2.
14 ноября 2017 г., 20:55
Крупные холодные капли теперь уже громко бьются в прозрачное стекло, стекая по нему тонкими струйками. Полутёмная комната кажется какой-то совершенно чужой, неуютной и пустой. И не избавиться от этого противного давящего ощущения, хотя сейчас они тут вдвоём. Одиночество на двоих — как это привычно и обыденно во всём, что происходит.
— М-да… Нас хоть выжимай.
Машинально потирая полотенцем мокрые мягкие волосы, Рюдзаки немигающим взглядом наблюдает за сидящим на постели и проделывающим ту же самую процедуру Лайтом. Промокшая насквозь одежда облепила его со всех сторон, тёмно-серая футболка превратилась в почти чёрную, под ней отчётливо проступают контуры мышц, а накинутая сверху рубашка и брюки собрались множеством складок. Такой мокрый, словно его только что из реки вытащили. Впрочем, сам Рюдзаки, наверное, выглядит не намного лучше, он чувствует, как противно липнет к телу кофта и как потяжелели мятые джинсы, едва держащиеся на поясе ремнём. Да и волосы окончательно разлохматились, влажные пряди постоянно лезут в лицо, мешая глядеть по сторонам.
Он не может оторвать от парня глаз, как бы ни хотелось. Наблюдает, отмечает каждое движение. А Лайт так сосредоточенно вытирается, будто пытается вместе со следами дождя устранить что-то ещё, и это что-то, похоже, очень его раздражает — слишком уж он сильно, даже ожесточённо, трёт махровой тканью волосы, лицо…
— Это ты виноват, — вдруг, как обычно, мягко, без всякой злости отмечает Лайт, прикрыв глаза и промокая свесившуюся на лицо чёлку. — Вытащил меня в дождь.
— Прости. Я сожалею.
Ложь. Вот чего-чего, а сожаления Рюдзаки точно не испытывает. Впрочем, если Лайт через какое-то время после этой вылазки, к вечеру, например, начнёт чихать и кашлять, детектив, может, поменяет ещё своё мнение и раскается в содеянном.
Но как бы развеять уже это висящее между ними напряжение? Порой гораздо легче пережить взрыв, чем сидеть и трястись в ожидании его.
Лайт вздрагивает, когда Рюдзаки подходит ближе и медленно опускается на пол, умостив холодную ладонь на колене и низко свесив голову; с влажных черных волос на кожу срывается несколько мелких капелек. Он невольно замечает, как подрагивают посиневшие губы детектива.
— Странно… — вдруг слегка сдавленным голосом тянет Рюдзаки, не поднимая головы.
— А? — растерянно переспрашивает Лайт.
— Весь день… Не покидает какое-то нехорошее предчувствие. Знаешь, такое ощущение скорой беды… У тебя подобного не бывает, Лайт? — голос сбивается, он никак не может нормально сформулировать то, что крутится в голове и что чувствует сердце. Рюдзаки ведь никогда не был таким морально уязвимым, он не верил в какие-то там предчувствия и только усмехался, когда кто-то говорил ему нечто вроде «носом чую неприятности»; ему попросту не знакомы подобные эмоции, как не было несколько месяцев назад знакомо то, что он чувствовал к Лайту. Но сейчас Рюдзаки сам явственно ощущает, что что-то здесь не так, как надо; в горле словно застрял какой-то ком, а в груди постоянно противно сжимается, и это не от холода, который запоздало начал колотить тело.
— Я тебе вытру волосы, ладно?.. — Лайт, чуть наклонившись, осторожно протягивает руку с полотенцем и аккуратно, едва уловимыми касаниями, промокает встрёпанную длинную чёлку, отводя её чуть в сторону. Рюдзаки по-прежнему смотрит в пол, и Лайт не видит, как изумлённо и даже слегка испуганно расширяются от этих движений тёмные глаза. — Что с тобой сегодня такое, Рюдзаки… Ты странно себя ведёшь.
— Ты находишь?.. — чуть слышно, севшим голосом. Вести этот разговор, глядя друг другу в глаза, было бы намного удобнее, но детективу не хочется поднимать сейчас взгляд на его лицо. Рюдзаки боится увидеть насмешливую искорку в глазах Лайта — он наверняка считает всякие предчувствия и чутьё на плохие вещи полнейшей ерундой. Как и сам Рюдзаки совсем недавно.
— Ну… Ты всегда ведёшь себя несколько ненормально, я уже успел к этому привыкнуть, — лёгкая улыбка в ответ. — Однако сегодня это поведение слишком непривычно даже для тебя.
— Видимо, всё и впрямь очень плохо, если ты это заметил, — равнодушно слышится в ответ.
— Глупый. Я бы и раньше заметил, если бы ты себя вёл таким образом. Ну-ка, посмотри на меня, — Лайт тянет прядку его волос, заставляя поднять наконец голову. — И да, у меня бывают иногда всякие нехорошие предчувствия, просто я стараюсь уделять им меньше внимания. Если будешь чего-то слишком сильно ждать и бояться, оно обязательно сбудется. Легче отодвинуть эти ощущения на второй план и думать о чём-то другом, и всё пройдёт, даже не заметишь, как забудешь. Я всегда поступал так и тебе советую. Понимаешь?
Рюдзаки немигающим взглядом смотрит в красивое лицо. Ободряющие слова, и звучат вполне так искренне, голос тихий и мягкий, даже подрагивает слегка, смущённая улыбка на губах. Но какой же лёд стоит в глазах. Недаром всё-таки кто-то умный сказал, что глаза — это зеркало души. Наверное, у Рюдзаки был примерно такой же взгляд, когда он говорил, вернее, врал, что у него сильно уменьшились подозрения касательно того, что Лайт — Кира. Неудивительно, что Лайт ему не верил тогда, фыркая и щурясь. Впрочем, сколько Рюдзаки отмечал для себя — равнодушие было у Лайта в глазах всегда. Такой томный, скучающий взор свысока, иногда возникало ощущение, что он даже тяготится своим умом, потому как всё, что интересно нормальным людям, для него слишком обыкновенно и не стоит никакого внимания. Другое дело, что в какой-то конкретный момент, тогда, во время заключения, этот лёд словно треснул, а потом и растаял вовсе; глаза в один момент посветлели, расширились, наполнились множеством бликов, у парня разом стало такое беззащитное, почти детское лицо… И оно оставалось таким весь тот период, что они ловили третьего Киру. А как только Хигути попался и Лайту в руки угодила забранная у него Тетрадь Смерти, лицо ожесточилось, как прежде, а глаза опять затянула матовая корка. Он стал Кирой. Тем, кем и был до своего заключения. Рюдзаки всегда был в этом уверен и верит до сих пор, он так и не прекратил подозревать Лайта, однако у него по-прежнему нет и доказательств — изменение выражения лица к ним, к огромному сожалению, не приплетёшь никак.
— Легко говорить о таком, Лайт. А на деле всё гораздо сложнее, — Рюдзаки качает головой. — Понимаешь, я всегда считал, что чувства, неважно, какие — это очень опасный недостаток, который делает тебя уязвимым. Нельзя позволять, чтобы сердце управляло головой. И я умел абстрагироваться, чтобы во всех вещах руководствоваться только разумом. Но сейчас у меня так не получается. Я совсем не могу сориентироваться в том, что происходит, и это меня беспокоит.
Нет, не так. Всё Рюдзаки понимает. Он хорошо осознаёт, в чём причина этих непривычных и дико мешающих ему эмоций, но не может их признать — в этом и корень проблемы. Рюдзаки не способен себе самому сознаться в том, что он попросту влюбился в Лайта; влюбился в его холодные глаза цвета ореховой скорлупы, в фарфоровую бледность кожи, в такие красивые черты лица и в мягкие рыжеватые волосы. Влюбился в ум, который, как казалось Рюдзаки, во многих вещах в разы превосходит его собственный, хотя вот это было признать ещё сложнее, чем чуждые, незнакомые чувства. И мало того — он продолжает влюбляться в парня всё больше, прекрасно осознавая, что надежды на счастливое совместное будущее у них нет и никогда не будет.
Лайт тяжело вздыхает, отложив в сторону насквозь мокрое полотенце.
— Кое в чём ты и прав, Рюдзаки. Да только вот что-то не похоже, — он вдруг усмехается, — чтобы ты не давал волю своим эмоциям до этого. Хочешь сказать, что в том, чем мы занимались по ночам в этой спальне, ты тоже руководствовался исключительно своим разумом?
— Именно. Я просто проверял тебя, — Рюдзаки кажется спокойным, однако только ему самому известно, какими усилиями это самое спокойствие даётся. Но сейчас не стоит этого показывать. Ещё не время.
— И тогда, в тюрьме, тоже? — Лайт вскидывает брови.
— Тем более. Я просто думал, что если ты правда Кира, то не потерпишь подобного обращения с собой и в любом случае хоть как-то попытаешься меня убить, тут-то мы тебя и поймаем буквально за руку. И да, я блефовал тогда касательно камер, — Рюдзаки видит, как Лайт зло щурится, — ты абсолютно верно меня подозревал. Одна из них работала.
— Я так и думал.
— А почему, можешь сказать?
— Потому что ни в жизнь я не поверю, что ты бы вот так просто рискнул лицом к лицу встречаться с человеком, который, как ты почти уверен, является Кирой и может запросто тебя убить. Даже если ты предполагал проверять меня таким образом… — Лайт морщится и опускает глаза. — Нет, хоть какая-то подстраховка у тебя в любом случае должна была быть. Либо хотя бы одна камера, либо микрофон, а скорее, и то, и другое, просто в единичном экземпляре, а не со всех сторон. Потом, кто мог дать тебе гарантии, что я не скажу ничего важного? И интересно, каким образом бы я попытался тебя устранить, со связанными руками, не зная твоего имени и хорошо понимая, что нельзя высовываться и делать хоть что-то подозрительное, лучше сидеть, сложа руки, потому как положение без того слишком шаткое… — у него непроизвольно дёргается бровь. Занервничал.
— В любом случае, ситуация скоро прояснится. Если нам дадут разрешение на проверку правила тринадцати дней на преступнике, мы сможем с уверенностью сказать, были ли вы с Мисой убийцами.
«И я отчего-то почти уверен, что я ответа на этот вопрос уже не узнаю никогда», — удручённо добавляет Рюдзаки про себя.
— Вот, думай об этом и радуйся, что дело идёт к завершению, — Лайт вновь улыбается и, слегка наклонившись вперёд, утыкается лбом в его лоб. — Это же хорошо. Ты наконец убедишься, что я не Кира, перестанешь быть таким напряжённым… И всё будет так, как прежде.
Тяжёлый вздох в ответ.
— Этот твой бесконечный оптимизм иногда так не в тему, Лайт… Но успокаивает. Спасибо.
— Я не оптимист, Рюдзаки. Я реалист.
Лёгкое, едва уловимое прикосновение к медленно теплеющим губам; Лайт вздрагивает, но не отстраняется, прикрывает глаза и кладёт подрагивающую ладонь на шею детектива, зарывшись пальцами во влажные чёрные волосы. Уже почти рефлекторный жест.
Мир словно замирает в эту конкретную секунду — затихает шум дождя и ветра, застывают бегущие по стеклу капли, без того тусклый свет, едва пробивающийся через чёрные тучи, становится совсем уж приглушённым, словно его и нет вовсе. Такая тишина. И полное ощущение, что сейчас в радиусе километра не существует никого, кроме них.
Сколько времени проходит вот так, за этими бесконечными, рваными поцелуями? Минута, две, десять? Секунды или вечность? Неизвестно.
— И всё-таки, Лайт, — с трудом оторвавшись от него наконец, Рюдзаки вдруг улыбается самым краешком рта, — кто лучше целуется, я или Миса?
— А ты как думаешь? — Лайт щурится и опять тянет его к себе за воротник белой кофты, жадно припав ко рту. — Мне кажется, что ты, — он снижает голос до шёпота, хитро поблёскивая глазами из-под длинной чёлки.
«Жестокий. Миса ведь так любит тебя… — мысленно Рюдзаки даже содрогается, хотя слова прозвучали в его пользу. Просто парень понимает, что то, что ощущает он сам, ни в какое сравнение не идёт с чувствами Мисы. И если у Рюдзаки есть надежда, что в его случае это хоть чуть-чуть взаимно, то девушке явно, судя по реакции Лайта, ловить нечего. — Её бы удар хватил, если бы она услышала такой ответ на этот вопрос».
— Ты ведь даже можешь черенок вишни языком в узел завязать, — продолжает не подозревающий о его мыслях Лайт, облизнув пересохшие губы.
— Запросто, — чуть недоуменно подтверждает Рюдзаки и смотрит ему в лицо, ткнувшись носом в скулу. — В этом нет ничего сложного… Но какое отношение это к моему вопросу имеет?
Лайт смеётся, поигрывая пальцами с прядями его волос. Опять этот смех, тихий, совсем ненавязчивый, но при этом в нём звучит и нечто зловещее.
— Считается, что если человек умеет языком закрутить в узел черенок от вишни, это значит, что он хорошо целуется. Неужели ты об этом не знаешь?
— Это как-то вне сферы моих интересов… А ты откуда в курсе подобного, Лайт? — Рюдзаки щурит глаза, мигом среагировав на нечто незнакомое.
— Какая-то из девушек рассказала, — беспечно отвечает Лайт, отбрасывая со лба чёлку. — Не Миса, ещё кто-то. У меня ведь много их было, особенно в школьное время…
— Поосторожнее с такими разговорами, я ведь и заревновать могу…
— Ты? Заревновать? Не смеши меня.
— Если я стараюсь не показывать некоторых эмоций, это не значит, что их нет… — в голосе проскальзывает даже некоторая обида. — Знаешь, Лайт, я ведь даже ревновал, когда наблюдал за тобой по камерам и видел, как ты эротические журналы разглядываешь. Говорил себе, что это нормально, а вот всё равно дёргался.
«Если он сейчас скажет, что журналы были всего лишь отвлекающим манёвром, это будет означать, что он заметил слежку и предпринял нужные меры предосторожности, придумав, как убивать преступников и не попадать при этом под подозрение, а значит, мои теории о его невиновности, строящиеся на этом, окажутся бесполезными. Такое маловероятно, но вдруг он всё же оступится…»
— Я их листал в основном потому, что меня немного беспокоило, что подобные вещи мне совершенно неинтересны, хотя в моём возрасте у парней только это и на уме, — Лайт улыбается. — Вот и пытался возбудить у себя интерес, да только ничего из этого не выходило.
Рюдзаки с трудом подавляет тяжёлый вздох. Да уж, глупо с его стороны было полагать, что Лайт попадётся на такой простой трюк. Парень только выглядит расслабленным и умиротворённым, а на самом деле он настороже, в любой момент ждёт удара ножом в спину и готов за себя постоять.
— …Вот я сначала и заревновал, а потом пригляделся к твоему лицу, увидел, какое отсутствующее у него выражение, и успокоился.
— Догадался, что мне это не интересно? — Лайт обхватывает его лицо ладонями.
— Можно и так сказать. Тогда же и решил, что пора бы нам познакомиться.
— Хотя ты не перестал подозревать меня и знал, что, заговорив со мной и признавшись, что ты L, идёшь на серьёзный риск…
— Этот риск того стоил, Лайт. Я даже не знаю, что бы сейчас было, если бы я тогда не встретил тебя.
«Не было бы кучи головной боли и необходимости отказываться от Тетради и передавать её кому-то ещё… — не без злобы думает Лайт. — Если бы ты не подобрался так близко, я бы легко смог тебя убрать, узнав при помощи глаз Мисы твоё имя. И давно бы уже построил новый идеальный мир… Какая отвратительная, бесполезная трата времени».
— Ничего бы не было, Рюдзаки… Наверное, мы бы так и не встретились. Только если как-то случайно, через много лет, когда я бы закончил университет и работал в полиции вместе с папой, — Лайт качает головой. — И то… Не факт, что мы бы при этом знали друг о друге.
— Я бы тебя заметил и узнал где угодно и когда угодно, — тихо, но твёрдо проговаривает Рюдзаки и опять упирается лбом в его лоб. — Это ты бы меня не увидел, потому что не знал в лицо. Я рад, что удалось с тобой познакомиться и что ты провёл рядом со мной всё это время. Я ведь тогда не врал, ты и впрямь мой первый в жизни друг…
— …После всего, что было, можно ли говорить, что мы просто друзья? — Лайт тихонько посмеивается, мягко водя пальцами по его лицу. — Ты не думаешь, что наши отношения — всё-таки что-то несколько большее, Рюдзаки? По-твоему, быть друзьями — это именно так, спать в одной кровати, спокойно целовать друг друга в губы и заниматься сексом?
— А разве для настоящей дружбы всё, что ты перечислил, помехи? — Рюдзаки изумлённо округляет глаза. — Разве люди не сначала дружат, а потом влюбляются друг в друга?
— Да, это само собой, но после переступания некоторой черты, даже того же поцелуя, их чувства друг к другу уже не могут оставаться всего лишь дружескими, — Лайт пожимает плечами и слегка задумчиво сдвигает брови. — Мы с тобой ведь разговаривали на эту тему, когда только-только стали жить здесь… Начали с того, что обсуждали, как бы с этими наручниками устроиться поудобней, — он, не выдержав, хихикает, прикрыв рот ладонью, — а закончили глубокими разговорами на тему того, как любовь мешает дружбе и наоборот, лёжа в обнимку под одним одеялом.
— Да, я помню. Это действительно было забавно, — Рюдзаки невольно улыбается.
Это их прошлое, совместное, уже омрачённое всякими тяжёлыми мыслями о том, что они оба упускают что-то очень важное, но всё же по-своему светлое. Каким же беззаботным оно кажется на фоне того, что происходит сейчас… Хотя на тот момент всё это выглядело серьёзней некуда.
— Так. Раз уж мы скованы и теперь будем рядом круглые сутки, следует обговорить некоторые вещи.
Лайт задумчиво смотрит на поблёскивающее в свете ламп кольцо наручника на запястье, слегка приподняв руку. Он оценивает примерную длину цепи. До парня с большим опозданием доходит, какими неудобствами эта ситуация чревата как для него, так и для Рюдзаки — в первую секунду Лайту такое положение дел не показалось сильно серьёзным, ну цепь и цепь. А она не очень-то и длинная — это значит, что надо придумывать, как поудобнее устраиваться на сон, как ходить в душ, как переодеваться, в конце концов. Столько проблем, а причина им — паранойя некоторых присутствующих и маленькая железяка на руке.
— Тебя что-то смущает? — спокойно интересуется детектив, следя за каждым его движением.
За большим окном проглядывается уже совсем чёрное небо. Половина двенадцатого ночи, дома Лайт привык уже спать в такое время, он очень тщательно следит за своим режимом, чтобы высыпаться и нормально себя чувствовать. Лайт тяжело вздыхает. Чёрт с ним, с душем, он сумел кое-как привести себя в порядок, когда его наконец выпустили из камеры несколько часов назад, это и завтра с утра можно обсудить, а рубашку сейчас удастся и через рукав как-нибудь стащить.
— Да, смущает. Как мы будем спать? — Лайт складывает руки под грудью.
— Ну, у меня было два варианта. Либо поставить две кровати рядом, как в гостиничном номере, — Рюдзаки в своей обычной манере прикусывает ноготь, глядя куда-то в потолок, — либо будем спать вместе. Тебе как больше нравится?
— Думаю, на двух постелях было бы неудобно, даже на другой бок особо не повернёшься, — Лайт морщится, — и вообще не шевельнёшься толком, потому что цепь мигом зазвенит и разбудит.
— Я тоже так подумал. Значит, вдвоём, — беззаботно отзывается Рюдзаки.
Лайт недоверчиво щурит большие, похожие на щенячьи, глаза. Отчего-то его не покидает ощущение, что Рюдзаки вполне доволен сложившейся ситуацией, а его громкие слова на тему «Я эти наручники использую не по собственной прихоти» — очередной блеф.
— Я тебе удивляюсь, Рюдзаки. Вернее, тому, с какой беспечностью ты решаешь подобные вещи.
— А чего с ними мучиться особо? — Рюдзаки пожимает плечами. — После того случая в камере тебя тоже не должна слишком беспокоить перспектива спать со мной в одной кровати.
Лайт заливается яркой краской. Его до сих пор в дрожь от этих мыслей бросает, хотя помнит он то, что произошло, весьма и весьма смутно. Кажется, Рюдзаки тогда хотел вытянуть из него признание в том, что он Кира, а потом как-то это перешло в близость, и это было так жарко… И хорошо…
— Ты уже спать хочешь, Лайт? Если так, давай сегодня ляжем пораньше, я не против.
Лайт встряхивается, будто его внезапно разбудили.
— Да, хочу… — он зевает. — По правде говоря, мне даже не столько спать хочется, сколько просто улечься наконец на что-то мягкое и вытянуться. Позвоночник болит. Я уже забыл, как это, спать в нормальной кровати.
— Ещё бы. Койку в тюремной камере таковой назвать трудно.
…
— У меня ещё один вопрос, — уже вроде как уснувший Лайт резко открывает глаза и садится на постели.
— М-м? — полусонно тянет Рюдзаки, повернув к нему голову. Беспокойный какой стал. К чему бы это?
— А если, например, одному из нас ночью пить захочется? — Лайт нервно теребит пальцами край тёплого одеяла.
Рюдзаки с кряхтением приподнимается на локте и указывает пальцем куда-то в глубь огромного помещения, в котором зоны разграничены лишь при помощи пола.
— Вон там, на кухне, есть всё необходимое.
— Да не в этом дело. Добраться туда как? — Лайт изгибает бровь.
— Будить меня, — почти неразборчиво бормочет Рюдзаки и, сочтя миссию выполненной, опять забирается под покрывало, сворачиваясь в клубочек и перекинув руку через талию парня.
— Но это же неудобно, — справедливо возражает Лайт, хлопая ресницами.
— Уж как есть.
— Может, ты цепь хоть на ночь уберёшь? Прошу, — Лайт складывает ладони и ставит домиком брови. — Иначе нам обоим не будет удаваться нормально выспаться…
— Я тебе говорил, Лайт, это даже не обсуждается. Если одному из нас зачем-то понадобится встать ночью, придётся опять же идти вдвоём. Ничего не поделаешь. Привыкай.
— Ты безнадёжен…
Лайт тяжело вздыхает и, закатив глаза, плюхается обратно в гору подушек и одеял. На пару минут в комнате наконец-то повисает тишина.
Через некоторое время Лайт опять открывает глаза и, опустив слегка замутнённый взгляд, внимательно рассматривает руку Рюдзаки, лежащую на его животе. Такая тонкая, почти как девичья, бледная кисть с длинными ровными пальцами и аккуратными ногтями, отчётливо видно, как под полупрозрачной кожей в выступающих синих венах пульсирует кровь. Отчего-то хочется сжать его руку, переплести пальцы со своими… Это даже удивительно, никогда раньше у Лайта не возникало подобных желаний. Он приподнимает было ладонь, но она тут же, дёрнувшись, замирает, едва касаясь кожи самыми подушечками пальцев.
— Лайт… — мягкий голос слышится над самым ухом, парень вздрагивает. — Подожди минутку, не засыпай.
— А что не так? — Лайт кусает губу, надеясь, что в этой темноте Рюдзаки не увидит предательского румянца на его щеках. Почему это положение так смущает его? У них ведь и до его заключения было нечто, отдалённо смахивающее на романтические отношения, только слегка вывернутое и странное… А сейчас Лайт чувствует себя так, словно впервые его трогают эти бледные прохладные руки.
Рюдзаки молча подтягивает его поближе к себе, губы касаются шеи под самым ухом.
— Ты что делаешь? — еле слышно спрашивает Лайт и слабо пытается ткнуть его локтем, но наугад не может попасть. — Тут же камеры везде.
— Я их выключил. И всегда буду выключать на ночь, так что успокойся. Ночью ты рядом со мной, благодаря цепи без моего ведома дальше кровати ты не уйдёшь, я услышу любое твоё движение, нет смысла в том, чтобы за тобой наблюдал кто-то ещё.
Он опять прикладывается к коже парня и нащупывает его руку под одеялом.
— Лайт…
— А?..
— Повернись ко мне.
— Зачем?
— Хочу тебя поцеловать. И лицо получше рассмотреть.
— Говоришь так, будто не видел меня всё то время, что я был в тюрьме, и забыл, как я выгляжу.
Лайт с кряхтением поворачивается, на секунду уткнувшись носом ему в ключицу, потом медленно поднимает глаза. В слабом белом свете заглядывающей в окно луны радужные оболочки цвета ореховой скорлупы кажутся совсем прозрачными, с лёгким янтарным оттенком.
Вообще-то в его словах есть доля правды. Рюдзаки наблюдал за ним во время заключения, да, но он изменился в какой-то момент; без своих вечно сощуренных злых глаз со стоящим в них льдом, хмуро сдвинутых бровей и поджатых губ Лайт выглядит гораздо младше, совсем ещё подростком, такой хорошенький, беззащитный, с по-детски открытым наивным взглядом и дрожащими на радужках бликами. И что самое ужасное — Рюдзаки сам толком не может понять, какая ипостась парня ему больше по душе. Просто раньше Лайт всегда был слишком уж холоден и отстранён; казалось, что он и наедине с собой, что говорится, застёгнут на все пуговицы, не позволяя себе расслабиться ни на одну минуту. Лайт словно выстроил вокруг себя невидимую стену, он был где-то очень далеко, даже когда детектив прикасался к нему. Хотя тогда Рюдзаки думал, что его в Лайте привлекла именно эта хладнокровность. Но сейчас подобных ощущений не возникает, и с одной стороны, это хорошо, а с другой — ему этот Лайт кажется незнакомым.
— Что с моим лицом не так, Рюдзаки? — робко спрашивает парень, наклонив набок голову. — Ты так пристально на меня смотришь…
— Да нет, ничего. Я просто пытаюсь понять, что в тебе изменилось… И почему, главное, это произошло… — Рюдзаки упирается лбом в его лоб.
Лайт округляет глаза.
— О чём ты?
Похоже, не стоило этого говорить. Всё равно у самого Лайта спрашивать причину этих изменений бесполезно, он не осознаёт, что в нём в ту ночь что-то сломалось, ощущает себя так же, как и обычно.
— А…Неважно. Просто очередная чушь, которая обязательно лезет в голову перед сном, — пальцы пробегаются по горлу, тронув выпирающий кадык, и забираются за ткань футболки, замирая на том месте, где шея переходит в плечо. Такая горячая кожа. Тогда, в камере, Лайт был ледяной как статуя, он явно слишком замёрз, сидя на голом бетонном полу в никак не отапливаемой камере… Скорее всего, дело было именно в этом. Или же самому Рюдзаки он просто казался очень холодным, учитывая, каким уничтожающим взглядом парень на него глядел. Но сейчас всё иначе. Сейчас он тёплый, живой. Как обычный человек, а не как Кира, который совсем не похож на обыкновенных людей. Да, Рюдзаки продолжает подозревать, хотя вот сейчас Лайт меньше всего походит на двуличного жестокого убийцу. Раньше ещё можно было принять такой вариант, основываясь на выдержке и кое-каких конкретных чертах лица и характера. Сейчас же — нет.
— Кто-то по ночам вспоминает о давнишних неловких ситуациях, а ты начинаешь размышлять о всякой ерунде, — Лайт смеётся и шутливо бодает его головой.
— А что, у тебя ничего подобного не случается? — Рюдзаки бы не удивился, если бы Лайт ответил, что не думает о таких делах и засыпает быстро, не успев поразмыслить о всякой подобной чепухе.
Лайт смущённо улыбается и словно с некоторой неохотой сознаётся:
— Ну, бывает временами. Если я долго не могу уснуть. Но это редкость, обычно я быстро отключаюсь, да так, что мне даже сны не снятся.
Кто бы сомневался. Лайт даже в камере всегда спал, как убитый, свернувшись в клубок на узкой койке, он мог даже не шевельнуться ни разу за всю ночь. И лицо его постоянно сохраняло каменное выражение, было понятно, что он и впрямь не видит никаких снов.
Увлёкшийся своими мыслями, Рюдзаки вздрагивает, когда Лайт, потянувшись вперёд, сам легонько прикасается к его губам. Едва уловимо, буквально на секунду, но обжигая.
— Лайт, ты… — в этот раз черёд Рюдзаки делать глаза-блюдца и ошарашено смотреть на парня.
— Что? — Лайт прикусывает губу. Во взгляде вдруг загорается что-то, похожее на тревогу. — Ты ведь сам хотел меня поцеловать.
— Да, просто… Просто ты до этого никогда инициативу не проявлял, — недоуменно бормочет Рюдзаки, — максимум, на что ты мог пойти — до щеки моей дотронуться.
— Я стеснялся, разве не понятно? — Лайт весело поблёскивает глазами.
— А теперь нет?
— Какой в этом смысл, если мы сейчас лежим в одной кровати, а тогда, в тюрьме, и вовсе переспали? Мы уже перешли ту границу, за которой можно и прекратить этого смущаться, ты так не думаешь, Рюдзаки?
— Я-то думаю, но вот то, что и у тебя стали такие мысли возникать, для меня удивительно. И что-то я не заметил, чтобы ты раньше прямо стеснялся, было полное ощущение, что тебе просто неохота эту самую инициативу проявлять. Ты просто снисходительно позволял мне притрагиваться к себе.
Светло-карие глаза расширяются, Лайт, протянув руку, несмело касается его лица самыми подушечками пальцев. Мягко ведёт ими вниз, поглаживая, задерживает на уголке губ.
— Зачем говорить подобное, Рюдзаки… Ты же знаешь, что это не так.
— Сейчас, может, и нет. А вот раньше было именно так. И не начинай отпираться.
— Я не понимаю, о чём ты… Я думал, мы с самого начала были друзьями или даже чем-то большим, — растерянно замечает Лайт. — Разве нет?
— Да, но мне сейчас кажется, что это было односторонне. Что ты просто хотел сбить меня с толку, чтобы отвести от себя подозрения, — Рюдзаки говорит наконец то, что уже столько времени крутится у него в голове, и он не страшится своих слов.
— Опять ты за своё, — Лайт морщит нос. В глазах вспыхивают искры. — Я не Кира, сколько ещё повторять?
Совсем другое выражение лица, чем когда Лайт произносил те же слова в тюремной камере. Во взгляде огнём горит настоящая ярость, голос звенит от напряжения, в нём так и слышатся нотки возмущения. В этот раз, похоже, Лайт негодует вполне искренне, такую реакцию было бы сложно подделать. А тогда парень вроде и отрицал, а глаза были ледяные и жуткие, совсем ничего не выражающие.
— Извини. Я поверю в то, что ты не виноват, только когда мы поймаем с поличным кого-то другого, — задумчиво проговаривает детектив, трогая его подбородок кончиками пальцев и чуть приподнимая голову. — Даже если мне хочется считать тебя другом.
— Не знаю, как тебе, а мне кажется, что дружба — это в первую очередь хоть какое-то доверие, — Лайт поджимает губы. — И, по-твоему, мы просто друзья?
— Ты пытаешься таким образом заставить меня поверить в то, что ты не Кира?
— Да при чём тут это? Просто ты что, считаешь, что друзья именно так себя и ведут — проводят вместе двадцать четыре часа в сутки, спят вместе, целуются и занимаются сексом? Это в таком случае уже любовники, а не друзья.
— Разве одно другое исключает? — недоуменно спрашивает Рюдзаки, пропуская сквозь пальцы мягкие рыжеватые волосы. — Это что, дилемма такая — быть либо любовниками, либо друзьями?
— Нет, но наше с тобой положение лишь друзьями точно назвать нельзя. Мы всё-таки несколько ближе…
— Подобной близостью дружбу не испортишь. И мне не очень нравится слово «любовники», в голову мигом лезут дурацкие мысли о супружеских изменах.
— До чего же ты странный, боже…
— Как будто ты только что это заметил.
И, не дав парню даже рта раскрыть для ответа, Рюдзаки припадает к нему поцелуем, обняв за талию обеими руками и крепко притиснув к себе.
А утром, проснувшись, Рюдзаки увидит Лайта в том же положении — тот сопит, уткнувшись лицом в его шею. Невольно губы расползутся в улыбке. Вопрос о том, как поудобнее устраиваться на сон, отпадает сам собой.
— Это было бы ещё забавней, если бы нам не приходилось ещё параллельно со всем этим ловить Киру, — Лайт тяжело вздыхает и зябко обхватывает себя за плечи. Надо, наверное, переодеться, уж больно противно ощущается на теле мокрая одежда, да ещё холодная такая, простудиться можно запросто.
— Ну, такое бы вряд ли случилось. Нас бы здесь не было, если бы не дело Киры. И вообще никаких «нас» бы не было. Одно вытекает из другого, и если отсутствует хоть одно звено — цепочка не сложится.
Рюдзаки и сам не может понять, отчего в такой ситуации его продолжает тянуть на философские размышления. Наверное, он просто пытается отгородиться от этого страха, который буквально душит его и не даёт сосредоточиться.
— Ты хочешь сказать, что в каком-то смысле благодарен Кире за знакомство со мной? — Лайт хмыкает, встряхнув встрёпанными влажными волосами.
— Я знаю, что ужасно звучит, но… — Рюдзаки запинается, опустив в пол глаза. — …Наверное, можно сказать и так.
Да, всё верно. Не будь Киры, не покажи этот убийца, что имеет какое-то отношение к полиции и вполне может быть старшеклассником — не заподозрил бы Рюдзаки Лайта в причастности к этому делу вообще. А если бы не возникшие подозрения по поводу слишком уж идеального алиби Лайта, то Рюдзаки бы просто понаблюдал за ним день-два, и этим бы история и закончилась, даже не начавшись толком. Даже если сам Лайт является Кирой, всё равно, если бы не это дело, никогда бы Рюдзаки не смог приблизиться к сыну шефа полиции.
— Ну ты даёшь, — Лайт медленно складывает чуть подрагивающие кисти под грудью. — Никогда бы не подумал, что ты такое скажешь.
— Сам бы даже представить не смог. Хотя… А разве ты, Лайт, не делал из-за Киры нечто такое, о чём в прежние времена даже и не подумал бы?
— Например? — Лайт задаёт наводящий вопрос, намереваясь выяснить, что Рюдзаки в очередной раз задумал. Неспроста же он завёл этот разговор.
Одновременно парень невольно размышляет над его словами. А действительно, делал ли Лайт что-то такое, о чём он до того, как стал Кирой, не мог даже и подумать? Ответ очевиден — конечно же, делал. С тех самых пор, как в его руки попала Тетрадь Смерти. До этого Лайт был обычным, хотя и очень умным подростком, он просто учился в школе, стараясь оставаться лучшим во всём, мечтал стать полицейским, как отец, злился и расстраивался порой из-за того, что мир бывает очень несправедлив, однако дальше этой злости его мысли не заходили. Может, и была у него мечта избавить этот самый мир от преступности, но она дремала где-то глубоко в голове и не давала особо о себе знать, наверное, потому, что Лайт сам прекрасно понимал, что если он станет одержим этой идеей, то будет только хуже, поскольку задача в ней всё равно стоит невыполнимая. Он бы и не подумал, что у него появится возможность создать идеальный мир без всяких преступников, где он сам будет Богом и единственным оставшимся злодеем, как сказал ему тогда Рюук. Не подумал бы, что будет вот так легко обрекать других людей на гибель. Наоборот, в то время Лайт, расскажи ему кто подобную историю, наверное, испугался бы и выпалил что-нибудь вроде: «Нельзя так, преступники ведь тоже люди, и меру их наказания должен определять суд. Какое право у этого убийцы судить таких же, как он сам, людей? Ведь если кто-то убьёт убийцу, количество убийц в мире всё равно не изменится…» Теперь же он абсолютно перестал терзаться подобными вопросами, они его больше не волнуют. Он просто делает своё дело, зачищает мир от гнили, поворачивает всё так, чтобы законопослушные люди могли жить счастливо и спокойно.
— …Например, ты мне говорил, что никогда до этого не целовался с парнем, — Лайт слышит тихий голос Рюдзаки, вздрагивает и переводит на него взгляд. — А теперь ты это проделываешь абсолютно спокойно.
Лайт невольно смеётся. Вот уж действительно, такой поворот отношений с L был для него, пожалуй, самой большой неожиданностью. Лайт планировал в любом случае как-то к нему подобраться, да. Но он не думал, что Рюдзаки сам вот так пойдёт на сближение и просто, не говоря ни слова о своих чувствах, поцелует его. Не меньшим удивлением стал и тот факт, что парень стал ловить себя на мыслях, что он готов даже переспать с детективом, и не один раз, только бы выяснить имя и придумать, как убрать его с дороги и остаться при этом вне подозрений. Лайт никогда бы до этого даже представить себе не смог, как извивается в постели под страстными прикосновениями человека, которого ненавидит и который к тому же одного с ним пола, как позволяет ему вбиваться в себя, касаться своей кожи и целовать вот так. Его бы затошнило при одной мысли о подобном. Но если первые два факта не казались чем-то ужасно неправильным, осознание после произошедшего в тюрьме того, что Лайту это ещё и нравиться начинает, уже всерьёз обозлило.
Кое в чём Рюдзаки и прав. Кира, а вернее, Лайт с Тетрадью Смерти в руках, в какой-то мере повлиял на судьбу их обоих, столкнув лбами и обрекая на такие странные, болезненные отношения. Игра ещё не окончена, но она уже идёт на выбывание. Оба шагают своим путём, кто первый споткнётся — тот и погибнет.
— Да, но ты забыл, что я сказал тебе в дополнение к этому. Что мне нет особой разницы, с кем целоваться — если я буду чувствовать, что это действительно мой человек, мне не будет важно, какого он пола. Я всегда так думал и всегда буду, — Лайт пожимает плечами.
— Вот как, — бесцветным голосом тянет Рюдзаки и пытается выдавить улыбку, но получается не очень, у него выходит нечто среднее между этой самой улыбкой и печальной гримасой. — Значит, ты меня своим человеком считаешь? Удивительно. Я и не ожидал услышать от тебя подобное.
Лайт едва не кривится. Враньё, всё враньё, от начала и до конца, а Рюдзаки отчего-то словно и не пытается усомниться в том, кому он до последнего не доверял. Никогда Лайт не чувствовал, что Рюдзаки его человек. Вернее, может, чувствовал нечто отдалённо похожее, когда отказался от Тетради, но сейчас этот бестолковый период, слава богу, уже миновал, и больше ничто не туманит ему мозг. И парень надеется, что больше ему подобного испытать не доведётся. Слишком уж это на нервы действует, даже если для пользы дела.
— Если хочешь, можешь считать это признанием в любви, — Лайт улыбается, решив задеть ещё посильнее. Ему очень хочется увидеть реакцию детектива на подобное.
— На сами три заветных слова воли не хватит? — кривая ухмылка в ответ.
Лайт ухватывает его за край кофты и тянет к себе. Утыкается носом в щёку и нарочно сверлит взглядом.
— Три заветных слова будут, когда мы избавимся от Киры и сможем жить спокойно, — тоном змея-искусителя заявляет он. — Я хочу приберечь их для случая, когда буду уверенным в том, что ты со мной навсегда и никуда больше не денешься.
Рюдзаки едва подавляет горькую усмешку. Он и так уже от Лайта никуда не денется, тот опутал его по рукам и ногам, сделал так, что жизнь без него для детектива уже не будет представлять почти никакого смысла. И из этой ловушки живым ему не вырваться никогда.
— Болит?
Лайт, подперев рукой голову, наблюдает, как Рюдзаки потирает ладонью скулу. Прошло уже предостаточно времени, а след от удара даже не побелел, по-прежнему оставаясь довольно большим красным пятном, сильно выделяющимся на бледной коже. На лбу чуть выше переносицы тоже видно некоторую красноту, хотя не такую сильную. Она-то пройдёт, а вот на щеке явно останется синяк.
— Немного, — спокойно, будто ничего не случилось, отвечает Рюдзаки и, легонько надавив на пятно пальцем, морщится. — А ты, оказывается, умеешь злиться и больно бить, Лайт…
Парень прикусывает губу, ударенная челюсть отзывается заунывной болью.
— То же самое и тебе могу сказать, — кривясь, сообщает Лайт и потирает подбородок. — Да уж, славно мы так подрались, долго теперь следы зализывать придётся. Зато ажиотаж вернулся, как я погляжу.
— Да, дело двинулось с мёртвой точки, — кивает Рюдзаки, опять трогая пальцем сереющее пятно.
— Видимо, это был самый верный способ вывести тебя из кризиса — хорошенько тебе врезать, — фыркает Лайт и откидывается на подушку, закинув за голову руки.
— Такая встряска полезна время от времени. Просто слишком уж неожиданно это было… Ты в следующий раз предупреждай, когда соберёшься выпустить пар таким образом.
— Как ты себе это представляешь? «Рюдзаки, осторожней, я тебе сейчас по лицу кулаком вмажу»? — Лайт кривится. — Тогда ведь и нужной тебе встряски не произойдёт, вся её прелесть именно во внезапности.
— Ты прав...
Рюдзаки прикусывает ноготь и устремляет задумчивый взгляд куда-то перед собой. На пару минут в комнате повисает неловкое молчание.
— Я вспылил, — наконец Лайт медленно поворачивается на бок, лицом к детективу. Цепь, звякнув, легонько ударяется о запястье. — Сам понимаешь, нервы ни к чёрту стали.
— Лайт, я тебе что, претензии какие-то высказываю? — с некоторым раздражением спрашивает Рюдзаки. — Ты перед кем оправдаться пытаешься, передо мной или перед самим собой? Успокойся уже. Забыли.
— Если забыли, то чего такой тон обиженный? — Лайт морщит нос. — Хочешь, чтобы я извинился? Ты этого хочешь? Ладно. Я…
— Ничего я от тебя не хочу, что мне будет от этих твоих извинений? И вовсе я не обиженный. Сказал же, забудь. Считай, что этого не было.
Он подтягивает к груди обтянутые серыми пижамными брюками коленки, устраиваясь в своей обычной позе. Лайт изгибается, пытаясь заглянуть ему в лицо.
— Нет, обиженный. Вон, дуешься. Будто я не вижу.
— Я не дуюсь, Лайт. Я просто думаю над теми фактами, которые благодаря тебе всплыли…
— Нет, дуешься!
Лайт бодро накидывается на него, повалив на подушки, зажав коленями бёдра и устроив руки параллельно его голове.
— В чём дело? — парень сдвигает брови, пристально глядя на непроницаемое лицо детектива. — Рюдзаки, я вижу, что тебе что-то не нравится. Может, скажешь, что тебя не устраивает?
— Сказать, что мне не нравится… — Рюдзаки вдруг улыбается самым краешком рта. — Ты правда хочешь узнать?
Прежде чем Лайт успевает среагировать, прохладная ладонь проходится по его голове, почти ласково поглаживая волосы, потом пальцы вдруг резко сжимаются, захватив несколько длинных рыжеватых прядок в кулак, и сильно дёргают; парень падает на детектива, оказавшись к нему вплотную, и его настойчиво целуют в губы. Лайт, вздрогнув, заливается румянцем, ответно прихватывает его губы своими, проходится кончиком языка по их контуру и белоснежной эмали зубов.
— …Мне, Лайт, не нравится то, что ты стал одержим только идеей поймать Киру, — Рюдзаки неохотно отлепляется от него, разжимает руку и вновь начинает гладить волосы. — Ты ни о чём больше вообще не думаешь. Мне не хватает твоего внимания.
— Даже при том, что мы целыми днями и ночами вместе? — Лайт изгибает брови.
— Это не то, — Рюдзаки, морщась, на мгновение отводит взгляд. — Быть постоянно рядом и проявлять друг к другу внимание — разные вещи. Ты даже по ночам от мыслей о деле отказаться не можешь, только и говоришь, что об этом.
— Ну… Так ты же сам хотел, чтобы я все свои силы и ум бросал на поимку Киры, — Лайт качает головой. — И какого внимания тебе хочется?
— Ну хотя бы и вот такого, — детектив опять втягивает его в медленный поцелуй.
Расслабившийся было, прикрывший влажные глаза Лайт дёргается, когда его руки, пройдясь по всей спине, вдруг задирают мягкую просторную футболку и перемещаются на обнажившийся живот и грудь, гладя, чуть надавливая и массируя.
— Что ты делаешь?.. — чуть слышно шепчет парень, обжигая дыханием подбородок.
— …Просто хочу немного компенсировать то, что первый раз получился такой неудобный, — смешок. — Наверное, у тебя теперь о такой стороне отношений не самое хорошее впечатление сложилось.
— Да я бы не сказал… М-м, — Лайт морщится и кусает губу, когда он с силой зажимает пальцами левый сосок. — Не очень, конечно, комфортно было под надзором и в холодной тюремной камере, но…
— «Но»? — Рюдзаки, потянувшись к нему, целует в шею под ухом.
— …Но это не означает, что мне не понравилось, — Лайт улыбается и утыкается лицом в его волосы. — Я даже рад, что впервые всё случилось так. Запомнилось на всю жизнь, наверное…
— Лайт… — Рюдзаки выдыхает имя прямо ему в губы, опять потянув к себе за волосы.
…Стянутая футболка мигом оказывается на полу, как и пижамные брюки; Лайт, вжавшись головой в мягкую подушку, шумно дышит, глядя затуманенным взглядом на детектива. Подаётся навстречу его ладони, коснувшейся щеки, опускает ресницы, поглаживая пальцами выступающую косточку на запястье.
— Ты сейчас такой красивый, Лайт… — Рюдзаки невольно улыбается, наблюдая за ним. Как же трогательно он держится за кисть парня. Как же мило краснеет и прикрывает глаза, так, что длинные ресницы едва не до половины закрывают его скулы и отбрасывают на кожу чёткие, словно карандашом нарисованные тени. И главное — никто ведь, кроме детектива, не увидит его таким, никогда. Даже Миса, искренне считающая себя единственной возлюбленной Лайта.
Лайт медленно раскрывает глаза, поднимая на него взгляд. Зрачки расширяются, превратив радужные оболочки в едва заметные, тоненькие ниточки. Скулы вновь окрашиваются в нежно-розовый цвет, едва заметный в этой полутьме.
— Что? — удивлённо спрашивает Рюдзаки, видя, как заблестели его глаза.
— …Ты первый, кто говорит мне подобное, — чуть слышно отзывается Лайт, прикусив губу. — По-всякому называли, симпатичным, смазливым, но красивым — никогда…
«Неужели тебе никто раньше не делал подобных комплиментов? Слабо верится. Но если правда, то это действительно мило».
— Я могу сказать тебе это столько раз, сколько ты захочешь. Это ведь правда, — Рюдзаки осторожно убирает с его лба длинную чёлку, прикладывается губами к переносице, одновременно погладив самыми подушечками пальцев за прижатыми к черепу ушами, нащупав бьющиеся под кожей маленькие вены. Лайт чуть шевелит головой, запрокинув её назад, сместив поцелуй обратно к губам, осторожно, словно всё ещё несмело запускает пальцы в густые чёрные волосы.
Странно, почему сердце так колотится? Почему становится так жарко, а дыхание постепенно сбивается и превращается в хриплое и тяжёлое? Какое непривычное состояние, хотя и знакомое уже — тогда, в камере, всё было точно так же, так же тяжело было себя контролировать. Только там это, похоже, являлось необходимостью, потому что была вероятность слежки, а сейчас есть ли смысл пытаться себя сдерживать? Взвесив все «за» и «против», Лайт шумно выдыхает и ещё сильнее выгибает шею, подставляя горло невесомым прикосновениям. Каждое из них словно оставляет маленький ожог на коже.
Детектив медленно ведёт кончиком пальца по его груди вниз, к животу, минуя чуть-чуть выступающий рельеф мышц, накрывает ладонью напряжённый член. До чего же этот парень чувствителен, ему хватает всего пары поцелуев, чтобы завестись. И Лайт реагирует, вон как шумно дышит и смотрит на него влажными, покрасневшими глазами. Под холодной непроницаемой оболочкой на самом деле полыхает вулкан страстей, который запросто может взорваться, если разуму больше не будет хватать сил задавить его. И сейчас это кажется нормальным, хотя во время подобных действий в тюрьме Рюдзаки очень этому удивился, ведь внешне Лайт оставался совершенно невозмутимым, пока детектив его целовал, никак не показывал своего взвинченного состояния. Сейчас же он даже и не пытается скрыть, как ему всё это нравится…
— Ты удивительный… Возбуждаешься всего от пары моих движений. Тебе так нравится, когда я прикасаюсь к твоей шее? — не убирая руки с чувствительного места, Рюдзаки вновь наклоняется к нему поближе, шепча в ухо и прихватывая зубами мочку и самый краешек ушной раковины.
— Ах… — Лайт рефлекторно пытается отвернуть в сторону голову, когда к коже под самым ухом опять прижимаются влажные губы. Дёргается на мгновение в сладкой судороге, когда они сменяются кончиком языка, быстро и ловко проскользнувшим вниз, почти до плеча. — Щекотно!..
Внутренне Рюдзаки ухмыляется — вот он и нащупал эту точку. Похоже, у Лайта самое нежное место на всём теле, самая эрогенная зона — это шея под ухом, именно на прикосновения к этой области он реагирует так остро. Ещё бы, там такая тоненькая кожа, под ней видно каждую, даже самую крохотную вену, и пульс чувствуется даже почти без надавливания. Но ведь эта точка наверняка не единственная, следует поискать ещё. Он проходится поцелуями по всему горлу, легонько прикусывает остро выступающую кость ключиц, вздрагивает, когда Лайт, чуть подавшись вперёд, прижимается губами к плечу и обнимает его за шею обеими руками, притягивая к себе поближе. Так хочется затронуть буквально каждый миллиметр его кожи, наблюдая за тем, как меняется его реакция, такой вот ощупью найти все самые чувствительные места. Похоже, Лайт опять нервничает — припав губами к груди, Рюдзаки ощущает, как колотится под выступающими рёбрами сердце. Он уже уяснил для себя ещё с того раза, что Лайт боится любой боли, и это, пожалуй, единственное, что может вообще его напугать в этой жизни. Если он был Кирой, то, наверное, наличие самой вероятности, что его поймают, его пугало, ведь в случае закрытия дела и нахождения доказательств Киру ждёт смертная казнь… А впрочем, разве это сейчас важно? Нужно попытаться отвлечься от дела хоть сейчас. Хоть ненадолго. Кира он, не Кира… В любом случае, сейчас здесь, рядом с Рюдзаки, Лайт, и можно попросту тонуть во взгляде его карих глаз, задвинув куда подальше все свои подозрения и сомнения.
— М-м-м… — Рюдзаки сильно прикусывает кожу зубами, и Лайт дёргается, сжимая в кулаки простынь и слегка прогибаясь в спине. — Только… Не там…
Голос уже такой осипший, хриплый. И дыхание совсем сбилось, Лайт шумно вбирает в лёгкие воздух, но его всё равно не хватает. Прекрасно, ещё одна точка найдена.
— …Когда ты говоришь «не там», Лайт… Ничего не могу с собой поделать, — детектив усмехается, на мгновение опять сомкнув губы вокруг соска. — …По-моему, эти слова значат, что мне надо ещё раз притронуться к тому же самому местечку…
— Не кусай… — бессильно шепчет Лайт, жмурясь. — Я же просил…
— Но тебе же это нравится. По твоей реакции видно, — Рюдзаки снова с силой зажимает зубами чувствительное местечко, и Лайт вскрикивает, дёргаясь в проходящих по телу судорогах. Детектив ладонью чувствует вязкую тёплую влагу, брызнувшую на живот. Вздрогнув и широко распахнув глаза, он отрывается от кожи парня и медленно проводит кончиком пальца по его втянутому животу, от паха до солнечного сплетения. — Ох, уже?.. Ты нетерпелив, однако.
— Заткнись… — Лайт стискивает зубы и прикрывает лицо согнутой рукой, однако Рюдзаки всё равно успевает заметить вновь загоревшийся на щеках румянец, уже лихорадочный и яркий.
Он перехватывает обвитое наручником запястье, отводит кисть назад и, не давая опомниться, прижимается к губам, так резко, что маленькая слезинка, застывшая на щеке Лайта, проскальзывает по его скуле.
— А чего ты так засмущался? — Рюдзаки посмеивается, глядя в совсем уже мутные глаза. Длинные ресницы так и блестят от влаги, приоткрытые пунцовые губы судорожно прихватывают воздух. Вдох-выдох, нервно и с хрипом. — Как будто впервые… Правда, в тот раз ты дольше продержался.
— Это из-за тебя… — он едва слышит и различает слова, Лайт моргает и медленно тянется за новым прикосновением. — Из-за «того раза» всё так и получается… Ты меня как на наркотики подсадил.
— Лучше такие наркотики, чем настоящие. Ты так не думаешь? — мягкая улыбка, поцелуи стекают с губ на уголок и потом на подбородок.
— Не знаю, Рюдзаки… Уже не знаю, — Лайт устало мотает головой и опять обнимает его за шею, утыкаясь носом в плечо. От знакомого сладкого аромата кружит голову — хочется заурчать, как кот, и прижаться ещё теснее. И вправду, как наркотик — осознаёшь, что не совсем правильно, а всё равно до безумия хочешь большего. Продолжать вот так же безостановочно гладить худую спину, уже смелее скользя пальцами по мягкой белой коже, прощупывая каждую крохотную косточку и стараясь запомнить её расположение, сжимать ладонями ягодицы, чувствуя, как он повторяет, словно отражение, каждое действие. Лайту уже не до каких-то там мыслей о неправильности происходящего, ему кажется, что они могут вечно вот так валяться по просторной кровати, целоваться, отрываться друг от друга, посмеиваясь, шептать что-то бессвязное и глупое, и опять впиваться в губы с ещё большей жадностью. Это настоящее безумие.
…Войти в него, так медленно, словно дразня, вырывая глубокий гортанный стон и заставляя запрокинуть назад растрёпанную голову. Да, Рюдзаки хотел этого, он хотел Лайта с того самого первого и единственного раза. Чуть-чуть помедлить, дать ему время привыкнуть, а потом так же неспешно податься назад, выходя примерно наполовину, чтобы следом вновь толкнуться в него, уже более резко. Впиться губами в шею, словно пьянея от привкуса кожи. Он уже и забыл почти о своих ощущениях, пережитых тогда, но тело помнит. Оно помнит, какой он горячий и мягкий там, внутри. Какой податливый и шёлковый. Без боли, наверное, всё же не обходится — под рукой опять нет ничего, что помогло бы хоть немного её ослабить, только, как и тогда, разработавшие пальцы и сперма в качестве смазки. Хотя, если посмотреть на то, как Лайт стонет, нетерпеливо подаваясь бёдрами навстречу, как он выгибает спину, закидывая за голову руки и цепляясь за подушку, ему если и больно, то он уже не обращает на это никакого внимания. И ощущения такие реальные, настоящие, полнейшее соприкосновение, без всяких резинок и ароматических масел. Всё-таки в спонтанном сексе есть и своя прелесть. Не прекращая медленных движений, детектив склоняется ниже, целуя потянувшегося к нему в ответ парня, сразу же углубляя поцелуй, зализывая пунцовые губы кончиком языка.
— Ещё, Рюдзаки… Умоляю, не жди… Двигайся… — голос срывается совсем, Лайт почти хрипит, пытаясь захватить побольше воздуха через приоткрытый рот. Вновь прогибается в спине, легко и грациозно, как кот, обхватывая бёдра парня ногами, проскальзывает ладонью по его спине, вцепившись на мгновение в плечо побелевшими пальцами.
Рюдзаки, улыбнувшись, прикладывается губами к его влажной коже, к нежному местечку на шее, просунув руку под поясницу и слегка приподняв, чтобы было удобнее входить в него. Движения переходят в размеренный темп, он старается толкаться внутрь резко, сильно, почти грубо, а потом медленно, едва уловимо подаваться бёдрами назад. Это своеобразная пытка для обоих; но пытка такая сладкая, манящая. Не выдержав её долго, Рюдзаки врывается в него со всей силы, быстро, жёстко, ухватывает рукой за волосы, сильно оттягивая рыжевато-каштановые пряди. А Лайту и самому уже всё равно, он помешался на всех этих непривычных, хотя и таких уже знакомых ощущениях и чувствах так, что ему наплевать на всё, он лишь бросается навстречу, насаживаясь как можно глубже, стараясь достать до простаты, и стонет во весь голос, сводя этим с ума и себя, и партнёра заодно.
— Ааахх!.. Да!.. Ещё… Глубже… Сильнее… Рюдзаки!.. М-м-м… Ах!..
Детектив рукой, всё ещё гладящей его член, чувствует, что парень успел ещё раз кончить, пока его мучили медленным проникновением. Теперь на подходе уже третий оргазм, ещё более мощный. Лайт судорожно трепыхается под ним, бьётся, как бабочка, которой прижали камнями крылышки, дрожит, словно по телу каждую секунду пропускают сильный токовый заряд.
Сорвав с губ ещё один быстрый поцелуй, Лайт упирается лбом в плечо Рюдзаки, царапая длинными ногтями его спину. Словно сквозь густую пелену, он видит, как сильно тот сжимает зубы, как дрожат его длинные чёрные ресницы, и припухшие бледные губы шевелятся, шепча что-то неразличимое. Рюдзаки кажется таким прекрасным в эти последние мгновения перед желанной разрядкой, что у Лайта на глаза невольно слёзы наплывают. Он обнимает детектива за шею обеими руками, прижимается губами к его подбородку.
— Ну давай же… Давай… — стонет он, жмуря глаза.
Момент уже близок. Рюдзаки быстро целует его в самый уголок губ, перехватывает за запястье руку, прижимает её к подушке, сплетая пальцы, переходит уже в бешеный темп, с каждым новым толчком с силой ударяясь о его бёдра. И с последним мощным движением по телу проходит тугая горячая волна, вокруг снова разливается густая теплота. И в ту же секунду на руку и живот брызгают белые капли, растекаясь по коже и с мягким звуком впитываясь в простыни под ними. Шумно дыша, стараясь привести в норму своё дыхание, Рюдзаки опять склоняется к раскрасневшемуся, расслабленному Лайту, устало улыбаясь и прикасаясь к его губам.
На несколько минут в комнате повисает молчание. Говорить не хочется — всё прекрасно понятно и без слов.
— Рюдзаки… Ты вроде сказал, что выключил камеры, да? — пришедший в себя Лайт медленно открывает глаза и кладёт ладонь на затылок детектива, прижимая к себе и устраивая подбородок на макушке.
— Да, — полусонно отвечает Рюдзаки, разомлевший от его тепла и нежности.
— …Тогда какого чёрта вон на той, что прямо сюда направлена, красная лампочка горит? — Лайт чуть щурит уже слегка прояснившиеся глаза. — …Я ещё вечером заметил.
Рюдзаки, вздрогнув, приподнимается на локте и наблюдает за направлением его взгляда. Висящая напротив кровати камера и впрямь моргает маленьким красным огоньком в темноте, показывая, что находится в активном состоянии.
— Ой… А я, кажется, и про микрофон забыл…
— Что?! — подскакивает Лайт, опять в момент покрывшись огненной краской. — Ты это нарочно что ли делаешь?
— Может, и нарочно, кто знает, — загадочно отвечает Рюдзаки, стараясь не замечать, какие свирепые взгляды парень на него бросает, и, не утерпев, прыскает в кулак. — Эх, опять придётся подчищать все записи…
«На чьей же ты всё-таки стороне? Как бы мне хотелось в действительности задать тебе этот вопрос. Чтобы ты ответил на него честно и улыбнулся, Лайт. Может, тогда мне бы не было сейчас так тяжело осознавать, что это конец. Хотя мне порой кажется, что ты этого и хотел, чтобы мне было побольнее».
Такой простой вопрос, а высказать его вслух невероятно тяжело, потому, что правдивого ответа от Лайта всё равно не добиться. Да, он улыбнётся и скажет, что хочет, как и вся команда, поймать Киру, но это ведь не будет правдой. Рюдзаки уже это слышал, и не единожды — зачем в очередной раз сотрясать воздух?
— Стой, Рюдзаки!.. Сейчас уж точно не время… Не… Не трогай меня!
Преодолев некоторое сопротивление, Рюдзаки прижимает парня к кровати, на ходу успев стащить с него влажную рубашку и быстро, рвано поцеловать в губы. Нет, больше он Лайта не отпустит по своей воле, никогда, будет обнимать его, пока это возможно. Особенно сейчас, когда счёт оставшегося времени идёт на часы или даже минуты. И ещё одно доказательство, что Лайт вернулся в обычное состояние — всё то время, что они были скованы, он не противился действиям детектива так яростно. Это как раз больше похоже на его реакцию на тот неожиданный поцелуй в кафе. Стараясь не обращать внимания на то, как Лайт жмурится и слабо пытается вывернуться из его объятий, Рюдзаки раз за разом прихватывает его губы, прижимает к себе, поддерживая под спину, с каким-то почти отчаянием. И чем глубже становится поцелуй, тем большая горечь разливается где-то внутри, как смертельный яд.
— Не убегай, прошу… — он запускает пальцы в длинные волосы, тянет, заставляя отвернуть в сторону голову, целует за ухом, прислушиваясь к тому, как нервно парень дышит. — Лайт… Я люблю тебя.
Слова, постоянно назойливо крутящиеся в голове и ищущие выхода, наконец сами собой срываются с подрагивающих губ. Держать это в себе дальше невозможно — если не сейчас, то уже, скорей всего, никогда.
Карие глаза широко распахиваются, в них на мгновение даже появляются какие-то блики, тревожно подрагивающие на радужных оболочках.
«Нет… Это неправда… — из лёгких словно выбивают весь воздух, Лайт густо сглатывает и прикрывает глаза, подчиняясь тянущей его за волосы руке и запрокидывая голову назад. — Не говори так!»
— …Я люблю тебя, слышишь?.. — шёпот над самым ухом, голос Рюдзаки дрожит так, словно каждое слово даётся неимоверным трудом. — Так сильно, что, кажется, могу сойти с ума…
«Ты лжёшь! — Лайт слышит, как его собственный внутренний голос шипит от злости. — Прекрати… Ты ведь задумал всё это чисто из расчёта на то, что я потеряю голову и проколюсь в чём-нибудь, это с самого начала было понятно… Не заставляй меня в тебе разочароваться!»
— Рюдзаки… — мысли мыслями, а лицо удерживать надо. Лайт опускает ресницы и закидывает обе руки на спину парня, собирая в складки влажную белую кофту. — Не говори так, будто ты сейчас со мной прощаешься…
— …А это звучит так, да? Прости.
А по-другому Рюдзаки сейчас и не сможет. Ему остаётся только злиться на себя самого за то, что он оттянул такой важный момент до последнего и что поэтому всё выглядит так глупо и неискренне.
Он вновь прижимается к Лайту, перехватив его руку за запястье и сжимая её кончиками пальцев, просовывает свободную ладонь под футболку, пройдясь ей по спине и задержавшись на пояснице, впивается в губы с ещё большей яростью, раздвигая их языком и запуская его внутрь. Ему снова кажется, что он может попросту задохнуться от этих чувств, хотя детектив и понимает, что не должен испытывать подобного к своему врагу, который постоянно рядом, но которого Рюдзаки никак не может загнать в угол.
Дождь всё усиливается. На улице совсем уже стемнело от затянувшей небо мглы. Сколько же времени прошло, пока они разговаривали? Кажется, что целая вечность.
— Грустно… — Рюдзаки медленно приподнимается на локте, подаваясь чуть назад и глядя Лайту прямо в глаза.
— Э? — Лайт вопросительно поднимает брови, наклонив набок голову.
— Нам скоро придётся расстаться… — тихо и печально слышится в ответ. Рюдзаки вздыхает и, наклонившись, прижимается щекой к шее, утыкаясь лицом в волосы. И вздрагивает, услышав, как Лайт тихонько смеётся.
— Опять вот ты глупости какие-то говоришь, Рюдзаки, — парень гладит его по встрёпанным сильнее обычного, распушившимся от влаги волосам. — Ты в последнее время часто что-то стал впадать в уныние и говорить всякую ерунду. Но знаешь… — Лайт обнимает его за шею обеими руками, шепча в ухо. — …Эта черта в тебе начинает мне нравиться.
— Вот как… — Рюдзаки тихонько фыркает, приподняв голову и водя по его лицу самыми кончиками пальцев.
Установившуюся тишину бесцеремонно нарушает настойчивый звон мобильника, донёсшийся с тумбочки, куда Рюдзаки его кинул, когда они вернулись в комнату. Он с крайней неохотой разжимает руки, садится на край постели и тянется к столику, подхватывая с него трубку и прикладывая к уху.
— Да?
Лайт, повернувшись на бок, щурит глаза, внимательно следя за его действиями. Это по поводу проверки правила тринадцати дней, точно. И, похоже, ответ положительный — вот у него опускаются уголки губ, лицо разом мрачнеет, а тёмные глаза словно превращаются в две пустые матовые пуговицы.
— Очень хорошо. Я сейчас спущусь.
Рюдзаки убирает мобильный и поднимается с кровати, сразу же отворачиваясь и засовывая руки в карманы джинсов.
— Поднимайся, Лайт. Похоже, всё получилось.
Лайт кусает губу, тоже встаёт, подходит ближе и перехватывает его за руку. Рюдзаки вздрагивает и всё же оборачивается на него, хлопая расширившимися глазами.
— Рюдзаки… — Лайт старается придать своему голосу побольше ободрения, чтобы он не звучал злорадно, выдавая эмоции. — Всё будет хорошо.
Обречённая улыбка возникает на бледном лице.
— Я знаю, Лайт.
Да, всё хорошо. И через полчаса всё будет кончено.
Лайт выбрал решение стоявшей перед ним дилеммы, пошёл путём предательства, и обстоятельства сложились как нельзя лучше для Киры. Но в этом есть и неприятная сторона — наверное, если бы их с Рюдзаки отношения не перешли в такую стадию, Лайт бы, держа сейчас на руках его бездыханное тело, не надеялся где-то в глубине души так отчаянно, что у того будет хоть самый крохотный шанс выжить…
