BnHA-драбблы

Одна ладонь у Тодороки горит, вторая – немного влажная. Он не нервничает, каждое его движение уверенное и твердое, но глубоко внутри все-таки волнуется. Черт, это ведь правда так волнительно – как Бакуго сначала лежит неподвижно, но потом все больше и крупнее вздрагивает, ерзает, но не пытается встать и вырваться. У Тодороки горячо в паху и сухо во рту. Он сглатывает. Четырнадцатый удар. Оглушающе звонкий шлепок. Бакуго дергается вперед, но второй рукой Тодороки крепко держит его за шею, заставив пригнуть голову. Пятнадцатый. Ягодицы у Бакуго насыщенно-малинового цвета, краснота неровными пятнами расплывается по коже, как чернила по мокрой бумаге, заступает на бедра. Это не какие-нибудь игривые шлепки, у Тодороки тяжелая рука и бьет он всерьез, только так Бакуго и признает. Шестнадцатый. Малиновый на коже становится еще более глубоким, Бакуго воет сквозь зубы и больно сжимает бедро Тодороки. Тот просто ведет ладонью по закаменевшим ягодицам, будто успокаивает. Хотя на самом деле и не собирался – как-то он придумал охладить кожу немного, и вот тогда Бакуго вырвался, злой и обиженный. Больше Тодороки нежничать не пытался. Тодороки просто запоминает рельеф кожи, болезненный жар, обводит пальцами границы красных пятен. Слушает: Бакуго начинает дышать чуть медленнее и ровнее. Значит, нужен семнадцатый удар, сразу за ним – восемнадцатый. Бедра Бакуго дергаются, он пытается не то уйти от ударов, не то потереться членом о Тодороки. На девятнадцатом, тяжелом и веском, Бакуго вскидывается и извивается, рычит и рвано хрипит, Тодороки приходится грубо сжать ягодицу и сильнее придавить его за шею. Бакуго замирает, но Тодороки кажется, что он весь движется, словно вибрирует, мышцы напрягаются и расслабляются непроизвольно. Прежде чем ударить в двадцатый раз, Тодороки вплетает пальцы во влажные волосы Бакуго, жестко тянет, чтобы заглянуть ему в лицо. Оно блестит от пота, ресницы влажные и глаза покраснели, губы совсем темные – Бакуго их искусал, а теперь судорожно сжимает зубы и скалится. Двадцатый оглушительный шлепок кожи о кожу, и Тодороки опускает руку ниже, сдавливает в ладони мошонку Бакуго и наконец тянет узел шнурка, завязанного у основания члена. Бакуго широко распахивает глаза, хватает воздух ртом и кричит, кричит. По вискам скатываются слезы. Его всего перетряхивает, ноги так дрожат, что он наверняка сполз бы и упал, если бы Тодороки не удерживал его. Когда дрожь сходит на нет, Тодороки аккуратно перекладывает Бакуго, сам встает, чтобы он мог нормально улечься на кровати, накидывает на него простыню. Бакуго молчит, только следит искоса, не поворачивая головы. – Двадцать, как договаривались, – от долгого молчания у Тодороки чуть сиплый голос. Бакуго коротко кивает. Тодороки берется за ручку двери. Он выдыхает только в ванной, становясь под воду и сжимая свой член. У него все еще горит ладонь, а под веками расплываются красные пятна.