3.
20 ноября 2017 г., 15:29
Его больше нет. Как и Бога Смерти, способного навредить и доставлявшего столько неприятностей. Две проблемы, каждая из которых была по-своему мешающей и опасной, устранились сами собой. Но желанное успокоение к Лайту, вопреки ожиданиям, не пришло. Он по-прежнему не может ощущать себя в полной безопасности, постоянно думая лишь о том, что вокруг всё так же полно людей, которые могут ему помешать.
Быть Кирой и L одновременно, единым в двух лицах — это, конечно же, хорошо, однако и в разы сложнее, чем оставаться кем-то одним. Ведь в таком случае слишком легко попросту запутаться в постоянных мыслях о том, кем ты на самом деле являешься, великим детективом или же опасным убийцей, желающим стать Богом. Да и в себе разобраться становится всё тяжелее. Кто же ты, Ягами Лайт? Борец за справедливость или просто беспощадный, жадный до власти маньяк? Добрый ли ты? Злой? Гад? Герой? Лайту порой кажется, что он раздвоился, совсем перестав улавливать собственную сущность и цели. Его психическое состояние уже сейчас оставляет желать лучшего, и он сам не понимает, отчего же это так выходит.
Лайт ведь избавился от своей главной головной боли, ухитрившись не замарать при этом руки. Отчего же ему тогда сейчас так одиноко в опустевшей комнате на холодной, слишком большой для одного человека кровати, почему так неуютно сидеть на своём месте за компьютером перед экранами в комнате наблюдения? Почему Лайту так хочется почувствовать на запястье кольцо наручника, уловить, как тихонько позвякивает, чиркая по полу, цепь, услышать рядом дыхание и мягкий голос, говорящий что-нибудь вроде: «Лайт, а глянь вот на это, похоже на зацепку»?
Почему ему хочется вдруг проснуться, сесть, резко вскрикнув, на постели, увидеть мирно сопящего рядом Рюдзаки и подумать, что расправа ему лишь приснилась? Почему хочется прижаться к нему ночью, ощутив, как тонкие бледные пальцы мягко перебирают его волосы?
Почему иногда за работой, повернув в сторону голову, Лайт долго смотрит на пустующее кресло отсутствующим мёртвым взглядом, и ему кажется, что он видит там смутный, расплывающийся по краям, призрачный силуэт Рюдзаки, сидящего в своей обычной позе? Он даже словно говорит что-то, шевелит бескровными губами, улыбается, медленно поворачиваясь на крутящемся кресле и пряча глаза за длинной растрёпанной чёлкой, но Лайт всё равно не может его услышать. Почему так получается, для чего? Из-за того, что человек — жутко неблагодарное существо, которому редко приносит радость исполнение заветного желания?
Его психика, слегка сдержанная отказом от Тетради, опять оказывается без всяких тормозов. И Лайт снова начинает сходить с ума.
***
Как выяснилось, вся команда давно уже в курсе их отношений. Это оказалось большой неожиданностью — через пару дней после смерти Рюдзаки к Лайту несмело подошёл Мацуда, тронул за плечо и, запинаясь, сказал: — Лайт-кун, ты… Ты держись, пожалуйста. Будет ужасно, если мы потеряем ещё и тебя. Хотя я понимаю, как тебе тяжело, ты, наверное, переживаешь, тебе ведь Рюдзаки был ближе, чем всем нам… Лайт аж поперхнулся кофе, который с недавнего времени начал глушить целыми банками, стараясь успокоить расшатанные нервы, и уставился на него круглыми глазами. Тут-то он и узнал, что Рюдзаки, вопреки своим обещаниям, не выключал камеры и не удалял с них записи. То ли нарочно детектив их не подчищал, то ли просто забывал — этому вопросу уже суждено навсегда остаться без ответа. Но факт есть факт — записи существовали, и команда их видела. Лайт покраснел, представив себе, что могло попасть на эти плёнки, а уж при мысли, что кто-то мог всё это видеть, ему и вовсе захотелось сквозь землю провалиться. То-то отец так на него странно посматривает всё это время. Хорошо хоть у них хватило ума не рассказывать об этом Мисе — вот уж кому совершенно точно не следует быть в курсе этой некрасивой истории. Да и сам Лайт хочет побыстрее об этом забыть. Он будет считать это временным помутнением, которое, слава богу, уже прошло. «Да чтобы я до такой степени помешался на Рюдзаки, чтобы с ума после его смерти сойти? — сохраняя внешне полнейшую невозмутимость, внутренне Лайт ядовито ухмыляется. — Господа, вы это о чём? Сделайте одолжение, держите при себе свои глупости. Подобное совершенно не в моём стиле». Однако сказать себе намного проще, чем сделать. По ночам, откатываясь на свою половину кровати, подальше от Мисы, секс с которой превратился в тяжёлую и безвкусную повинность, и накрываясь с головой одеялом, Лайт вновь и вновь тонет в этих тяжёлых мыслях. Бессонница и постоянное раздражение стали его вечными спутниками по жизни, он уже к ним почти привык. Иногда Лайт и вовсе, убедившись, что девушка уснула, высвобождается из её объятий, тихонько встаёт и уходит в кабинет, запирается там и не высовывается до самого рассвета. А утром на удивлённые вопросы Мисы пустым голосом несёт всякую чушь. — Лайт, куда ты?.. — однако часто уйти незамеченным не удаётся, Миса просыпается от этих его движений и, ставя брови домиком и блестя в темноте карими глазами, цепляется за руку Лайта, прижимаясь щекой к плечу и опуская длинные ресницы. — Мне надо кое-что уладить по работе, — привычно отговаривается Лайт, отворачивая в сторону голову. — Обязательно ночью это делать? — обиженно тянет девушка. — Мне уже надоело просыпаться и видеть, что ты ушёл, тебя никогда нет в кровати! «Боже, да когда ты уже заткнёшься, Миса… Твой голос меня раздражает». — Мне и самому это не нравится. Но деваться некуда, я категорически не успеваю ничего днём. Лайт уже трясётся, ему сейчас как никогда хочется грубо вырвать руку и впервые в жизни заорать на девушку, причём во весь голос и с матами, которые он никогда раньше не употреблял и при звуках которых демонстративно морщил нос. — Ты такой трудоголик… — девушка тяжело вздыхает, но руку его всё же выпускает. — А когда мы поженимся, Лайт, ты тоже будешь вот так же постоянно делать выбор между мной и работой в пользу дела? Лайт молчит, отворачиваясь от неё и застёгивая рубашку. Глупо с её стороны спрашивать подобное, Миса ведь сама прекрасно знает, что так оно и будет. Но, видимо, ей очень хочется надеяться на чудо, на то, что Лайт рано или поздно оттает. — Меня так не устраивает… — ноет Миса, словно не замечая, что буквально за пару минут уже довела парня почти до трясучки. — А если малыш родится? От одной только мысли об этом у Лайта волосы дыбом встают. — Никаких детей, я же тебе сказал! — рявкает он, не справившись со своими нервами. На хорошеньком глуповатом личике Мисы появляется откровенно несчастное выражение маленького ребёнка, который понимает, что чем-то разозлил взрослого, но не знает, на что именно тот так реагирует. Осознав, что перегнул палку, Лайт вздыхает и, наклонившись к ней и поцеловав в лоб, уже спокойнее произносит: — Извини. Просто тебе следует понимать, что сейчас не время детьми обзаводиться. Сначала нужно избавить мир от гнили. А без тебя мне с этим никак не справиться, Миса… — голос смягчается, он прикрывает глаза и, приобняв её одной рукой, прижимается губами к золотистой макушке. Эта фраза, сказанная с определённой интонацией — уже хорошо известная ему педаль давления, которая почти всегда безотказно срабатывает. Едва услышав, что может быть полезной ему, Миса жарко краснеет и, прижимая к груди стиснутые кулачки, пылко обещает выполнить всё, что Лайт ей скажет. И это ведь хорошо для дела. Но почему-то в последнее время она стала просто дико раздражать Лайта, вплоть до красной сетки перед глазами и желания ударить. — Да, конечно… — расстроенно тянет Миса, прижимаясь к его груди и успокоенно прикрывая глаза. — …Я понимаю, Лайт. — Вот и хорошо, — парень пытается улыбнуться самым краешком рта. — Я быстро закончу и вернусь. — Миса дождётся тебя, — в глазах словно загораются яркие звёздочки, такой преданный, обожающий взгляд. А Лайту опять хочется как следует её стукнуть, руки так и чешутся. — А не у Мисы ли завтра с утра самолёт в Лос-Анджелес? — Лайт осторожно касается её щеки ладонью, наклонив набок голову. — Недосыпание плохо влияет на мышцы, — Миса заливается розовым румянцем. — Лучше ложись спать. — Ладно… — она привычно улыбается. Лайт медленно встаёт и, поправляя ворот рубашки, идёт к двери. — Лайт, — голос Мисы настигает его уже на пороге, он останавливается, чуть повернув голову, чтобы показать, что внимательно слушает, но при этом ни в коем случае не пересечься взглядами. Он слышит, как шуршат простыни, и Миса садится на коленки, скрестив руки на груди. — Ты чувствуешь себя одиноким? Лайту кажется, что он отчётливо чувствует, как сердце ухает куда-то в черноту. Что-то противно колет в груди, а на глаза наворачивается влага. Разозлившись на себя, Лайт тянет дрожащей рукой ручку двери на себя, оборачивается на минуту и, зло сощурившись, буркает: — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, Миса. И так каждый вечер. Кабинет стал его единственным в своём роде оазисом, местечком, где можно просто сбросить все маски и вздохнуть с облегчением. Иногда Лайту удаётся подремать там на маленьком диванчике, свернувшись в клубочек, хоть немного побыть одному, в тишине и спокойствии. Но куда чаще он просто до утра сидит перед компьютером, слушая тайком переписанные выводы Рюдзаки касательно этого дела и глядя пустыми глазами на экран, на котором высвечивается знак L. Лайт впитывает каждое слово, сказанное тихим, каким-то бесцветным голосом, морщится, вспоминая, как в тот последний дождливый вечер этот же голос звал его по имени и шептал, что любит. Всё это эхом отдаётся где-то в голове, давя на виски, как тугой обруч. — Одинок? Я? — он приваливается спиной к двери, опустив голову и сжимая в кулаки руки. — Вовсе нет! Я просто не могу выкинуть его голос из головы… Компьютерный стул тихо скрипит, когда парень медленно садится на него, положив руки на подлокотники. Нажав кнопку на системном блоке, Лайт задумчиво смотрит на медленно загорающийся экран. Щёлкает «мышкой», в очередной раз включая голосовую запись последней исповеди Рюдзаки. И снова этот тихий, печальный голос ввинчивается куда-то глубоко в мозг. Наверное, следует удалить уже эти записи, если Лайт действительно хочет двигаться вперёд, не оглядываясь на то время, когда он находился под постоянным наблюдением и не мог действовать в полную силу. Но отчего-то рука не поднимается. Ведь если Лайт это сделает, он окончательно потеряет Рюдзаки, а парню этого совсем не хочется — да, от детектива была куча проблем и головной боли, но врагом он был что надо, умевшим пощекотать нервы и своей вот этой недоступностью возбуждавший на ещё большее желание его убить, не хочется вот так просто предавать его забвению. И…просто ли врагом он был? Или же следовало бы упомянуть выражение «возлюбленный враг»? Любил ли его Лайт до отказа от Тетради? Нет. Ничего, даже отдалённо похожего хотя бы на симпатию, он не испытывал. Все эти игры вызывали у него интерес только потому, что само ощущение хождения по лезвию ножа казалось неожиданно приятным, а Рюдзаки, болезненно бледный парень с вечно разлохмаченными чёрными волосами, окружёнными огромными синяками, напоминавшими временами две тёмные матовые пуговицы глазищами на пол-лица, с этими странными привычками, манерой видеть любые изменения и реагировать даже на то, чего сам Лайт за собой не замечал, и нарочитым выпячиванием установки «ты мне нравишься так, что я даже тебя целую, но при этом я не перестаю подозревать, что ты Кира, и почти в этом уверен», только раздражал Лайта, то и дело хотелось как следует заехать ему кулаком по лицу, как в прежние весёлые времена. А вот период отсутствия Тетради — другой вопрос. И хотя Лайт сейчас очень хочет думать, что всё это было фальшивкой, совсем отречься от того, что какие-то чувства у него всё же существовали, он не может, это будет уже глупой и совершенно бесполезной попыткой обмануть самого себя. Вполне возможно, что он и любил детектива в то время — просто тогда, в вертолёте, едва Лайт взял в руки Тетрадь и вспомнил всё, что происходило, вся эта нежность в один миг куда-то улетучилась, сменившись на старое раздражение. И как быть? Какой стороне своего сердца можно довериться, чтобы осознать, что происходит, и не пострадать потом от этого? Слишком сложно… — Если ты уже за пару дней до произошедшего был так уверен, что я Кира и просто притворяюсь… — Лайт кладёт голову на сложенные перед собой руки, глядя мутными глазами на горящую на экране чёрную букву L. — …Если ты был так уверен, что я убью тебя… То какого чёрта ты устроил весь этот цирк, Рюдзаки? Ты мог бы хоть попытаться прижать меня, в той же манере, как в тюрьме… Всё было бы лучше, чем просто смиренно сидеть и ждать своего конца, попутно признаваясь своему потенциальному убийце в любви! — он морщится и упирается в столешницу лбом, согнувшись в три погибели и кусая губы. — Я так в тебе разочаровался!.. Да, я хотел убрать тебя, с самого начала, как только услышал по телевизору твой голос, хотел, но ты не должен был так просто сдаваться! Как ты мог признаваться мне в своих чувствах, зная, что умрёшь?! Думал, что погибнешь, а я после такого буду постоянно думать об этом, хныкать и грызть себя за то, что, услышав признание, не предотвратил твою смерть, хотя мог?! А потом и вовсе одумаюсь, пойму, какой я плохой, и перестану убивать преступников?! Если так, то ты… Ты такой идиот, Рюдзаки! Он дрожит, словно в лихорадке, уже почти не вслушиваясь в монотонную речь; злые слёзы против воли застилают глаза, от этой влаги перед взглядом всё расплывается. До чего же отвратительное состояние — это ярость, безумная, густой чёрной волной поднимающаяся откуда-то из самой глубины души, смешанная с каким-то бессилием, пониманием, что источника злобы давным-давно уже нет, а противное ощущение даже не собирается никуда уходить. В чём он прокололся? Где оступился, позволив этим глупостям пролезть в голову и занять все мысли, отодвинуть на второй план даже мечты о новом мире? Этого не должно было произойти. Ни один нормальный план не может быть завершён, пока в него вмешиваются чувства, способные запросто помешать в самый критический момент, заставить дрогнуть руку и замешкаться хоть на секунду. Лайт с силой ударяет по столу кулаками и сжимает голову в ладонях, тщетно пытаясь совладать со своими эмоциями, которые сейчас бьют фонтаном и прямо в мозг, выколачивают из него последние остатки хладнокровия. Шумно выдохнув, чтобы успокоиться, он кусает в кровь губы и щурит покрасневшие глаза. — Ты сам виноват, что встал у меня на пути. Не пытался бы поймать Киру с таким упорством — остался бы жив. И я всё равно добьюсь своего, — он очень старается, чтобы охрипший голос звучал твёрдо и уверенно. — Добьюсь. И ни ты, Рюдзаки, ни эти глупые чувства мне больше не помешают. Раз эмоции могут стать мне такой помехой, лучше я от них избавлюсь, — зло продолжает Лайт, — даже если для этого мне придётся разучиться вообще что-либо чувствовать. Он с ещё большим рвением вгрызается в работу, стараясь думать только о том, что ему уже совсем немного осталось до цели, надеясь, что мысли о грядущем счастливом будущем отвлекут его. Почти все страны уже признали власть Киры, лишь немногие отчаянно пытаются ему сопротивляться. Но это походит уже не на борьбу со злом, а на какие-то жалкие трепыхания маленькой зверушки в лапах громадного сильного хищника. Лайт только ухмыляется, наблюдая за работой отдела, за тем, как они по-прежнему подозревают его и Мису и надеются рано или поздно подловить и как одновременно ищут Киру среди других. Глупые. Когда же они уже поймут, что это бесполезно? Случай с Хигути совершенно ничему их не научил, нет бы понять уже, что если Кира может запросто передавать свою силу кому-то другому, то поймать его практически невозможно. Даже Рюдзаки это почти признал. Интересно, сколько ещё они будут бегать по кругу, прежде чем сообразят, что он замкнут? Хотя, похоже, что США и Япония, самые яростные противники методов Киры, ещё долго будут ему сопротивляться и не сдадутся, даже если весь остальной мир признает его как своего Бога. Впрочем, Лайта это даже несколько забавляет, хотя у него в голове мигом всплывает голос Рюдзаки, со смешком говорящий: «Встряска полезна время от времени…» И парень тут же опять начинает злиться на себя, понимая, что сам непроизвольно наступает себе на больные мозоли и заставляет об этом вспоминать. Когда на горизонте появилась Киёми Такада, бывшая однокурсница в университете, ставшая сейчас известной телеведущей и глашатаем Киры, Лайт подумал, что судьба в очередной раз подсунула ему выигрышный билет. Это был неплохой случай, чтобы слегка отойти от привычной рутины и одновременно продолжить своё дело. Но как же он ошибался. Повторилась в точности история с Мисой, напрасно Лайт думал, что смена обстановки может повлиять на него. Он вроде как встречается с этой девушкой, спит с ней, признаётся в любви и постоянно твердит всё ту же мантру, неизменную на протяжении нескольких лет: «Ты поможешь мне построить новый мир и будешь в нём моей Богиней». И он едва удерживается, чтобы не перекривиться презрительно, когда в ответ на него смотрят влюблёнными глазами и шепчут: «Я сделаю всё, что скажешь, Ягами». И ведь говорят ещё, что дважды в одну воронку снаряд не попадает. В чём-то Киёми и Миса похожи — совсем даже не глупые в обычных вещах, возле Лайта они обе превращаются в дур, которые даже не понимают, что Кира попросту их использует, и, когда они перестанут быть ему полезными, избавится от них, как от ненужного хлама. А ведь Киёми в университете очень нравилась Лайту, почти что всерьёз, хотя он постарался убедить себя, что короткий роман с ней завёл скорее для отвода глаз; просто в то время она казалась неприступной крепостью, этакая недотрога, холодная, умная красавица, говорившая, что будет встречаться только с отличником. Было так приятно для собственной самооценки штурмовать её и покорить в конце концов. А стоило ей сейчас только показать, что ради Киры она готова на всё, как Лайт тут же потерял к ней всякий интерес. Даже в постели он опять же вообще ничего не чувствует, и ему приходится каждый раз неслабо так напрягаться, чтобы сыграть чувства, которых у него попросту нет, иначе девушка может легко заподозрить неладное. Лайт уже смирился с тем, что, похоже, никогда ему больше не испытать той противоречивой, но такой сумасшедшей гаммы эмоций, которая была с Рюдзаки: отношения с ним что-то сломали в парне, возможность что-то чувствовать постепенно и сама всё же умерла вместе с детективом. Время от времени Лайт всерьёз над этим задумывается и опять же начинает злиться на себя самого — ему надо размышлять над тем, как не попасться и новый мир построить, а не как получить побольше удовольствия, кувыркаясь с кем-то в кровати. Но всё же тело требует разрядки, и после очередного безвкусного акта он вновь и вновь возвращается к этому вопросу. И дело вовсе не в том, что его больше не привлекают отношения такого рода с женщиной, и не в том, что ему не нравятся ни Киёми, ни Миса. Просто Лайт сказал тогда, что если чувства станут ему помехой, то лучше он от них избавится, даже если для этого ему придётся перестать вообще что-либо ощущать — и он получил ровно то, что хотел. Пытаясь отвлечься, он заводит отношения и с парнями — ничего необычного, буквально на одну или две ночи, просто перепихон, похоть, попытки забыть, которые всё равно проваливаются раз за разом. Лайт устал уже считать, сколько их было — помнит только, что все они одинаково бесполезные и тупые. Видимо, Рюдзаки всё же был единственным, кто каким-то образом смог вытащить из кокона его эмоции. Но почему именно Рюдзаки? Почему ни с кем больше не получается так хорошо? Лайт не может этого понять. Или просто в очередной раз пытается обмануть себя, не желая признаваться, что вполне мог влюбиться. «Я никогда не смогу никого полюбить. Я не смог бы полюбить тебя, даже после того, как ты мне это сказал, Рюдзаки… Было бы лучше, если бы ты вообще мне не признавался. Нам обоим было бы лучше…» Да, всё дело именно в этом. Лайт ведь был уверен, что все эти приставания Рюдзаки с самого начала являлись уловкой, рассчитанной на то, что парень расслабится и обязательно ляпнет что-то, чем выдаст себя как Киру, ему должно было быть абсолютно всё равно на это неожиданное признание в любви. Так какого же чёрта сейчас ему это резко стало не «всё равно», и до такой степени, что он сломался и вообще перестал получать удовольствие от близости с кем-либо? Лайт и до появления в его жизни Рюдзаки ни разу не влюблялся по уши, так, чтобы появилось желание переспать, но теперь ситуация несколько иная, желание есть, возможность есть, а толку и ощущений от этого вообще никаких. — Не понимаю я тебя, Лайт. Такие девушки тебя окружают, и на всё, кажется, готовы, чтобы получить от тебя предложение руки и сердца, а тебя всё на какие-то «голубые» подвиги тянет… Лайт, откинувшись на подушку и забросив руки за голову, смотрит пустым взглядом в потолок. Обычный гостиничный номер, обычный вечер, наконец-то без наблюдения и необходимости изображать из себя страстного Ромео, но с раздражающими репликами вроде той, что только что прозвучала со стороны Ямамото, бывшего одноклассника, сидящего на постели рядом и внимательно глядящего на парня поверх очков. Кажется, десятая попытка. Или одиннадцатая. И уже третье свидание, это почти рекорд, обычно Лайта больше чем на одно не хватает, он быстро осознаёт, что всё равно это не то, что ему надо. — Да какая тебе разница, — он раздражённо морщится и поворачивается на бок, натягивая на бёдра тонкое одеяло. — Поверь, если бы меня вправду интересовала хоть одна из этих женщин, меня бы сейчас здесь не было. — Охотно верю. Я просто пытаюсь сообразить, что за игру ты ведёшь. Лайт приподнимается на локте, сдувая с носа чёлку. Подпирает рукой голову, прикрыв глаза и опустив взгляд. — Это же просто… — скучающе тянет он и вдруг улыбается краем рта. — Игру под названием «Скрой от чужих глаз свою ориентацию». Мне вовсе незачем, чтобы окружающие знали, что я гей. Для этого мне и нужны Миса и Киёми. — Две сразу, — хмыкает Ямамото, протягивая руку и трогая его подбородок самыми кончиками пальцев. — Будет надо — и десять заведу, — Лайт фыркает, шутливо боднув его руку головой. — Только суть от этого мало изменится. — Твои мысли всегда такими кривыми путями бродили, что оставалось только недоумевать… — задумчиво проговаривает Ямамото и, не выдержав, смеётся. — Да, пожалуй, завести одновременно десять дам, чтобы отвести от себя подозрения, вполне в твоём духе. Поцелуй, вроде бы вполне нормальный, но тоже кажущийся каким-то суховатым и неискренним. И Лайт старается максимально расслабиться, когда его заваливают на спину и прижимают к подушке, терзая губы и осыпая невесомыми поцелуями шею и плечи. Он не сопротивляется, не пытается вырваться, но и отвечать с той же страстностью тоже не собирается. — Мне ещё тогда следовало догадаться, что у тебя есть такие наклонности, — шёпот в ухе, щекочущие шею прядки волос, касающаяся кожи холодная дужка очков. Лайт кусает губу и медленно моргает, шумно вдыхая через приоткрытый рот. — Сколько я тебя помню, тебя девочки не интересовали. — …Может, я просто знал, что через несколько лет всё так и произойдёт, что я буду спать с тобой? — Лайт щурится, потянув его за волосы и легонько прикусив кожу на подбородке. — Нет, не думаю… Слишком уж внезапно наши с тобой отношения начались, вряд ли бы даже ты сумел такое предугадать, — смешок в ответ, рука проскальзывает по телу, поглаживая грудь и живот. Да, действительно. Просто Лайт совершенно случайно столкнулся с бывшим одноклассником в Аояме, обрадовавшийся Ямамото предложил встретиться как-нибудь на неделе, если дела не отвлекут — вроде как школьные друзья, почему бы и нет. Встреча состоялась через пару дней и прошла вполне спокойно, за исключением одного — закончилась она в постели. Лайт даже и сам не помнил, как это произошло и что тогда овладело им, и в конце концов предпочёл свалить своё помутнение на то, что многовато выпил. Он ведь вообще к алкоголю равнодушен и не пьёт, при таком раскладе бокал виски — парень помнил, что прихлёбывал именно его тогда — мог крепко ударить по мозгам и заставить потерять чувство реальности. А с Рюдзаки было не так. Лайт не был пьяным ни в тюрьме, ни в ту судьбоносную ночь, и он прекрасно понимал, что происходит. А здесь… Вряд ли бы что-то вообще получилось, если бы он не напился. И кто из них в итоге кого подловил? — Знаешь, пьяный ты был просто прелесть. Так краснел и руками закрывался, — он продолжает подхихикивать в ухо, а Лайта уже передёргивает. — Я и не знал, что ты так умеешь. — Заткнись и целуй уже, — недовольно цедит парень и тянется к его губам. — Рюдзаки… Скажи, а ты напивался когда-нибудь? Детектив, вздрогнув, краем глаза косится на Лайта, тут же сталкиваясь с его внимательным взглядом. Парень наблюдает за ним, свесив с бортика ванны тонкую руку, покрытую мелкими капельками воды, и устроив на запястье подбородок, хлопает ресницами, улыбается самым краешком рта. Пар, поднимающийся от горячей воды, почти мгновенно сделал его рыжеватые волосы влажными, заставив пряди облепить шею и прилипнуть ко лбу. Розовый румянец на щеках, слегка сбившееся дыхание, замутнённый взгляд. И кольцо наручника со свисающей на пол цепью на запястье. — Напивался? Ты имеешь в виду алкоголем? — уточняет Рюдзаки, оттягивая воротник кофты. Воздух прогревается всё тем же паром, здесь становится жарко. Или это не воздух уже так действует, а то, что в полуметре от детектива в ванне сидит обнажённый и беззащитный Лайт, которого самое то сейчас хватать в охапку и любить долго прямо здесь, на полу, и наплевать, что на дворе разгар дня и его крики будут отлично слышны на включённых камерах, которые находятся поблизости. — Ну, а чем ещё… — слегка обиженно тянет Лайт и, пошевелившись, запрокидывает назад голову. — Я слово «напиться» рассматриваю в его прямом назначении, а именно в смысле «утолять жажду», — монотонно отвечает Рюдзаки, нарочно отводя взгляд в сторону. Дразнит, зараза. — А это вовсе не обязательно алкоголем делается… — Не занудничай, — Лайт морщится. — Я задал вопрос и хочу получить на него конкретный ответ, а не литры ненужной воды. — Уточнить смысл вопроса — не занудство, — пожимает детектив плечами. — Хорошо, отвечаю. Я не переношу алкоголь. Поэтому нет, я ни разу не напивался. А с чего ты вдруг это спросить решил? — Да просто… Мне не понравилась эта пауза, надо было забить её хоть чем-то, — Лайт шумно выдыхает. — …И мне элементарно стало интересно, говоря совсем уж откровенно. Если подумать, Рюдзаки, мы с тобой по-прежнему так мало друг о друге знаем, несмотря на то, что уже вроде как любовники… — Лайт, не произноси при мне это слово, просил ведь, — Рюдзаки слегка поджимает губы. — Ладно, мы не любовники, мы секс-друзья, — Лайт ухмыляется краешком рта. — Доволен? — Сойдёт. Продолжай, — кивает детектив. Лайт тяжело вздыхает и опять поворачивается на бок, упираясь в скользкий бортик локтем. — О чём это я… Чёрт, вот ты меня сбил, и я всю мысль потерял! — Ты говорил что-то о том, что мы по-прежнему мало друг о друге знаем, — подсказывает Рюдзаки, прикусив ноготь. — Да, точно. Спасибо, — его одаривают смущённой улыбкой. — Так вот. Мы с тобой вроде как встречаемся, работаем вместе, но совместные интересы дальше дела Киры и секса не заходят. Ты можешь припомнить хоть раз, когда мы с тобой разговаривали по душам, делились какими-то воспоминаниями или своими терзаниями? — А оно надо? По-моему, чем меньше в таком случае друг о друге знаешь, тем лучше отношения складываются, — Рюдзаки качает головой. — Мы ведь вполне нормально ладим, тебе этого не хватает? — Хватает, но временами хочется чего-то несколько большего. Ты обо мне, кажется, выяснил уже практически всё, что можно и что нельзя, а я не знаю даже твоего настоящего имени, в курсе только того, что ты великий детектив L. Так-так, а вот это интересно уже. Опять о настоящем имени вспомнил. К чему бы это? — Зачем тебе моё настоящее имя? Ты ведь уже привык звать меня Рюдзаки, к чему новую путаницу создавать? — Ну… Хотя бы в знак доверия мог бы его сказать, — Лайт легонько скребёт бортик ногтями. — А я тебе и не доверяю ещё до конца. Я же тебе сказал, вот если мы поймаем Киру с поличным, а ты в это время будешь рядом со мной, я, может, поверю ещё, что ты не имеешь к убийце отношения. А пока что ты под подозрением, поэтому на тебе этот наручник, — Рюдзаки поднимает руку, потряхивая белым запястьем. Лайт стонет, закатив глаза. Рюдзаки непробиваем, любой разговор неминуемо скатывается к этой теме и идёт по кругу. — А по-моему, наручники — это всё-таки больше твоя личная прихоть. Чтобы вынудить меня постоянно быть рядом и чтобы было легче склонить меня к близости. Ты ведь вполне мог просто запретить мне отходить от тебя дальше, чем на метр, заставить ночевать с тобой в одной комнате и тому подобное, эффект был бы почти такой же. Но ты решил пойти на крайность, — Лайт щурится. — Ну… Может, отчасти это и так. Я сам не знаю, если честно. Просто мне и впрямь не хочется, чтобы ты отходил от меня далеко. Я слишком легко могу упустить тебя. Осмелившись, Рюдзаки осторожно протягивает руку, бережно беря его кисть. Мягко поглаживает вытянутые пальцы, сплетает их со своими, а потом медленно подносит к губам и целует выступающие костяшки. — Я так боюсь потерять тебя, Лайт… — парень широко распахивает карие глаза. — Даже если ты и впрямь Кира, мне сложно объективно оценивать твои действия. Я хочу, чтобы всё это закончилось, чтобы мы наконец поймали этого маньяка. Хочу доверять тебе, избавиться от всех своих подозрений. Если честно, я даже с трудом могу представить себе, как буду существовать дальше, если ты вдруг исчезнешь. И это ужасно непривычно для меня, вот так ощущать привязанность к кому-то. На пару минут в ванной повисает тишина, нарушаемая лишь плеском воды. — Можно я тебя поцелую? — Рюдзаки внимательно смотрит в порозовевшее лицо парня. Какая-то искорка проскальзывает в чёрных глазах. — Можно не спрашивать это каждый раз, — Лайт устало мотает головой и перевешивается через бортик, практически улёгшись на него грудью и тяня детектива к себе за ворот кофты. Вот такие детские глупости — каждый поцелуй как первый в жизни. Губы сливаются в мягком прикосновении, которое с каждой секундой становится глубже и настойчивее. Детектив, прикрыв глаза, обхватывает ладонями лицо парня, жадно целуя в ответ, прикусывая легонько губы. Лайт обнимает его руками за шею, с трудом отлепляется ото рта и, прихватив мочку уха, шепчет чуть слышно: — Иди ко мне, Рюдзаки. Дважды повторять не приходится. Громкий всплеск — два разгорячённых тела падают в воду. Упершись ладонями в холодный скользкий бортик, Лайт изгибается под уверенными ласками партнёра, то подаётся назад, прижимаясь к нему спиной, то почти падает вперёд, с шумом вбирая воздух через приоткрытый рот и вскидывая голову. Бледная ладонь крепко обхватывает его за талию, бесчисленные поцелуи обжигают шею и лопатки, словно позволяя крови закипеть и волной прилить к коже. И вновь он думает, что эти ощущения стали для него своего рода наркотиком — такие же дурманящие, расслабляющие, погружающие в сладкую негу и заставляющие слишком остро реагировать на любое, даже самое неуловимое прикосновение. Такое каждый раз происходит, когда они с Рюдзаки оказываются так близко. И не обязательно в постели — это может произойти даже во время работы, от того, как один случайно тронет кисть другого или прижмётся на мгновение к плечу, пока никто не видит. — У тебя руки ледяные… — чуть слышно шепчет Лайт, вскидывая голову, выворачивая шею и пытаясь заглянуть в лицо Рюдзаки. Но у него мгновенно сводит судорогой все мышцы, и приходится опять их расслабить, почти упираясь лбом в бортик. — Так согрей их теплом своего тела, Лайт… — горячее дыхание обжигает ухо, губы легонько прихватывают мягкую кожу под ухом. Отчего-то от прикосновений именно к этому местечку всегда хочется выгибаться и стонать в голос. — Расслабься немного, ты слишком напряжён. Длинные пальцы, стараясь не соскальзывать, ощупывают выступающую под кожей кость ключиц, зажимают соски, массируют и гладят живот, обхватывают напряжённый член, мерно поглаживая и трогая головку. Лайт шумно дышит, высоко вскинув голову; расширившиеся зрачки тонут в янтарной радужке, румянец на щеках становится всё ярче. Мокрые волосы потяжелели и пристают ко лбу, оставляя после себя слегка неприятное ощущение липкости на коже, и Рюдзаки то и дело, протягивая вперёд свободную руку, убирает их с лица парня. Вокруг всё так и плывёт, меняет дрожащие очертания, и весь мир словно сокращается до пределов этой ванной, оставив в себе место для одного только наслаждения. Крепко обхватив Лайта поперёк живота, Рюдзаки довольно резко дёргает его на себя, прижимая спиной к своей груди. Не переставая осыпать плечи поцелуями, перехватывает его дрожащую руку и тесно прижимает её к телу, к самому низу живота. Лайт, поняв, что от него требуется, сжимает слегка пальцы, обхватывая возбуждённую плоть, запрокидывает голову, ещё больнее впиваясь в рот детектива. Кусает его бледные губы, посасывает легонько язык, ощупывает контуры зубов и нёбо. Каждый раз от такой близости, хотя она становится уже почти привычной, они оба будто готовы сойти с ума окончательно и бесповоротно. — А-ах! — ладонь Рюдзаки резко сжимается, подушечки пальцев вновь проскальзывают по головке, доставляя острое удовольствие, от которого Лайт с громкими стонами выгибается дугой; последние судороги пробегают по животу, и в горячей воде растворяются капли спермы. — …Не кричи так громко, — Рюдзаки улыбается, в очередной раз целуя его шею под ухом. — Не забывай, сейчас день, в комнате наблюдения полно народу. — Да наплевать мне на них, — выдыхает Лайт, слегка царапая ногтями его живот. — …Даже на то, что твой отец может это услышать? — Пусть слышит, я сейчас не в том состоянии, чтобы свой голос контролировать… — поцелуй. Рюдзаки усмехается краешком рта. Сейчас Лайту плевать, а потом он будет краснеть, как рак, когда выяснится, что его стоны слышала вся команда. Такое случалось уже два или три раза, и приходилось выкручиваться, говоря, что у Лайта просто что-то болит, оттого он и вскрикивает. — Рюдзаки… Рюдзаки… Рюдзаки… — Лайт шепчет его имя без перерыва, как какое-то заклинание, чувствуя на своей коже горячие ненасытные губы, нежные и одновременно жёсткие прикосновения, ощущая, что снова начинает возбуждаться. Детектив на мгновение прижимает ладонь к его рту, прерывая этот бесконечный зов по имени; парень, не растерявшись, тут же обхватывает губами его пальцы, проскальзывая по ним языком. И Рюдзаки вновь с силой прижимает его к себе, чтобы Лайт мог чувствовать всю силу возбуждения партнёра. — Рюдзаки… — последний раз имя срывается с распухших губ. Преодолев некоторые трудности, Лайт разворачивается в кольце обнимающих его рук, ухватывает края мокрой белой кофты и тянет её вверх, стаскивая и отбрасывая прочь, на пол. Прикусив губу и уткнувшись носом в бледное костлявое плечо, начинает с силой дёргать ремень на джинсах; спустя секунды трясущиеся пальцы наконец расправляются с ним, и Лайт, рывком спустив брюки, сжимает коленями бёдра детектива, приподнимается, опираясь о его плечи и шумно дыша, ощущая, как Рюдзаки мягко поглаживает ладонями его ягодицы. Указательный палец ложится между ними и скользит вниз, нащупывая тугое кольцо мышц, и Лайт ойкает, зажмурившись. — Тут где-то, кажется, масло было… Сейчас, потерпи чуть-чуть, — детектив целует его, а свободной рукой начинает шарить по полочке рядом — он помнит, что предусмотрительно поставил туда бутылку с каким-то ароматическим маслом, предполагал, что дело рано или поздно дойдёт и до секса в ванной. — Да к чёрту масло, давай так! — Лайт уже изнывает от желания почувствовать его внутри себя, и его не беспокоит, насколько больно это окажется. Впервые в жизни ему плевать на то, что такое проникновение поначалу доставит ему массу неприятных ощущений. — Но тебе же будет больно, — слегка округлив глаза, шепчет Рюдзаки. — Привыкну, — сквозь зубы шипит Лайт, упираясь лбом в его шею. — Не тяни, прошу… — он морщится, когда один палец проникает внутрь. Всё никак привыкнуть не может. Легонько массируя его изнутри, Рюдзаки старается расслабить напряжённое тело. Осторожно вводит второй, а потом и третий палец, растягивая, раздвигая тоненькие, с неохотой расступающиеся горячие стеночки, подготавливая. Как же бешено колотится сердце, словно разрывая на части всё внутри. Лайт дрожит, прислушиваясь к тому, как болезненная судорога скручивает мышцы. Обжигающее дыхание щекочет ухо, а сознание так и плывёт, оставляя лишь ощущение жаркого желанного тела, ничего больше. — Ты готов?.. — детектив осторожно вытаскивает пальцы, скользя губами по горлу парня. Вместо ответа Лайт медленно опускается, податливо впуская в себя чужую плоть. Морщится, кусает губы, стараясь сдержать крик. Не выдержав всё-таки, он вскрикивает и гулко стонет, вцепившись зубами в плечо Рюдзаки. В уголках карих глаз поблёскивают слёзы. Боль слегка притупляется, словно откатываясь назад и уступая место более приятным ощущениям. А в животе будто в секунду образовывается тугой горячий клубок, одновременно всеми силами отторгающий происходящее и требующий продолжения. Скользя губами по его мягкой коже, детектив начинает двигаться, осторожно, стараясь не причинять лишней боли. Лайт мечется в его объятиях, то выгибаясь до боли в пояснице, то опять прижимаясь вплотную, терзая поцелуями пунцовые губы. Грудь почти готова разорваться от хриплых стонов, тонущих в бесконечных поцелуях. И обоим уже совершенно наплевать на то, что кто-то может их слышать. Наконец они оба замирают, сплетаясь между собой, словно желая стать единым целым; и два стона сливаются в один, разом возвращая затерявшихся друг в друге влюблённых в реальность. Редкие капли спермы растворяются в горячей воде. — Ты становишься таким нетерпеливым и непослушным… — пытаясь отдышаться, Рюдзаки устало улыбается, гладя упавшего ему на грудь Лайта по волосам. — Мне это нравится. — Как будто я был когда-то покорным… — чуть слышно отвечает парень. … А в кровати всё же удобнее. Привычнее как-то, что ли. Удивительно, что такие вещи вообще стали казаться именно что привычными, хотя ещё буквально пару месяцев назад в голову бы не пришли. Рюдзаки внимательно смотрит на камеру, убеждаясь, что она отключена, и можно не беспокоиться, а уставший Лайт дремлет, положив растрёпанную голову ему на плечо. Ночью всё проще. Ночью они здесь одни. — Я принесу тебе сердце Киры на подносе… — Рюдзаки, вздрогнув от неожиданно жестокой фразы, смотрит в спокойное и безмятежное лицо Лайта. Тот вдруг раскрывает сияющие глаза и улыбается: — Убью его тем же оружием, которым он сам пользуется. Надо же как-то отомстить за то, что ты по-прежнему не хочешь мне доверять. — Ты что, Лайт? — недоуменно переспрашивает Рюдзаки, мягко перебирая пальцами его волосы. — Незачем тебе марать руки. Наше дело — поймать Киру. А казнить его будем уже не мы. Лайт медленно моргает и тянется к нему за поцелуем. — Я пошутил, Рюдзаки… Конечно же, я не стал бы пачкать руки убийством этого маньяка. Хотя он, определённо, заслужил. И Лайт ещё не раз вспомнит этот разговор. Даже в тот момент, когда, окровавленный, ослабевший и умирающий, будет лежать на лестнице заброшенного здания и слушать, как затихает в груди, делая последние судорожные кульбиты, его собственное сердце. И в наплывающем на глаза тумане ему будет казаться, что над ним стоит Рюдзаки, согнув, как обычно, спину и засунув руки в карманы джинсов. Такой отчётливый, хотя и светящийся силуэт… — Я знал, что так оно и закончится, Лайт, — голос мягкий и приглушённый, лёгким эхом отдающийся в заброшенном здании. — У верёвочки всегда есть конец, какой бы длинной она ни казалась. Хотя… Немного обидно, что первый и единственный настоящий Кира, маньяк, загубивший столько жизней, игравший людьми, как шахматными фигурами, сам погибает настолько жалко. Я ожидал, что ты умрёшь более красиво. Но тебя трудно винить в том, что получилось не так. — Если Рюук говорил правду, и владельцы Тетради действительно уходят в небытие… — омертвевшие губы тронет слабое подобие кривой ухмылки. — То нам и после смерти не суждено быть вместе. Хех. Какая злая ирония… Хотя это даже немного забавно…да, Рюдзаки? И перед тем, как сознание окончательно отключится, перед тем, как совсем закроются помутневшие глаза цвета ореховой скорлупы, и свет закатного солнца померкнет для него навсегда, Лайт успеет увидеть на его лице улыбку. Уже во второй последний раз, только теперь уже окончательно. Похоже, что решение всё же не было бесповоротно верным и идеальным. Всё ведь было рассчитано точно, однако Лайт слишком уверовал в собственную неуязвимость и неприкосновенность, и, избавившись от Рюдзаки, заполучил на свою голову куда более опасного врага в виде своих собственных чувств, восставших против него и порушивших всё. Но он не предполагал, какова будет цена подобной ошибки. Не мог даже и подумать о том, что роковой выбор будет стоить жизни не только Рюдзаки, но и ему самому.
