Расслабьтесь, вы не в моем вкусе

      По мнению Алисы, «Арабика» была одной из самых уютных кофеен в городе: в интерьере было много дерева и растений, которые подчас свисали прямо с потолка, кресла были мягкие, а столешницы сделаны из монолитных спилов каких-то очень древних деревьев. У нее всегда создавалось ощущение, будто она сидит в уютном саду и смотрит сквозь панорамное стекло на мир, который находится где-то далеко.       Женщина приехала раньше назначенного времени. Всю неделю ее одолевали смешанные эмоции, от волнения и страха до восторга и предвкушения. Она старалась не размышлять о том, придет Соколова или нет, просто боялась об этом думать. Но надежда в ее душе никак не желала гаснуть, и никакие порывы сомнений не могли погасить этот небольшой, но стойкий огонек. Никите она ничего так и не рассказала и под разными предлогами переносила их встречу, ссылаясь то на занятость, то на плохое самочувствие.       Алиса помешивала свой кофе, в задумчивости наблюдая, как голубое небо со стремительной скоростью застилает темными, свинцовыми тучами. Теплый солнечный день в одночасье превратился мрачный, но завораживающий своей предгрозовой атмосферой. Первые раскаты грома прогремели так сильно, что несколько машин тревожно взвыли своими сигнализациями. Люди суетливо забегали в разные стороны, стараясь успеть укрыться от надвигающегося ливня.       Вместе с этим росло и внутреннее беспокойство женщины. Время тянулось мучительно, казалось, стрелки ее наручных часов сговорились вместе с телефоном и теперь синхронно замедлили свой ход. До шести оставалось еще двадцать минут. Алиса достала из сумки статью, информация из которой была ей необходима для работы, и постаралась углубиться в чтение. Слова никак не желали складываться в осмысленные предложения. Она упорно, по несколько раз, читала каждую строчку, но, казалось, не запоминала ни слова.       Десять минут до шести. Дождь начался так резко, будто кто-то одним умелым движением выжал наполненную влагой губку, но вместо того, чтобы так же стремительно закончиться, ливень лишь набирал силу. В чтении Алиса все еще не продвинулась дальше первого абзаца. Какое-то время она боролась с желанием гипнотизировать минутную стрелку часов, но в итоге сдалась.       Ровно шесть. За ее спиной открылась входная дверь, запуская вместе с невидимым посетителем порыв прохладного, свежего воздуха. Женщина клятвенно пообещала себе не смотреть на вход, даже специально села так, чтобы его не видеть. Но все равно обернулась, параллельно ощущая, как заходится в тахикардии сердце.       Отойдя на пару шагов от порога, какая-то женщина средних лет сворачивала свой зонтик, с которого капала на пол вода. Застигнутая врасплох непогодой, она, видимо, забежала в первую же попавшуюся открытую дверь и теперь присматривалась к свободным столикам.       Алиса вновь вернулась к попыткам вникнуть в текст и просто ждать. Десять минут седьмого. Это еще вовсе не повод делать выводы — в конце концов, Соколова могла ведь и специально задержаться? Да и испортившейся погоде ничего не стоило внести свою лепту. Дверь кофейни снова открылась, женщина обернулась раньше, чем успела себя за это отругать. В помещение почти ввалилась парочка, оба насквозь мокрые, но смеющиеся и счастливые. Они направились сразу к стойке, за которой стоял бариста, и наперебой стали просить что-нибудь очень горячее, девушка все допытывалась, какой жирности молоко они добавляют в свой кофе.       Двадцать минут седьмого. Дождь начал утихать, мимо окна снова заходили люди, прячась под зонтами, которые наконец перестал норовить вырвать из рук успокаивающийся ветер. Но ни о каком спокойствии в душе Алисы не шло и речи. Отчаяние понемногу стало заползать в сердце женщины. В любом случае, она поняла это лишь сейчас, пока не закончится дождь, она не выйдет на улицу, потому что ее собственный зонт остался в машине. Теперь ей хотелось, чтобы тучи не расползались хоть до самого закрытия кофейни.       Она оставила попытки разобраться в статье и отправила ее назад в сумку, принявшись бесцельно разглядывать обстановку вокруг. Стильные постеры под стеклом, висящие на стенах, раньше всегда сливались в безликую атрибутику интерьера, теперь же, Алисе казалось, она рассмотрела во всех мельчайших подробностях фотографию каждой кофеварки. Взгляд сам собой то и дело устремлялся на улицу в жажде выцепить из серой толпы знакомый силуэт. Но, по правде, женщина не имела ни малейшего понятия, с какой стороны должна была прийти Маша. Если, конечно, вообще собиралась.       Тридцать минут седьмого. О дожде стали напоминать лишь редкие капли, падающие в лужи. Но нет, без зонта она туда не пойдет — ни за что. Еще ведь можно подождать, правда? Кофе в кружке осталось на пару глотков, и Алиса задумалась о каком-нибудь десерте, желательно самом большом, чтобы расправляться с ним как можно дольше. Но кусок совершенно не лез в горло, а еще меньше хотелось с кем-то разговаривать.       Без двадцати семь. Кроме луж, о прошедшем ливне уже совсем ничего не напоминало. Тучи понемногу стали расползаться, вновь выглянуло солнце, освещая улицу особенно ярко, как бывает только после грозы, когда небо все еще темно-синее. Алиса задумалась, как жалко она, должно быть, выглядит. Сидит, глядя с тоской в окно да размазывая по стенкам кружки остатки молочной пены. Ведь совершенно очевидно, что ждать уже смысла нет. На что она вообще надеялась? Что стоит ей признаться, как Соколова с радостью сгребет ее в объятиях, будто ждала этого момента с самой зимы?       Алисе стало противно от себя самой. Одновременно очень страшно было уйти и хотелось скорее убраться, оказаться дома, залить в себя пару стопок чего-нибудь крепкого и забраться под одеяло. И остаться там навсегда. Или хотя бы на несколько дней. А потом жить дальше, с новой собой. Быть открытой для чего-то или кого-то нового, не вспоминать о Соколовой и не тонуть в отчаянных мечтах, что все еще может измениться.       Минутная стрелка неумолимо ползла к семи. Уже давно пора было уйти. Женщина собралась с силами и поднялась с кресла, накинула кожанку, оставила на столе пару купюр, забрала с соседнего кресла сумку и направилась к выходу.

***

      В пять часов у Маши должно было закончиться занятие с очередным школьником. Она сама приезжала домой к подросткам, не горя желанием приводить к себе домой посторонних людей, да еще и в самом расцвете пубертата. Уже на пороге к ней привязалась мамаша мальчишки, с которым сегодня они решали математику, заваливая девушку вопросами о способностях своего сына и приставая с советами, как им лучше продолжить обучение: пойти в десятый класс или колледж? Откуда Соколовой это было знать?! Женщина начинала раздражать, а вежливые попытки Марии объяснить, что ей пора, были проигнорированы.       Выход из квартиры ей дался чуть ли не с боем. Когда девушка зашагала в сторону автобусной остановки, было уже начало шестого. Маша успокоила себя тем, что время еще было, ведь по пустым дорогам ехать до нужной кофейни минут двадцать максимум.       Еще неделю назад, после их разговора с Алисой, ей захотелось развернуться и побежать за ней уже спустя пять минут, после того, как они разошлись. «Я не хочу ничего отвечать сейчас» — неизвестно, что взыграло в Соколовой в тот момент, чувство собственного достоинства, гордость или просто вредность. Она подозревала — все сразу. Но всю прошедшую неделю она мариновалась сама, заставляя Андрееву странно на нее коситься из-за резко изменившегося поведения. Маша стала часто задумчиво улыбаться своим мыслям, отказываясь как-либо это комментировать, стала рассеяннее обычного, а все лекции напролет что-то разглядывала за окном, находясь далеко от реальной действительности.       Нужный автобус подъехал в половину шестого и весьма бодро мчал по дороге до тех самых пор, пока не заехал на мост. Очевидно, случилась какая-то авария, и теперь поток машин еле плелся, но все-таки ехал. Соколова стала с опаской поглядывать на часы. Ту часть дороги, которую обычно можно было проехать за пару минут, они преодолевали уже все десять.       Девушка открыла навигатор, который показал ей совершенно неутешительную картину: вся дорога была темно-красной до нужной остановки, и даже дальше. Игнорируя темнеющее перед грозой небо и раскаты грома, Маша направилась в сторону водителя, чтобы попросить открыть дверь. Она уже никак не успевала к нужному времени, но надеялась, что Алиса, после своей решительной речи, не возьмет и сразу уйдет, едва начнется седьмой час.       Водитель, мужичок средних лет и неопределяемой национальности, с трудом говорящий по-русски, только с третьего раза понял, что от него хотят.       — Куда пустить! Не пущу! По левый ряд еду! — Он замахал одной рукой для пущего протеста.       — Пожалуйста! — Соколова старалась держаться вежливо и даже состроила грустные глаза.       — Не пущу, сказаль!       Впервые в жизни такая приверженность правилам дорожного движения разозлила начинающую почти паниковать Машу. Она вновь достала мобильный, думая даже о том, чтобы как-то найти Алису в соцсетях и предупредить, но лишь она успела его разблокировать, как он тут же сказал ей «адьес», напоследок моргнув красным значком батареи. «Ну, конечно, — Соколова теперь ругала себя, — выходить из дома с полным зарядом — для лохов, не иначе!»       В это время гром грохотнул особенно сильно, и на город обрушилась стена ливня. Соколова прислонилась к стеклу, с тоской наблюдая за точно так же плетущимися машинами в соседних рядах. Ей вдруг стало очень страшно, что она не успеет. Как потом искать Алису? Через Никиту Сергеевича? А если эта безумная женщина что-нибудь себе надумает?       Время ползло еще медленнее, чем поток автомобилей. Сколько уже на часах, девушка даже не хотела думать. Дождь застилал весь вид на город, что открывался с моста, по которому до сих пор тащился автобус. Очертания домов с появляющимися огнями в окнах стали размытыми, добавляя ощущение нереальности всего происходящего. (прим. автора: прежде чем читать дальше, включите The Turtles — So Happy Together, наслаждайтесь)       На сколько она уже опаздывает, Соколова боялась даже предположить, когда, наконец, вылетела из автобуса на остановке сразу после съезда с моста. Дождь все еще шел сильно, но теперь хотя бы не грозился потопить город. Зонта у нее, конечно, с собой не было. Смотреть погоду перед выходом из дома — это только для тех, кто умудряется помнить, что надо еще и заряжать телефон.       Маша шла так быстро, как только возможно. Перейти на бег мешала хлюпающая под ногами вода — дождевые сливы совершенно не справлялись со своей задачей. Она должна успеть! Волосы уже совсем намокли, джинсы противно прилипли к ногам, но это было совсем не важно. Наверное, на улице заметно похолодало, но девушка этого не чувствовала.       Постепенно дождь прекращался, оставалось совсем немного, несколько кварталов. Движение в городе все еще стояло, из каких-то машин орала музыка, кто-то сигналил, кто-то выпускал через окно сладкие клубы пара.       Соколова перешла на бег. Ее вдруг охватила паника от мысли, что любая минута может быть решающей. Алиса не может так взять — и уехать. Ведь не может? На нее оборачивались недоумевающие прохожие, но Маше не было никакого дела. Почему-то сейчас казалось, что она может потерять что-то очень важное, невероятно ценное, а потому надо было спешить.       Сердце колотилось как бешеное. Она, наконец, была почти на месте. Еще каких-то двести метров… сто… пятьдесят… Маша увидела, как из двери кофейни вышла знакомая фигура. Женщина направилась в сторону своей машины, которая уже моргнула фарами в ответ на брелок сигнализации.       — Алиса! — Маше пришлось притормозить, чтобы суметь набрать воздуха в грудь и позвать ее.       Женщина сначала на какое-то мгновение застыла, словно бы убеждаясь, что ей не показалось, и обернулась. Соколова бежала к ней со всех ног.       — Фух!.. Пробки… Дождь… — Маша с трудом переводила дыхание, она наконец стояла напротив Алисы. — В общем… Я тут.       Женщина разглядывала ее, запыхавшуюся, промокшую, но счастливую. Ее волнистые волосы из-за воды превратились в кудрявую копну, что придавало девушке еще больше очарования. И Алиса сама не заметила, как широко улыбнулась Маше в ответ.       — Так что насчет кофе? — Соколова немного отдышалась и теперь могла хотя бы связно говорить.       Улыбка Алисы превратилась в лукавую.       — Может, ну его, этот кофе?