерянность. — Хватит уже болтать глупости, пойдём вниз!       Смешно это даже, наблюдать, как Лайт, сохраняя своё обычное серьёзное, почти что злое выражение лица, пытается проявлять заботу. Странное с ним что-то происходит после поимки третьего Киры. Точно так же, как тогда, в тюрьме. Так же внезапно, как в ту ночь в секунду появился влажный блеск в его светло-карих глазах, после чего он и заговорил о своей невиновности с особым рвением, хотя до этого в основном просто отмалчивался с отсутствующим видом, огрызался только время от времени, так и теперь этот заветный огонёк, делавший глаза живыми, опять погас. У них словно даже как-то разрез поменялся, глаза стали более узкими, сощуренными. Это уже не тот Лайт, который заливался краской и смущённо отводил в сторону взгляд, когда Рюдзаки по ночам и в те редкие моменты, в которые в комнате отключались камеры и в которые никто за ними не наблюдал, целовал его, пропуская сквозь тонкие пальцы длинные мягкие волосы. Это кто-то другой. Чужой, незнакомый. И пугающий. Хотя ведёт себя вроде бы как обычно.       — Прости, — Рюдзаки опускает взгляд и отворачивается прочь, как-то съёжившись и втянув голову в плечи. — Всё, что я сказал, было придумано на ходу. Так что, пожалуйста, не бери в голову. Я часто несу какую-то чушь...       Лайт прикусывает губу.       — Вот уж действительно. Ты и впрямь то и дело болтаешь всякую ерунду, — хмыкает он спустя пару секунд, улыбнувшись самым краешком рта. Но улыбка почему-то выглядит злой, больше смахивающей на оскал. — Если тебя каждый раз всерьёз воспринимать, то с ума сойти можно. И мне это известно лучше, чем кому-либо.       — Да. Всё именно так, Лайт.       Что происходит, когда встречаются лицом к лицу два одиночества, и при этом каждое из них непременно подозревает другое в чём-то нехорошем? Это же очевидно — они начинают общаться, стараясь создать в глазах окружающих видимость друзей и одновременно надеясь на то, что кто-то один непременно в чём-нибудь проколется.       «Дружеские» партии в теннис и «дружеские» же посиделки в кафе с глубокими разговорами и решениями сложных задач с самого начала стали в своём роде странной традицией. Эти двое так не похожи. Один такой ухоженный, домашний, с иголочки одетый и причёсанный, второй же взъерошенный, в помятых джинсах и белой кофте, бледный и с огромными синяками под глазами, эксцентрик. Один постоянно пьёт зелёный чай без сахара, второй — сладкий чёрный кофе, заедая его маленькими шоколадными конфетками или пирожными. Один сидит вполне по-нормальному, откинувшись на спинку мягкого диванчика, положив ногу на ногу, второй — прижав к себе коленки и постоянно грызя ноготь на большом пальце. И единственное, в чём они схожи и что только их объединяет — оба необычайно умны и мечтают поймать друг друга, каждый непременно хочет переиграть другого, первым выяснив настоящую личность.       — Ты ведь всё ещё подозреваешь, что я Кира? — Лайт, усмехаясь, прихлёбывает дымящийся чай. — Самому не надоело ещё эти бесконечные проверки устраивать?       — Не надоело, — невозмутимо отзывается Рюдзаки, разворачивая очередную маленькую конфетку. — Я не прекращу их, пока не буду окончательно уверен в том, что ты не при делах…       — Или пока не докажешь обратное, — Лайт посмеивается, опустив длинные ресницы. — Только и то, и другое сделать будет примерно одинаково трудно. Если не секрет, какая у тебя сейчас вероятность того, что я являюсь Кирой?       — Семь процентов.       — Насколько я понимаю, когда ты говоришь, что уверен в чём-либо на какое-то количество процентов, пусть даже на один — это значит, что на самом деле ты в этом уверен на все сто.       — Ты дьявол, Ягами Лайт.       И опять этот весёлый непринуждённый смех, в котором, тем не менее, проскальзывают отголоски чего-то злого. Рюдзаки невольно думает, что улыбаться Лайту идёт гораздо больше, чем быть вечно нахмуренным, сверхсерьёзным и на чём-то сосредоточенным. Иногда кажется, что в голове у этого пай-мальчика бродят такие тёмные мысли, что любой маньяк ужаснётся, если их прочитает. И вообще, хорошо воспитанные мальчики-отличники, ходячие идеалы вроде Лайта — самые опасные люди. Они умеют ловко прятать свои настоящие желания и размышления, какими бы грязными эти помыслы ни были, за приветливой улыбкой, и ты им веришь, потому что уличить во вранье ну никак не получится, даже если ты уверен, что тебе лгут.       Он такой красивый. Прекрасный той холодной и гордой красотой, которая неминуемо привлекает людей. Привлекает и губит. Рюдзаки отметил это, ещё когда наблюдал за ним по камерам, тайком установленным в доме. Даже совершенно неожиданно для себя самого слегка заревновал, когда увидел, как парень увлечённо разглядывает эротические журналы, и вздохнул с облегчением, поняв, что это лишь попытка показать, что в комнате есть нечто такое, что лучше прятать даже от родных, и что именно поэтому Лайт следит, бывает ли кто-то там в его отсутствие, при помощи небольшой ловушки — он подсовывает в щель между косяком и дверью маленькую бумажку, которую не каждый заметит и которая непременно вылетит, если, не вынув её, открыть створку. Способ древний, как мир, но гениальный в своей простоте, хотя и далеко не каждый школьник до подобного додумается. Именно с того момента у Рюдзаки появилось весьма навязчивое желание познакомиться с сыном шефа полиции лично. Но подозрения его никуда не деваются, хотя ему и самому уже хотелось бы избавиться от них, чтобы спокойно позволить Лайту помочь вести расследование дела Киры. Как говорится, одна слишком умная голова — хорошо, а две-то лучше, ведь будь ты даже самым одарённым человеком на свете, необходимо, чтобы был кто-то, кто сумел бы подтвердить твои выводы, а то могут и не поверить. Почему же Рюдзаки не мог избавиться от своих подозрений, хотя он наблюдал за парнем сутки напролёт и видел, что тот не делал ничего странного? Да просто слишком уж он идеальный, этот Ягами Лайт. Настолько, что это невольно настораживает, просто ангел во плоти. Чересчур безупречное алиби рождает даже ещё большие подозрения.       — Ну, «дьявол» — это уж слишком, — отсмеявшись, заявляет Лайт.       — Просто ты первый, кто догадался о моей системе вероятности… — немного округлив глаза, поясняет Рюдзаки.       — Это было несложно. Физически невозможно в секунду вычислить вероятность чего-либо с точностью до сотой процента, — Лайт, усмехнувшись, подпирает рукой голову, легонько похлопывая себя по щекам подушечками пальцев. — Думаю, эта задача непосильна даже для величайшего в мире детектива. И если ты говоришь, что хоть какая-то процентная вероятность есть — значит, ты уверен, что прав.       Необычайно острый ум. Такого и впрямь будет трудно на чём-либо подловить и доказать, что он Кира, даже если он им и в самом деле является. Лайт явно продумывает каждый свой шаг так, что вряд ли где-нибудь оступится.       — Ну, тогда вот тебе следующая задачка, — Рюдзаки невольно улыбается, сложив на коленях руки с выступающими под тонкой белой кожей синими венами. — Как думаешь, почему я, будучи почти уверенным в том, что ты Кира, тем не менее хочу привлечь тебя к расследованию?       — Ещё проще, — Лайт опять берётся за чашку, придерживая её за ручку тонкими длинными пальцами. — Помощь умного человека никогда не помешает, а ты при этом сможешь присматривать за мной, не отвлекаясь от основного дела и ожидая, когда я, если являюсь Кирой, оступлюсь и выдам себя. Угадал?       — В точку… — медленно проговаривает Рюдзаки и ерошит ладонью густые чёрные волосы.       — И чем больше я умничаю, тем сильнее ты меня подозреваешь, — с усмешкой продолжает Лайт, наклонив набок голову и сдув с носа пушистую рыжую чёлку.       — И тем сильнее мне хочется, чтобы ты вёл это расследование вместе со мной.       И совершенно неожиданно даже для себя самого Рюдзаки, резко вытянувшись вперёд, прикладывается к его губам, в секунду перехватив руку, держащую за ручку чашку, и отведя её чуть в сторону.       — М?! — к щекам мигом приливает кровь, глаза расширяются, Лайт дёргается и пытается податься назад, но дальше уже некуда, он упирается спиной в спинку дивана. Зажмурившись, он со всей силы давит свободной рукой на плечо Рюдзаки, пытаясь оттолкнуть. Но тот, выглядящий таким худым, на самом деле оказывается словно вырезанным из цельного куска железа — он вовсе не собирается так просто отпускать парня. Прихватывает его губы, то верхнюю, то нижнюю, сжимает своими, облизывает кончиком языка, пока что не рискуя углублять. И неохотно подаётся назад только когда ставший краснее огнетушителя Лайт начинает шумно вдыхать через нос, показывая, что ему не хватает воздуха.       — Зачем ты это сделал?!       — Захотелось…       — Но ведь… То же самое можно сказать и о тебе, — руки, спрятанные в карманы джинсов, невольно сжимаются в кулаки, Рюдзаки наблюдает, как расширяются глаза парня.       — О чём ты? — в голосе так и звенит нешуточное напряжение.       Лёгкая ухмылка трогает бледные, уже почти посиневшие от холода губы.       — Разве за всё время с нашего знакомства ты был хоть раз абсолютно честен со мной, Лайт? Где-нибудь, кроме как в постели?       Глаза в глаза. И ни один не желает отводить взгляд первым, наоборот, словно намеревается пробурить собеседника насквозь. Чёрные, как обычно, непроницаемые, смотрят в лихорадочно заблестевшие светло-карие. Пожалуй, разговоры про постель — это единственное, чем сейчас можно прошибить Лайта и заставить его покраснеть.       — Да что с тобой сегодня такое, Рюдзаки? Что за странные вопросы?       — Ты можешь просто ответить? — Рюдзаки щурит глаза.       Лайт только недоуменно хлопает ресницами. Что за гнетущая атмосфера? Рюдзаки словно предчувствует, что его ждёт в случае, если им позволят проверить действие правила тринадцати дней. Иначе почему же у него такой потерянный вид, с застывшим на лице почти без красок выражением полнейшей безысходности?       — Ты это к чему, Рюдзаки? — он морщится. — Конечно, я не всегда бываю правдив, однако разве кто-то сможет прожить всю жизнь, говоря одну лишь только правду? Люди не настолько идеальны, всем приходится время от времени обманывать. Но я точно знаю одно: я никогда не стану врать, чтобы намеренно кому-то навредить. И потом, зачем мне лгать тебе, Рюдзаки? Ты, по-моему, уже так изучил моё лицо, что по тому, как я бровью дёргаю, можешь сказать, вру я или говорю искренне, и попасть с первого раза в точку. Вот мой ответ.       Опять на пару мгновений повисает гнетущее молчание, нарушаемое только шумом дождя и гулом усиливающегося ветра. И можно буквально кожей чувствовать нарастающее напряжение. Между ними вот-вот что-то сломается.       Рюдзаки улыбается, отведя от него взгляд и опять подняв его куда-то в затянутое чёрными тучами небо.       — Именно такой ответ я от тебя и ожидал.       — Значит, второй Кира. Ну только этого ещё не хватало, с одним-то никак не справиться…       Лайт, сложив руки под грудью, изо всех сил старается изобразить самое что ни на есть равнодушное выражение лица, но сам чувствует, насколько трудно ему это удаётся. Он злится, злится так, что едва может держать себя в руках. Этот ублюдок, кем бы он ни был, своими дурацкими действиями на раз-два испортил всю наработанную Кирой репутацию. Если он будет продолжать в том же духе, его очень быстро поймают и узнают про тетрадь, а там уже будет недалеко и до выхода на настоящего карателя преступников. Сказать, что Лайт нервничает — значит, не сказать ничего вообще.       Главное теперь — не показать этой самой нервозности. А то Рюдзаки с него глаз не сводит, кажется, он уже в деталях изучил лицо парня и мигом среагирует, едва у него как-то не так дёрнется бровь или сощурятся глаза. Одно неосторожное движение, проскользнувшая на лице лишняя эмоция — и Лайт себя выдаст. И это будет конец всему.       — А я считаю, что это, возможно, и хорошо, что он появился именно сейчас, и что нам следует сосредоточиться на его поисках, — задумчиво говорит детектив, прикусив ноготь на большом пальце и притянув к себе колени. — Он явно пытается подражать первому Кире, но не такой умный, как тот. И думаю, если мы выясним его личность и сядем ему на хвост, он сумеет вывести нас на настоящего Киру. По крайней мере, мы наверняка узнаем, как убивает Кира, и тогда у нас будет возможность при поимке доказать его вину, — он переводит взгляд на парня, чуть прищурив тёмные глаза, отражающие сейчас, как зеркало, свет ламп. — Лайт, а ты чего нервничаешь-то так?       — По-твоему, я должен оставаться спокойным, когда у нас появился ещё один фигурант с подобными способностями, который, в отличие от первого Киры, не гнушается убивать и невинных людей? — Лайт морщится и раздражённо прикладывает пальцы к вискам. — Ты считаешь меня камнем? Зря.       В этом огромном номере гостиницы, служащем одновременно штаб-квартирой расследования, они сейчас остались одни. Кажется, это уже третий по счёту отель за неделю. И Лайт знает, что Рюдзаки, хоть ни за что и не признается, на самом деле боится Киру, вовсе не собирается подставляться ради этого дела под удар и поэтому постоянно меняет дислокацию, чтобы было невозможно его отследить. И он уже догадался, что человек, приславший кассеты — не тот Кира, что был раньше, и это плохо, потому что расследование продвигается вперёд семимильными шагами, а Лайт всё ещё не знает настоящего имени своего врага и не может его убрать, чтобы обезопасить себя, хотя тот постоянно маячит перед самым носом. Теперь этот нелепый подражатель ещё появился… Как всё это некстати!       — Никогда я не считал тебя камнем. Прости, если задел.       Лайт невольно смотрит на него краем прищуренного глаза. Рюдзаки даже головы не повернул, так и глядит на экран, в обычной манере поджав под себя ноги и прикусив отросший ноготь. Он словно и не шелохнулся ни разу с того времени, как они остались тут вдвоём.       — Просто ты и впрямь сегодня нервознее обычного. Злишься, — медленно, словно рассуждая, тянет Рюдзаки.       Всё-таки заметил. Лайт едва удерживается от того, чтобы скрипнуть зубами. Человек, который по крохотному изменению выражения лица легко считывает всё, что тебя тревожит, так или иначе становится твоим персональным монстром.       — Почему ты так решил, Рюдзаки? — делано равнодушно спрашивает он.       — У тебя глаз подёргивается, — спокойно раздаётся в ответ. — Слабо так, чуть-чуть, но при желании можно заметить. Ещё вчера этого не было.       — Я просто сегодня очень плохо спал, только и всего.       — Насколько я знаю, нервный тик от единственного «плохо спал» не появится. Ты обеспокоен, Лайт. Можешь не оправдываться, я же чувствую.       Лайт только тяжело вздыхает.       — Можно вопрос? Зачем ты так тщательно меня разглядываешь, что даже дёргающийся глаз заметил?       — Затем, чтобы убедиться, что ты не Кира или, наоборот, Кира. Разве не ясно? — изумлённо распахивает без того огромные глаза Рюдзаки.       — И дай угадаю, сейчас твои подозрения возросли в геометрической прогрессии, — Лайт усмехается, поправив воротник чёрной рубашки.       — Да нет. Они увеличились, но немного. На пять десятых процента.       — Да какая разница? Ты ведь всё равно уверен, что я Кира. Иначе бы процентной вероятности не было вообще. Тебе так хочется во что бы то ни стало доказать, что я Кира, что ты ухитряешься отслеживать малейшее изменение выражения моего лица?       — Ну… Дело не совсем в этом. Вернее, не только. Просто так уж получилось, что ты, Лайт, как раз в моём вкусе, вот я и разглядываю тебя, — Рюдзаки поясняет это почти равнодушно, а Лайт мигом вспыхивает.       — Поэтому ты меня тогда поцеловал? — сдавленно проговаривает он.       — Ну наверное. Кажется, нормальные люди именно так выражают чувства, когда им кто-то нравится, — передёргивает плечами Рюдзаки и чуть поджимает губы. — Не смотри на меня так. Мне чужды подобные эмоции.       — Ну… Вообще, когда кто-то нравится, об этом, для начала, можно просто словами сказать, — Лайт отводит в сторону глаза. — Лезть целоваться ни с того ни с сего — это… Странно. И не всем может прийтись по вкусу.       — Буду в следующий раз иметь в виду. А что, тебе не понравилось? — равнодушно спрашивает Рюдзаки, дёргая пальцами прядь чёрных волос.       — Я такого не говорил, — Лайт обхватывает себя за плечи. — Просто, ну… Я до этого с парнем не целовался ни разу.       — Для тебя это принципиально?       Да что за странная манера разговора? Рюдзаки, похоже, попросту не знает, что парню целовать парня — это не совсем правильно, а если и знает, то предпочитает над этим не задумываться. В тот момент, когда детектив прикоснулся к его губам, Лайту показалось, что у него изнутри всё от гнева загорелось, а сейчас, по прошествии почти недели, парень успокоился и даже нашёл в этом кое-какие плюсы для себя. Лайт подумал в первую очередь о том, что если он согласится на подобные отношения, то, возможно, сумеет подобраться совсем близко к Рюдзаки и даже вытянуть у него настоящее имя. Влюблённые люди в постели и не такое друг другу выбалтывают, можно будет надавить на тему вроде «Мне бы так хотелось хотя бы в такие моменты называть тебя настоящим именем, Рюдзаки…» Не факт, конечно, что сработает, Рюдзаки явно не из числа тех, кто теряет от любви голову и начинает творить глупости, но стоит хотя бы попробовать.       Где-то в глубине Лайт язвительно усмехается сам себе. Куда только делись его принципы, если он готов с лёгкостью улечься в кровать с человеком, к которому не питает никаких даже отдалённо добрых чувств, позволить ему целовать и трогать себя, и всё это только для того, чтобы выведать у Рюдзаки настоящее имя и избавиться от него?       — Не особенно. У меня просто ни разу не было подобного опыта. Хотя я не прочь попробовать.       Отогнав куда подальше не вовремя высунувшуюся гордость, Лайт качает головой и, присев на диванчик рядом, тыкается носом в его бледную щёку, успев боковым зрением отметить, как широко распахиваются без того огромные тёмные глаза. И в ту же секунду парня резко дёргают за руку и заваливают на кожаные подушки, придавив к ним за запястья; это происходит так быстро, что Лайт толком не успевает сообразить, что случилось. Он мигом отводит в сторону лихорадочно заблестевшие карие глаза.       — Подожди, — чуть слышно. Лайт останавливает детектива, приподняв тонкую руку и приложив кончики пальцев к губам. — Давай сначала договоримся — это только между нами. Никто из команды, в особенности мой отец, или в университете не должен об этом узнать.       — Как будто я собирался прямо сейчас бежать и всем рассказывать, как тебе нравится, когда я тебя целую. Лайт, я столько лет скрываю малейшие данные о своей личности, — Рюдзаки невольно улыбается, — поверь, уж подобное я в секрете как-нибудь удержу.       И, преодолев сопротивление подрагивающих пальцев, он целует парня, уже уверенно, глубоко, затрагивая языком нёбо и эмаль белоснежных зубов. И он чувствует, как слегка покрасневший Лайт несмело отзывается, высвободив из захвата свои запястья и обняв детектива за шею, пальцами потягивая длинные пряди растрёпанных волос.       Рюдзаки и сам не особо-то хочет распространяться о подобном, он вполне справедливо полагает, что остальные, узнав о влюблённости великого детектива, засомневаются в его компетентности, решат, что пылкие чувства затуманили ему рассудок. Да и опасно это, разом и так глубоко нырять в незнакомый омут, известно, что любовь часто снижает внимательность, в особенности к объекту воздыхания, и в этом состоянии легко можно упустить нечто важное, например, момент, когда Лайт попадётся, что он Кира, с поличным. Вероятность-то этого по-прежнему далеко не нулевая, несмотря ни на что. Нет, об их отношениях и впрямь лучше никому не знать, хотя бы сейчас.       Почему же эти воспоминания сейчас вызывают такую отчётливую дрожь в теле? Потому, что те моменты были настоящими? Или же, наоборот, фальшивыми, в отличие от того, что происходило в период, когда они ловили третьего Киру? Ведь Лайт до тюремного заключения и Лайт, с которым Рюдзаки был скован наручниками — два абсолютно разных человека, и не понять, который из них настоящий. А может, и вовсе, оба этих образа — всего лишь маски, призванные спрятать подальше настоящие чувства.       Рюдзаки вздрагивает, когда его руки внезапно касаются тонкие пальцы, ухватившись за запястье; они кажутся горячими и крепкими, словно раскалённые тиски. Детектив и сам толком не осознаёт, как сильно он замёрз, пока стоял тут. Он ничего не чувствует. Ничего, кроме звенящей внутри пустоты.       — Прошу, идём внутрь, — Лайт прикусывает губу, сжимая его руку. — Мы простудимся, если продолжим тут стоять.       Заунывное и торжественное «бом, бом, бом» продолжает эхом отдаваться в ушах.       — Ты… Ты правда этого не слышишь, Лайт? — удручённо интересуется Рюдзаки.       — Я сейчас слышу только тебя, ливень и ветер, — парень на секунду измученно закатывает глаза. — Если ты опять про звон, то…       — Я понял. Можно было и не спрашивать, — тяжёлый вздох.       — Чего ты про этот колокол заладил? Что-то случилось? — опять эта фальшивая тревога в голосе, уже даже не пытающаяся прикинуться настоящей.       — Ничего. Не обращай внимания. Я просто переутомился.       — Ты так же говорил, когда меня из тюрьмы выпустили. Это у тебя теперь отговорка на все случаи жизни? — Лайт морщит нос.       — А что, не веришь, что я вполне могу переутомиться так, чтобы до галлюцинаций дойти? — Рюдзаки криво усмехается. — Могу. Я, в конце концов, человек, а не машина. Просто стараюсь не давать себе слабину лишний раз. Странно, что ты, будучи рядом со мной круглосуточно, этого не заметил…       — Ну что, Лайт? Прошла всего неделя, но у тебя усталый вид. Как самочувствие?       Лайт молчит. Съёжился в комочек размером чуть больше теннисного мячика, притянув к груди колени и согнув спину. Глаза цвета ореховой скорлупы сощуренные и злые, отросшие рыжеватые волосы, все эти дни не знавшие расчёски, совсем спутались и неаккуратно свисают на лицо, которое в свете зеленоватых ламп кажется ещё бледнее, чем обычно, кожа какого-то сероватого, словно трупного цвета, посиневшие губы сжаты в нитку. А сцепленные наручниками кисти рук сзади наверняка стиснуты в кулаки до хруста в суставах, Рюдзаки почти уверен в этом. И ему отнюдь не нравится наблюдать вечно прямого, как вязальная спица, гордого Лайта в таком состоянии.       — Понятно, продолжаешь молчать. Если тебя беспокоят камеры, то можешь не волноваться, они выключены.       — Не боишься со мной общаться вот так, один на один? — Лайт криво усмехается, поглядев на него исподлобья. — Даже будучи уверенным, что я Кира?       Рюдзаки пожимает плечами.       — Чего мне бояться? Ты всё равно моего настоящего имени не знаешь. Если бы Амане успела тебе его сказать, ты бы уже меня убил, но она ведь чисто физически не смогла бы это сделать, её сразу схватили, помнишь?       — Ещё бы, — равнодушно слышится в ответ. В глазах загорается злой огонь, едва заметный под коркой льда, затянувшего радужные оболочки.       — И потом, мне действительно хочется поговорить с тобой вот так, с глазу на глаз. Мне кажется, что так будет гораздо проще проследить за выражением твоего лица и понять, врёшь ты или нет. Хотя, похоже, всё и так очевидно… За эти семь дней не умер ни один преступник из тех, о которых сообщали по телевидению или писали в интернете. Ты ведь понимаешь, что это значит?       — Да. Это значит, что я всё-таки Кира. Но всё равно ты не прав, Рюдзаки. И ты скоро это поймёшь.       Такой спокойный, словно они не в тюремной камере беседуют, а сидят всё в той же кафешке возле университета, мирно попивая чай и болтая о пустяках. Рюдзаки задумчиво рассматривает вновь примолкшего парня. Почему-то не покидает ощущение, что Лайт ждёт конкретного действия или приказа извне, но его план по каким-то причинам оказался сорванным, или просто ещё не пришло время его исполнения. Впрочем, нет — причина того, что Лайт настолько равнодушен, совсем в другом.       — Почему ты так в этом уверен, Лайт? — Рюдзаки наклоняет набок голову, не отводя от него взгляда кажущихся в этой полутьме чёрными, как антрацит, глаз.       — Потому, что я не Кира, разве не понятно? — парень скрипит зубами, скривившись так, будто разжевал незрелый лимон целиком. — И разве для меня не нормально в такой ситуации верить, что настоящий Кира ещё объявится, и с меня наконец снимут все подозрения?       «Вот ведь осёл упрямый… Даже при таких обстоятельствах, при том, что преступники перестали умирать, как только его сунули за решётку, он продолжает говорить, что невиновен… Он либо что-то задумал, либо просто хочет упиваться своей гордостью до последнего… И мне кажется, что первое, с учётом его склада ума, более вероятно».       — Ты прекрасно знаешь, что мы не сможем доказать, что именно ты являешься Кирой, пока не узнаем, каким образом ты убиваешь. Верно? Поэтому-то и сохраняешь такое странное спокойствие, по сути ведь улик против тебя никаких, кроме переставших умирать преступников. Думаешь, что тебя подержат здесь немного, а потом отпустят за неимением этих самых улик. Да только это тебе не шутки, Лайт, как вот ты не понимаешь? — Рюдзаки издаёт измождённый вздох и приваливается спиной к стене, чувствуя, насколько она ледяная, даже через ткань кофты. Здесь очень холодно, правда, это ощущается только тогда, когда проведёшь в этом помещении больше десяти минут. Неудивительно, что у Лайта такие синие губы и что он явно изо всех сил стискивает зубы, чтобы они не стучали.       — Это ты ни черта не понимаешь, Рюдзаки. Ты ведь с самого начала для себя сделал вывод, что я Кира, и теперь отчаянно хочешь, чтобы он подтвердился, — Лайт кривит губы, — да только вот без доказательств все эти твои выводы — не более, чем пустой трёп. Помнишь, что я тебе сказал в тот день, когда мы впервые были вместе в кафе после игры в теннис? Ни один из нас не докажет, что другой — Кира.       Ещё бы не помнить. Лайт тогда с небывалым гневом выговорил парню, что «несправедливо только меня подозревать в том, что я Кира, где доказательства, что ты сам им не являешься?!»       Рюдзаки подходит поближе, присев на корточки перед Лайтом; протягивает руку, трогая кончиками пальцев его щёку, убирает со лба пряди длинных запутанных волос. Невольно прикусывает губу. Даже сейчас, в мятой и явно ему большой чёрной одежде, весь серый от нехватки свежего воздуха, с потемневшими глазами и всклокоченными волосами, Лайт кажется таким красивым, его утончённому облику принца совершенно не идёт сама по себе эта обстановка, он в неё совсем не вписывается. Да, он выглядит уставшим и измученным, но волосы по-прежнему мягкие, глаза холодные, а черты лица тонкие и изящные, словно карандашом очерченные — высокие скулы, манящие пухлые губы и такие длинные ресницы…       — Лайт… — имя срывается чуть слышно, Рюдзаки наклоняется к нему, почти уткнувшись губами в губы. Он чувствует, как парень дышит, как его дыхание обжигает подбородок. — Ты не прав. Мне вовсе не хочется, чтобы мои подозрения в том, что ты Кира, подтвердились. Я ведь говорил тебе, я предпочитаю доказать, что ты не Кира. Впервые в жизни я хочу, чтобы мои собственные выводы оказались ошибочными. Я совсем уже запутался. Меня беспокоит, что ты ведёшь такие двусмысленные разговоры, сначала вроде как почти признаёшься, что являешься Кирой, говоря, что без доказательств всё это пустая болтовня, а потом резко даёшь задний ход и отрицаешь малейшую свою причастность к этому делу.       — Прекрати, — Лайт шипит, как злая змея, которой хвост отдавили, и отворачивает прочь голову, Рюдзаки утыкается носом в его волосы. — Я почти уверен, что ты мне врёшь насчёт выключенных камер. Пытаешься вызвать меня на откровенность таким образом, думаешь, что я, помня о том, как мы целовались, и веря, что за нами никто не следит, расслаблюсь, проникнусь к тебе доверием и признаюсь в том, чего не делал? Пф-ф. Не дождёшься.       — Я и не жду, Лайт. И камеры действительно выключены. Я же помню наш уговор — никому ни слова, верно? Не беспокойся, команда этого не увидит, в комнате наблюдения всё равно никого нет, здесь только мы с тобой.       — И ты мне говоришь о двусмысленности? Минуту назад ты сказал, что камеры отключены, а теперь строишь фразу так, будто видеозапись существует, но её просто никто не увидит, — парень презрительно фыркает.       Умён, зараза. Рюдзаки всегда думал, что это только ему самому из-за подозрений и своей влюблённости свойственно внимательно разглядывать Лайта и не менее тщательно прислушиваться к нему, отмечая любое малейшее изменение, а оказывается, Лайт отвечает ему тем же, вгрызаясь в каждую фразу хваткой озлобленного бультерьера.       — Но в этом нет никакой разницы. А в твоём случае она есть и очень важна.       Поцелуй. Глубокий, вынимающий всю душу, с отголоском какого-то отчаяния. Лайт прикрывает глаза и вздрагивает всем телом, но ответно навстречу не подаётся, он не сопротивляется, однако и не пытается отвечать, просто замирает, опустив ресницы и чуть-чуть разомкнув губы. Нет, он не поддастся. Раньше поддавался и даже получал от этого удовольствие, но теперь обстоятельства изменились, изображать смущение и непонимание для того, чтобы заставить Рюдзаки в это поверить и открыться, бесполезно, в любом случае убирать его уже слишком поздно, это будет доказательством для всех, что Лайт является Кирой. Досадно. Если бы не эта влюблённая дурёха Миса, оказавшаяся не в том месте и не в то время, решившая в недобрый час заглянуть в университет, Лайт бы смог в конце концов довести эти отношения до интимной стадии и вытянуть из парня всё, что надо, а в итоге все его тщательно проработанные планы с грохотом рухнули из-за глупой девчонки и помешанного на ней Бога Смерти. Зла на них обеих не хватает. Он раздражённо скрипит зубами, когда длинные белые пальцы хватают его за волосы и резко дёргают, заставив вскинуть голову до боли в затёкшей шее; а Рюдзаки уже скользит губами по его обнажённому горлу, прихватывая кожу и касаясь её высунутым кончиком языка, словно рисуя какие-то узоры.       — Если уж собрался это сделать, мог бы хоть руки мне освободить… — бессильно выплёвывает Лайт.       — Нет, это даже не обсуждается. И потом, разве тебя это не заводит? — Рюдзаки, хмыкнув, дёргает пальцами цепь, онемевшие запястья отзываются тупой болью, и Лайт морщится.       — Извращенец.       Рюдзаки чувствует, как Лайт густо сглатывает, и на его шее трепыхается выпирающий кадык. Осторожно, почти невесомо гладит пальцами за прижатыми к черепу ушами, заправляя за них шелковистые пряди волос, обводит вздувшиеся под тонкой кожей от напряжения вены. Так хочется смутить непокорного парня, подчинить, ощутить власть над ним. И сейчас такой момент, что грех его упускать — когда Лайт скован по рукам и ногам и совершенно беззащитен. Наверное, если бы не кожаные ремни на лодыжках и цепь на запястьях, он уже давно бы двинул детективу кулаком в челюсть, руки небось чешутся. Лайт никогда не позволял Рюдзаки зайти куда-то дальше поцелуев; именно поэтому их отношения были такими непонятными и прочно держались на уровне какой-то глупой подростковой влюблённости.       Лайт слабо дёргается и пытается отодвинуться, внезапный холод обжигает кожу, когда бледные руки ловко ухватываются за края его чёрной кофты и резко задирают её до самых ключиц. Но отступать опять же некуда, спина упирается в ножку железной кровати. А Рюдзаки медленно гладит ладонями его грудь, проводит пальцами по выступающим рёбрам.       — Ты похудел… — шёпотом констатирует детектив и, взяв его за подбородок, тянет к себе, приложившись к приоткрытому рту. На мгновение оба замолкают — неудобно говорить и целоваться одновременно. Рюдзаки чуть улыбается, зарывшись пальцами в длинные волосы парня, легонько потягивая мягкие рыжеватые пряди. — Страдаешь от неразделённой любви?       — Ещё чего… — выдыхает Лайт ему в губы. — Буду я от таких глупостей страдать, размечтался…       Пальцы, пробежавшись по его руке от плеча, оттягивают рукав и на ощупь надавливают на запястье, отодвинув в сторону железный наручник.       — У тебя пульс участился. Ты нервничаешь. А значит — врёшь, — довольно отмечает Рюдзаки, глядя в глаза цвета ореховой скорлупы. Он надеется увидеть в них хоть какое-то изменение, что-нибудь, хотя бы отдалённо похожее на растерянность или страх. Но ничего подобного не происходит, радужки по-прежнему словно затянуты изнутри толстым, непробиваемым льдом.       — Пульс у меня не поэтому участился! — слабо сопротивляется Лайт.       — А почему же тогда? — щурится детектив.       — А ничего, что ты меня лапаешь? — карие глаза резко сощуриваются почти в приступе ненависти. — Пользуешься моей беспомощностью!       — Я же тебе уже говорил, Лайт, к моей совести можешь не взывать, она у меня как класс отсутствует.       Такая соблазнительная, гладкая кожа. Как фарфор. Хочется бесконечно касаться её, вот так поглаживать кончиками пальцев, наблюдая, как Лайт вздрагивает с каждым движением. Он уже дрожит, прикусывая губы, и тщательно старается, чтобы дыхание не сбивалось. Да только это трудно, при учёте того, как колотится у него сердце — Рюдзаки отчётливо ощущает это, наклонившись к его груди и обводя языком левый сосок. Ритм ударов кажется даже странным при подобной внешней невозмутимости, слишком уж быстрый и мощный, словно при очередном ударе сердце запросто проломит рёбра. Детектив невольно ухмыляется. Человек может сохранять каменное лицо, если захочет, но его обязательно выдадут другие вещи, то же сердцебиение и пульс.       Он с силой зажимает чувствительную точку зубами, и вот, сдавленный выдох боли и порозовевшие скулы.       — Не… Не кусайся… — тихо шепчет Лайт, прикрыв начавшие слезиться глаза. — Мне это не нравится…       — Не привык к боли, да? — почти сочувственно спрашивает Рюдзаки и назло ему ещё раз прикусывает, уже до вскрика и усилившейся дрожи. И сам отвечает на свой же вопрос: — Конечно, не привык. Ты привык только к тому, что тебе всё всегда сходит с рук.       — Да прекрати ты уже… Я же тебе сказал, я не Кира!.. — рявкает Лайт, со всей силы дёргая запястьями в тщетной попытке разорвать цепь. Он знает, что это бесполезно, подобное движение — просто рефлекс; если у тебя связаны руки, ты по-любому будешь то и дело пытаться разорвать путы, даже понимая, что толку от этого никакого.       — Мы пока это не доказали, Лайт. И это даёт мне основания считать, что ты лжёшь.       — Я тебе это ещё припомню, когда настоящий Кира объявится, так и знай…       Стараясь не особо обращать внимание на его шипение, Рюдзаки проходится губами по его коже вниз, к втянутому животу. Он словно забавляется, кое-где покусывая и прихватывая губами, оставляя красноватые следы, а где-то мягко поглаживая и зализывая кончиком языка, наблюдает за реакцией. На сколько Лайта в такой ситуации хватит? Как долго он сумеет оставаться хладнокровным настолько, чтобы продолжать отрицать то, что и так очевидно? Кое-чего детектив добился, глаза парня уже не кажутся такими холодными и злыми, наоборот, они заблестели и даже стали слезиться. Но этого мало. Рюдзаки тяжело вздыхает. Похоже, придётся пускать в ход тяжёлую артиллерию.       Ладонь проскальзывает по животу и проникает за тугую резинку чёрных брюк. Лайт, охнув и мигом залившись огненной краской, вжимает голову в плечи, а Рюдзаки изумлённо округляет глаза, ощутив, насколько он возбуждён.       — Лайт… — ошарашено шепчет он и поднимает на парня взгляд.       — Нет… Не трогай там!.. — почти жалобно стонет Лайт, ёрзая, отчаянно пытаясь увернуться. — Не надо, Рюдзаки… Это… Это не то, что ты думаешь!..       — Ты возбудился от того, что я тебя поцеловал? — всё ещё неверяще бормочет Рюдзаки, потянувшись к нему и ткнувшись носом в порозовевшую щёку. — Ты чувствительнее, чем кажешься.       — Убери руку… — голос в секунду становится сиплым, Лайт упирается лбом в его плечо. Из лёгких словно кто-то разом, одним мощным ударом весь воздух выбил. Голова кружится. И ужасно тяжело дышать.       — Уверен? А твоё тело вот просит совсем о другом.       Детектив сжимает пальцы, плотно обхватив ими затвердевший член и мерно поглаживая. Лайт морщится, закатывает глаза и почти до крови кусает губы, сжимая в кулаки трясущиеся руки. Его опять прошибает крупная дрожь, запутанные волосы липнут к вспотевшему лбу, дыхание сбивается окончательно, сердце безумно колотится об рёбра.       — Не напрягай живот, — шёпот над самым ухом, его легонько прихватывают за мочку, опять заставив поморщиться и отвернуться в сторону, он чувствует, как длинные чёрные волосы щекочут кожу. Слишком близко. — Расслабься, всё в порядке.       — Нет, не всё в порядке… — Лайт шумно выдыхает, подставляя шею его поцелуям.       — Это из-за того, что я делаю? — детектив на мгновение отрывается от такой манящей кожи и поднимает на парня тёмные глаза.       — Да не в тебе дело, то есть, не только в тебе… — Лайт едва заметно кривится. — Просто в самой ситуации мало удобного… Ну правда, я сижу в тюремной камере за преступления, которых не совершал, причём все, включая тебя, в моей причастности к этому уверены, а теперь ещё ты… А-ах, — мысль обрывается на половине и растворяется, когда подушечки пальцев едва уловимо затрагивают головку, и от этого касания как током прошибает. Мозг судорожно муссирует ситуацию, стараясь не допустить, чтобы последнее чувство здравого смысла отключилось. Нет, нельзя расслабляться, Рюдзаки всё это делает только для того, чтобы Лайт потерял голову и сам сознался в том, что он Кира. Пользуется тем же методом, что задумал сам Лайт. В борьбе все средства хороши, он уже разок нарушил права человека, натыкав «жучков» в доме, а уж теперь, когда правда так близка, но может запросто ускользнуть, детектив не поступится ничем, пустит в ход самые грязные методы допроса. Слова о неработающих камерах — чистый блеф, Лайт в этом уверен, их тут целая куча, и хотя бы одна наверняка включена, да и в комнате наблюдения стопроцентно кто-то есть, смотрит на эту Камасутру. Хорошо бы только это был не отец… Рюдзаки в любом случае не стал бы так рисковать и встречаться в полном одиночестве лицом к лицу с тем, кого твёрдо считает Кирой, он слишком осторожен для такого опрометчивого шага.       Но необычайно трудно держать себя в руках, пока кто-то так усиленно гладит тебя в чувствительном месте, до которого раньше дотрагивался только ты сам, и то не так, не настолько уверенно и даже почти властно. Где-то внутри Лайт удивляется и злится сам на себя — его ласкает таким образом его злейший враг, которого парень мечтает убрать со своего пути, но сейчас Лайту совершенно не хочется его отталкивать, наоборот, хочется со стонами тянуться навстречу его руке, забыв обо всём и послав к чёрту весь мир.       «Отвратительно… Моё собственное тело готово меня предать за такую мелочь…»       — Похоже, тебе нравится, — Рюдзаки ухмыляется краешком рта. — Готов спорить, что тебя ни разу никто таким образом не трогал.       — Да какая разница, трогал меня кто-то так или нет… — чуть слышно отзывается Лайт, медленно моргая влажными покрасневшими глазами. Он злится, но слёзы наплывают сами собой и непонятно от чего.       Рюдзаки осторожно берёт его за подбородок, обводя контуры красивого лица. Проводит кончиком пальца по пересохшим губам, легонько надавливая на нижнюю.       — Почему такое разочарование в голосе? — опять он оказывается совсем близко, дыхание обжигает кожу, Лайт прикрывает глаза, не отводя от него взгляда. Почему-то сейчас его почти завораживают эти тёмные глаза — парень думает, что они очень похожи на глубокие омуты, в которые даже глядеть опасно, обернуться не успеешь, как тебя затянет в них с потрохами, и никогда ты больше из этого плена не выберешься. — Я мало поласкал твой член? — Лайт кожей ощущает, как к щекам приливает закипевшая кровь. — Хочешь, чтобы я сделал это ртом?       — Не говори о подобных вещах так просто… — еле выдавливает из себя Лайт.       — Они тебя смущают? — новый поцелуй, ладони бродят по груди, обводя остро выпирающую кость ключиц, зажимая пальцами соски.       — В этом случае — да… — тихий ответ в секундном перерыве между касаниями губ.       — Потому, что ты занимаешься подобными вещами с парнем? Ты же говорил, что тебе это не очень принципиально.       — Я не думал, что зайдёт так далеко…       — А я не думал, что Кира зайдёт так далеко, что доберётся даже до агентов ФБР, которые помешали ему только тем, что разыскивали его. Зачем ты их убил? — выстрел наугад, но в точку, Лайт невольно вздрагивает и быстро утыкается носом в плечо детектива, надеясь, что тот не успел прочитать явное беспокойство во взгляде. Это был подлый удар. Очень. Да только не на того напал.       — Я не Кира, Рюдзаки. Сколько ещё повторять? — устало спрашивает он.       — Извини, не верю. Пока что.       Лайт даже почти не сопротивляется, когда его, поддерживая под поясницу, укладывают на спину. Парень кожей чувствует холод ничем не облицованного бетонного пола, морщится, но ничего не говорит. В конце концов, он на этом бетоне просидел уже чёрт знает сколько времени, хуже не станет.       — Может, лучше на кровать? — нависший над ним и сдавивший коленями костлявые бёдра Рюдзаки внимательно следит за выражением его лица и прикусывает ноготь.       Лайт слегка поворачивает голову и с сомнением косится на узкую койку, застеленную тонким жёстким матрасом.       — Да ты знаешь… Особой разницы между этой кроватью и полом нет, — ехидно отмечает он, — и на полу хотя бы места побольше. А то, боюсь, если мы в процессе оба рухнем с этой койки, наблюдатель от смеха лопнет.       — Понятно. Я не верю твоим словам о том, что ты не Кира, а ты не веришь мне, что за нами никто не следит.       Лайт кривится и показывает язык.       — Квиты.       И ещё какая-то едкая фраза тонет в очередном касании губ.       …Кровь словно закипает под кожей в тех местах, где к ней прикасается Рюдзаки; тело как будто погрузилось в горячую ванну, жар растекается по нему, как смертельный яд, окончательно затуманивая рассудок. Лайт бессильно дёргает затёкшими руками, запрокинув назад голову и с хрипом пытаясь захватить побольше воздуха, которого всё равно совершенно не хватает. В помутневших глазах всё так и плывёт, парень с трудом может, опустив взгляд, увидеть, как бледная ладонь исступлённо ласкает его, с силой сжимаясь на без того твёрдом члене, затрагивая подушечками пальцев набухшую головку. Лайт дрожит, он ощущает себя совершенно пьяным, хотя ему подобное состояние почти не знакомо; он, не желая того, пьянеет от ласк детектива, и это действует на него похуже любого спиртного. Спина уже слегка ноет от неудобной позы — Рюдзаки, чтобы не заставлять парня лежать на ледяном полу и чтобы не устраиваться на слишком узкой койке, придумал выход: он неожиданно сильными руками буквально поднял безучастного Лайта и усадил его к себе на колени, прижав спиной к своей груди и крепко держа поперёк живота, в котором сейчас всё так и скручивается. Не сказать, что Лайт от этого сильно в восторге, он всё время ёрзает, боясь, что может соскользнуть. Впрочем, в эту конкретную минуту ему уже совершенно не до подобных неудобств, он сосредоточен только на этих пальцах, буквально сводящих с ума.       — Ах…ах… — Лайт стонет, закатив глаза, дрожащими за спиной руками отчаянно пытаясь ухватиться за края белой кофты парня. — Рюдза…ки… Я сейчас… М-м-м… Руку…убери…       — Всё хорошо, Лайт… — его целуют в затылок, легонько прихватывают мочку уха. — …Кончай.       Подушечка пальца сильно надавливает на маленькое отверстие на головке. Это уже слишком — Лайт, начисто забыв о том, что их может кто-то слышать, с криком выгибается, закатив мутные глаза; Рюдзаки сильнее сжимает руку, крепче перехватывая его за поясницу, чтобы не дать упасть, держит, пока парень не начинает почти отчаянно вскрикивать и дёргаться, справляясь с последними пробегающими по телу судорогами, перед тем, как кончить, изливаясь на собственный живот и пах. Мелкие белые капли попадают на руку Рюдзаки, стекают вниз, с мягким звуком падая на холодный бетон под ними. Обессиленный, Лайт безвольно откидывается назад, запрокинув голову на плечо детектива, тяжело дышит, уперев взгляд опустевших карих глаз куда-то в потолок.       — Вязкая… — задумчиво проговаривает Рюдзаки, приподняв руку и разглядывая осевшую на пальцах беловатую густую теплоту. — И так много… Как давно ты уже этим не занимался?       — Неважно… — еле слышно отвечает Лайт, слегка повернув голову и уткнувшись носом в его висок.       — Действительно… — поцелуй, такой быстрый и неуклюжий, что они легонько сталкиваются скулами. Рюдзаки медленно опускает испачканную руку в низ тела, и Лайт морщится, когда скользкий от спермы палец легко проникает внутрь. Замирает, шумно дыша и стараясь прислушаться к собственным ощущениям. Один палец — это не больно, даже почти не неприятно, всего лишь непривычно, особенно сейчас, когда тело так расслаблено после мощного оргазма. И парень старается не дрожать, чтобы не показать своего страха — Рюдзаки прав, Лайт совершенно не привык к боли, он боится её и слишком хорошо знает, что без неприятных ощущений тут не обойдётся. — Ох… Там так горячо, узко…       Лайт ойкает, когда в тело резко проталкивается ещё один палец. Вот это уже причиняет определённый дискомфорт.       — Больно? — тревожно слышится над ухом.       — Не спрашивай, просто продолжай, — сквозь стиснутые зубы выдыхает Лайт.       — Уверен? — Рюдзаки мягко касается губами того места, где шея переходит в плечо.       — Уверен… Ай! — парень мигом дёргается, едва не вырвавшись из держащей его руки — уже три пальца внутри, подготавливают, растягивают… Почему же ощущения такие странные, вроде как больно, непривычно, а вместе с тем не хочется, чтобы эти движения прекращались? Лайт тихо постанывает, пока Рюдзаки неспешно шевелит пальцами, осторожно раздвигая в стороны тоненькие горячие стеночки. Так трудно держаться. Детектив вводит пальцы глубже, задев ими простату, и парень опять выгибается дугой, громко вскрикивая и крепко цепляясь за края его кофты. Расширенные зрачки занимают почти всю радужку его светло-карих глаз, и это, похоже, уже не от боли. Сообразив, в чём дело, и усмехнувшись, Рюдзаки в точности повторяет своё предыдущее движение, и чувственные стоны вновь врываются в мозг; оба уже на пределе, Лайт мечется в держащей его руке от наслаждения, в кровь прикусывая губы, а Рюдзаки покрывает невесомыми поцелуями его шею и плечи, уже специально дотрагиваясь до чувствительного местечка, от которого волнами разбегается острое удовольствие.       — Давай уже… — в изнеможении стонет Лайт, откинув голову на плечо парню и вывернув шею, глядя ему в лицо словно затянутыми изнутри туманом глазами.       Детективу не требуется повторять дважды. Рюдзаки поспешно вытаскивает пальцы и ловко, не давая Лайту опомниться, заваливает его на жёсткий матрас, устроившись между его раздвинутых ног; довольно резкий толчок — и он внутри наполовину. Лайт тихо вскрикивает и дёргается, откинув голову и вжавшись ей в некое плоское подобие подушки; Рюдзаки видит, как вновь широко распахиваются его глаза, как где-то на самом их дне плещется боль. Но тянуть дальше уже просто невозможно. Следующее движение, уже более плавное, и Рюдзаки, сам шумно дышащий, наклоняется, целуя дрожащего парня, жадно, глубоко, запуская внутрь язык. Лайт отвечает не менее яростно, вытягивая шею и прикрывая лихорадочно заблестевшие карие глаза.       — А-а-ах-х… — он отлепляется ото рта теперь уже любовника, стонет прямо в полуоткрытые припухшие губы; дёргает ладонями, всё ещё надеясь разорвать цепь. Ему сейчас так хочется обнять парня обеими руками, прижаться к нему… Но Лайт может только уткнуться носом в его плечо. Как же жарко, влажная кожа полыхает огнём, словно вокруг бушует огонь.       С каждым толчком всё сильнее вбиваясь в извивающееся тело, Рюдзаки не забывает чётко следить за выражением лица парня. Встрёпанный, раскрасневшийся, весь мокрый от пота, с покусанными до крови губами и мутными от наплывающих слёз глазами — Лайт уже не похож на каменную статую без всяких эмоций, всего каких-то пару часов назад сидевшую на полу в этой комнатушке и смотревшую перед собой ничего не выражающим взглядом, и он выглядит ещё более прекрасным, чем обычно, наверное, потому, что кажется наконец по-настоящему живым и наполненным эмоциями, потому, что Рюдзаки до этого не видел его таким и даже, собственно, не подозревал, что этот парень может выглядеть столь развратно.       — Лайт, смотри на меня! — толчки переходят в размеренный темп, Рюдзаки ухватывает отвернувшего голову Лайта за подбородок, вновь припадает к нему поцелуем, таким, что они с силой стукаются зубами. Детективу кажется, что он сейчас может попросту захлебнуться в собственных ощущениях. — Смотри только на меня, прошу… — и он прикрывает глаза, запуская пальцы в длинные волосы. И не видит, как губы парня трогает кривая ухмылка.       «Ещё чего захотел. Кира смотрит только на L…Может, и так, но это игра в „гляделки“ хищника и жертвы. Да. Это с самого начала было идиотской идеей».       — Я заметил. Просто не захотелось тебя разочаровывать, ты ведь так усиленно корчишь из себя робота без эмоций, — Лайт усмехается и тянет его за руку. — А теперь, пожалуйста, идём вниз. Мы будем полными идиотами, если оба заболеем и сляжем с температурой. Кто тогда дело будет вести?       — А я, может, и не против поваляться пару дней с тобой в кровати. Надоело всё. Не успели одного Киру поймать, как тут же объявился следующий. И мне кажется, что это будет происходить до бесконечности.       В глазах Лайта проскальзывает тень раздражения.       — А я ведь тебе говорил, что если Кира умеет передавать свою силу, его поймать будет невозможно, — заявляет он дрогнувшим голосом. — Рано расслабился. Вот найдём нынешнего, отнимем у него вторую Тетрадь — и можно будет валяться хоть целыми днями. А сейчас пошли.       Рюдзаки тяжело вздыхает. После заключения Лайт буквально помешался на том, чтобы непременно поймать Киру, его на протяжении всех этих месяцев словно ничего больше и не интересовало. Да только тогда это было правдиво, а сейчас, после поимки третьего Киры — фальшиво. Теперь он просто пытается притворяться тем же самым юношей с добродушным лицом и хорошенькими лупатыми глазками, но ему это плохо удаётся, детектив, хорошо изучивший его, видит, что Лайт изменился. Понять бы только причину этих изменений. И почему-то чем больше Рюдзаки об этом думает, тем большую безысходность ощущает. Лайт уже переиграл его, это очевидно. И теперь остаётся только одно — ждать конца.       «Бом. Бом. Бом».       — Рюдзаки! — Лайт с силой дёргает парня за запястье, с обеспокоенным выражением оглядывая его. — Ты чего, спишь на ходу что ли? Идём же!       — Да, да, иду, Лайт.       И Рюдзаки медленно следует за ним, ответно сжимая руку и уже стараясь не обращать внимания на тяжёлый и печальный звон. Понятно, что Лайт не слышит его. Просто эти колокола звонят не по-настоящему, а где-то в голове у самого Рюдзаки. И они отстукивают звук смерти.