Двухуголка на память

Случайная встреча — самая неслучайная вещь на свете © Неизвестный автор Пепельно-серые тучи застилали хмурое небо. Мутные капли дождя падали на невспаханную землю, изрезанную следами от копыт лошадей, колёс артиллерийских оружий и обувью пехоты. Залпы орудий разрывали воздух, чувствовался запах пороха. В один шум слились чьи-то крики, топот копыт, ржание лошадей, скрип телег. Мужчина, глядевший в подзорную трубу, медленно опустил её вниз. На горизонте замаячили фигуры солдат, шагающих под грохот артиллерии, знаменосцев с флагом Пруссии и кавалерия. Бонапарт поджал слегка потрескавшиеся губы, прижал язык к нёбу и плотно сжал зубы. Императорам нельзя звать на помощь, нельзя кричать о беспомощности, нельзя молить о жалости и сострадании. От них ждут только побед и верных решений, люди хотят и видят в них Богов. Но народ забывает, что императоры не провидцы, они не мудрецы. Императоры тоже люди. Изнутри рёбра словно покрылись мелкой сеткой трещинок, из лёгких тонкими багровыми струйками стекала кровь, капая на судорожно бьющееся сердце, а душу бросает в дрожь от одного лишь воспоминания об этом. В висках пульсировала одна назойливая мысль, а с языка так и норовило слететь ненавистное слово. Одно короткое предложение, которое вызывает приступ тошноты у правителей и головную боль у полководцев, ибо вкус его горек и терпок. Это слово хочется как можно скорее выплюнуть, а если его и приходится сдерживать, то стараешься его как можно скорее проглотить, не раскусывая и не смакуя. Поражение. Бонапарт медленно вдохнул, позволяя холодному свинцовому воздуху наполнить лёгкие, задержал дыхание на несколько секунд, словно наслаждаясь этой неприятной щиплющей горечью в горле, и резко выдохнул, когда понял, что это был запах серы, грязи и крови. Хочется бросить всё, закрыться, уйти, только бы не видеть всего этого! Только бы не слышать гнусные насмешки двора за спиной, предательский шепот подданных в тени! Лишь бы не чувствовать этих косых взглядов и немых осуждающих укоров. Достаточно всего лишь одной маленькой неточности для того, чтобы сломать сотни и тысячи жизней и утопить несколько империй в собственной крови. Наполеон закрыл глаза и запрокинул голову наверх, чувствуя, как обжигающе-холодные капли дождя падали на лицо и быстрыми струйками скатывались за помятый, посеревший от дыма и пороха ворот мундира. Сейчас хочется только одного — остаться одному и дать себе хоть немного времени поразмыслить, обдумать, всё взвесить и трезво оценить ситуацию. Но Время жестоко, и оно никому не даёт поблажек. Особенно императорам. Особенно Наполеону. Вдали раздался грохот прусских пушек, и Бонапарт резко распахнул глаза. Ему надо действовать, или будет слишком поздно. Быстро взглянув на поле сражения, он развернулся и скорым шагом, почти бегом вошёл в влажный от дождя шатёр. Всё осталось точно так же, как и несколько часов назад, когда Бонапарт позолоченным клювом орла на наконечнике маршальского жезла указывал на карту, негромким голосом объяснял распределение полков, отдавал чёткие распоряжения касательно плана сражения. На столе лежала потрёпанная, пожелтевшая от времени карта, раскрытая обшарпанная коробка из-под подзорной трубы, подаренная Камбасересом и обшитая внутри синим грязным бархатом, несколько растрёпанных перьев для письма с сточенными очинами и ворох порванных и исписанных бумаг. Раздвинув руками ненужные документы, Наполеон извлёк карту места сражения и вперился в неё каким-то странным, недвижимым взглядом. Вот плато Мон-Сен-Жан, а рядом селения Мерб-Брен и ферма Лавалет. Неприступный замок Угумон, Планшенуа и деревушка Ла-Э-Сент — всё словно оживало перед глазами полководца, окрашиваясь в бордовый цвет, наполняя шатёр запахом пороха и едкого дыма, разрывая барабанные перепонки криками умирающих солдат и ржанием раненых лошадей. Наполеон опустил карту, слегка качнул головой, отгоняя неприятные видения, и задержал свой пустой взгляд на небольшой деревне. Он снова закрыл глаза, пытаясь представить примерный план атаки, но в голове то и дело мелькали неприятные, ненавистные воспалённому мозгу картинки. Раздражающе-звонкий смех Александра, натянутая улыбка, некрасиво стягивающая кожу лица и обнажая желтоватые зубы, слишком приторный, нестерпимый парфюм из жасмина и лимона, от которого начинаешь задыхаться, взгляд светлых, но холодных глаз, в глубине которых отражается отвращение и пренебрежение. Низкий поклон Талейрана, отвёдшего свой надменный взор, лукавая улыбка и лестные слова, обволакивающие и невольно заставляющие принять его решение, осторожные, почти незаметные кивки головой, царапанье большим пальцем набалдашника трости и невидящий взгляд, обращённый к окну, выдававший нестерпимое желание уйти. Глупые шутки Мюрата, пышная шёлковая одежда, расшитый золотом воротник мундира и сияющий пояс, блестящая серебристая сталь клинка шпаги, подчёркивающие напускное величество и пафос, вечная улыбка, приветливость и готовность услужить, за которыми кроется лишь жажда власти, фальшивые письма с нелепым оправданием о болезни в Вильно, требование вернуть себе южную Италию, чтобы снова запустить руки в казну и осыпать себя блестящими монетами. Между бровями пролегло несколько маленьких складок, на виске от напряжения проступила пульсирующая вена, пальцы, вцепившиеся в стол, непроизвольно отдирали кусочки древесины, царапая лаковое покрытие. Мысли запутались в один клубок, так что нельзя уже понять, кто враг, а кто союзник, кто предаст тебя в самый неподходящий момент, а кто останется и будет следовать за тобой, словно преданный пёс. Вдали снова загромыхали пушки, но Наполеон слышал только хохот богачей, трещание струн скрипки, резкий и пронзительный писк флейты, шелест платьев юных красавиц, щёлканье каблуков молодых дворянчиков и несмолкающий ритм «раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три». Он никогда не любил так танцевать, он ненавидел эти доведённые до автоматизма кукольные движения, заученные наизусть. Может, это со стороны и выглядит красиво и величественно, но на самом деле это лишь яркая обёртка, скрывавшая сухую, грубую и жестокую тщедушность и ложь общества. Бонапарт отшатнулся от стола, не в силах больше вдыхать терпкий, тошнотворно-вязкий запах воспоминаний, взял свою двухуголку и вышел прочь. Воспоминания нужны нам не для того, чтобы скорбеть или радоваться. Воспоминания даны нам для того, чтобы мы, зная ошибки прошлого, не совершали их в будущем. Полководец направился к коню, попутно составляя план сражения, учитывая сложившуюся обстановку. Сейчас на кону нечто большее, чем победа и слава. Дороже, чем собственная жизнь для Наполеона, может быть только жизнь его империи. Пустить в ход свой последний резерв, Императорскую гвардию — рисковый шаг, но это был единственный шанс, единственный выход на данный момент. Его последний шанс. Бонапарт быстро залез в седло и покрепче взялся за узорчатые поводья, направляя скакуна в сторону гвардии. Конь важно пошёл рысью, хоть из-под копыт и летела грязь и комки земли, рядом пролетали и взрывались снаряды, но Наполеон не замечал этого. От волнения он закусил щёку изнутри, из-за чего во рту чувствовался привкус крови, а горло разрывалось при каждом вздохе так, что казалось ещё чуть-чуть, и оно треснет как одна из фарфоровых ваз в Мальмезоне, связки лопнут, словно струны старого клавесина, а сам Бонапарт захлебнётся в собственной крови. Подъехав к гвардии, он намотал поводья на руку и вцепился в гриву коня, лишь бы не упасть с него во время атаки. Перед ним его верные подданные, готовые броситься на австрийские штыки, встать под картечь русских пушек, погибнуть под копытами прусских коней, если это спасёт жизнь императора. Они знают, что он разгромит своих врагов, даже если силы не равны, они надеются на него, словно на чудо, верят в него больше, чем он сам, и нередко это вера, надежда и преданность приносили победу. — Tout le monde en arriere! *. — Наполеон привстал на стременах и, сквозь зубы, чтобы снова не вдыхать этот аромат смерти, царивший вокруг, глухим, надтреснутым голосом отдал приказ. Осторожно опустившись в седло, он посмотрел на солдат долгим, пронзительным взором, словно говоря « Я сам поведу вас в бой! Посмотрите на меня — разве я дрожу при виде этих жалких людишек? Разве я боюсь их? Нет! Знайте — победа будет за нами!». Бонапарт развернул коня, и он грациозным галопом направился в сторону полуразрушенных горящих и дымящихся обломков домов, где когда-то мирно паслись овцы, по дворам гуляли куры и блеяли козы. Гвардейцы переглянулись, сняли с плеч оружие и, отбивая каблуками чёткий ритм, задаваемый барабанщиком, направились за своим полководцем. Бонапарт спокойно выдохнул и едва заметно сухо улыбнулся. Руководить армией это то же самое, что и играть с огнём — достаточно лишь небольшой искры, чтобы вспыхнул целый костёр. Главное, не переставать следить за ним — разгоревшись, ослепительное пламя может легко потухнуть от дуновения ветерка, оставив после себя лишь жалкие тлеющие угольки, или же яркий огонь перерастёт в настоящий пожар, который уничтожит всё на своём пути, а тебя самого сожжёт до горстки серого пепла. Воодушевлённая гвардия перешла на бег, выставив впереди себя острые штыки. Они снова поверили в своего генерала, словно он был Богом, снова не задумываясь отдали свою жизнь в его дрожащие руки. Столько военного опыта, столько побед за плечами, столько пережитого, и, кажется, победа обеспечена, даже если против Бонапарта будет настроен весь мир, все знают, что он сломит своих врагов, растопчет их копытами своего коня, уничтожит любое воспоминание о них. Все верят в него. Кроме него самого. Гвардейцы напряглись, стук сердца сливался с лёгким звоном копыт императорского коня, в голову ударила какая-то хмельная смелость и безрассудство. Но, пожалуй, больше всех из присутствующих радовался молодой человек, на вид лет двадцати, шедший во второй колонне. Он наконец-то сможет проявить себя, погрозить врагу штыком и, быть может, заработает себе какую-нибудь награду на белоснежный мундир. Точно маленький неразумный котёнок, у которого только-только открылись глазки, он еле сдерживался, чтобы не завизжать от счастья. В таких случаях говорят, что это храбрость, граничащая с глупостью. Но это было хуже, чем отчаянная смелость, хуже, чем безрассудная отвага. Это была вера в в лучшее. Он ещё не подозревает, что через несколько минут его кровь может напоить землю, а кости могут затрещать под копытами вражеской конницы. Но для него это не имеет значение — главное, что сейчас он рядом со своим генералом, который не даст его в обиду, не позволит напрасно погибнуть. Мысли юноши путались, сердце радостно стучало, а кровь бурлила. То ли от волнения, то ли от радости ладони похолодели, на лбу проступил пот, живот свела ноющая, но приятная боль, а голова кружилась, точно после нескольких бокалов игристого шампанского. Выставив впереди себя ружьё, он взволнованно бежал, перепрыгивая через мелкие лужицы. Грязь из-под ног летела в разные стороны, новые ботинки уже промокли, набойки сбились, но юноша уже не замечал этого — вот он, вот его Час Славы! Час, пропитанный багровой кровью. Час, пропитанный слезами, отдающими горечью поражения. Это — слёзы матерей, чьи мужья и дети больше не вернутся. Это — слёзы Франции. Неожиданно чёрный ботфорт соскользнул с грязной и влажной земли, парень вскрикнул, и его бледные тонкие пальцы, лежащие на курке, дрогнули. Серебристая пуля, окружённая серым ореолом сгоревшего пороха, вылетела из дула оружия и, пролетев несколько метров, вонзилась в круп коня императора. Животное захрипело от боли, на светлой шкуре проступили рубиновые пятна крови, и конь, неожиданно для Наполеона, встал на дыбы, забив копытами в воздухе. Император вцепился в поводья, но кожаный ремень, не выдержав напряжения, лопнул. Бонапарт зажмурился, сзади раздался крик, и император провалился во тьму. Вновь. Падение было коротким и болезненным. Наполеон грохнулся на пол, ударившись головой о холодный паркет. В глазах тут же потемнело, воздух вышибло из лёгких, в ушах отдавался бешеный стук сердца, а позвонки затрещали с таким звуком, словно по ним прокатили тяжёлую чугунную пушку. Голова раскалывалась, от казалось бы, нечеловеческой боли, поэтому на некоторое время великий полководец расслабился и просто лежал на полу, пытаясь прийти в себя и преодолеть острую боль в груди. « — Жив…» — первая мысль, пришедшая в голову через несколько минут после удара, зазвенела в ушах, отдаваясь пульсирующей болью в затылке. Император осторожно приоткрыл глаза, ногтями вцепился в косяк и, слегка покачиваясь, медленно, опираясь на стенку, сел.  — Франция… Армия… Конь… Выстрел… — Наполеон, прикрыв рукой слегка покрасневшие глаза, пытался вспомнить, что же с ним произошло. Последние воспоминания медленно выстраивались перед ним, соединяясь в единые кусочки пазла. Вот перед ним грязное, усеянное изуродованными трупами поле, от которого несёт смрадом и гарью. По полю прокатывается последний стон умирающих солдат, из ран которых вытекает жёлтый гной, а из рта тёмно-багровыми пузырями выливается кровь. Наполеон невидящим взором смотрит на эту картину сражения, его мутит, и он с отвращением отворачивается. Опускает голову вниз, и дыхание перехватывает — на руках, на кюлотах, на рукавах мундира — везде эта запёкшаяся алая жижа. — Бонапарт! — чей-то знакомый голос окликает его, он оборачивается и до боли закусывает губу, чтобы с языка не слетело это гадкое, противное ему имя. — Вы довольны? Александр расплывается в самодовольной улыбке, поправляет рукой в белоснежной перчатке голубую ленту, а блестящие ордена на синем мундире сияют так, что на него невозможно смотреть без рези в глазах. « Фанфарон, — презрительно фыркает про себя Наполеон, кисло улыбаясь Романову, — Напыщенный византиец!» Александр медленно подошёл к Бонапарту и в дружелюбном жесте протянул свою руку. Наполеон перевёл взгляд на ладонь, сжал зубы и посмотрел прямо в его глаза. Он глядит прямо в чёрные бездонные зрачки, желая понять, что же от него хотят, надеется раскусить этот тайный замысел, сокрытый в светло-голубой радужке, хочет увидеть, как эта надменная гордость, прикрытая улыбкой, сменится страхом. И Александр не выдерживает и первый даёт слабину. Он смеётся. Смеётся прямо в лицо Бонапарту. Наполеон отрывает руку от лица и отмахивается от видения, словно от назойливой мухи. Он попытался привстать, но неприятная тянущая боль в спине заставила его тихо взвыть и снова опуститься на пол. Бонапарт прислонился спиной к стене, опустил голову вниз и тихо вздохнул. Побелевшие от напряжения пальцы ладони до сих пор сжимают ремешок узорчатых поводьев. Наполеон прекрасно помнил, что когда первый раз садился на коня, то поводья были другие — простые чёрные, может слегка потрёпанные, староватые, но крепкие. Бонапарт лишь покачал головой, поднял двухуголку и осмотрелся. Прямо напротив него — окно. Плавящееся, словно жидкое железо, солнце утопало за горизонтом, лиловые облака уплывали куда-то в даль, город переливался разноцветными огоньками, точно новогодняя гирлянда, и только сейчас во дворах зажигались яркие уличные фонари. « — Где я? — ещё одна мысль посетила Бонапарта, — Это не Франция, не Австрия… Может, Пруссия? Нет, нет, это больше похоже на… Боже, где я?! Что это за место?!» Тем временем за дверью послышался шорох, в коридоре защёлкал замок, и в прихожей появилась чья-то фигура. —  Чёрт! — чуть слышно шепнул Наполеон, быстро оглянулся и осторожно, стараясь не сильно шуметь, по мере сил, отполз за кухонную дверь так, чтобы его было максимально не видно. — Да, хорошо! — голос в коридоре принадлежал молодой девушке, пытавшейся стянуть с себя куртку и расстегнуть сапог, наклонив голову, удерживая тем самым телефон. — Только не забудь, Ань! — предупредил голос на другом конце телефона. — А то вечно у тебя всё через… — Да ладно тебе, не бухти! — перебила Аня, стащив с себя второй сапог. — Давай, до завтра! Девушка сбросила трубку, подхватила пакеты с продуктами и неспешно понесла их на кухню. Бонапарт вжался в стену, поджал ноги и обхватил себя руками, чувствуя, как неровно бьётся взволнованное сердце. Аня поставила пакеты на пол, дотянулась до кнопочки серебристого чайника и включила его. Опёршись спиной на стол, девушка взяла пульт и включила телевизор. — …В связи с действиями террористических группировок полиция предупреждает граждан о том, что не стоит выходить из дома раньше шести часов утра и позднее девяти часов вечера, — на экране появилась телеведущая Первого Канала, заканчивая какой-то репортаж. —  Если вам что-нибудь известно о местонахождении преступников, то как можно скорее сообщите об этом полиции. Будьте осторожны, берегите себя и своих близких! «Берегите себя и своих близких!» — Аня мысленно повторила фразу телеведущей, глазами прочитав бегущую строчку внизу экрана. Чайник недовольно запыхтел, и через несколько секунд раздался щелчок. Девушка чуть-чуть привстала на носочки, достала из шкафа кружку и плеснула туда немного кипятка. Достав из одного пакета небольшое пирожное, Аня переложила его на тарелку, взяла маленькую чайную ложечку и чашку с заваренным чаем. « — Потом разберу!» — мелькнула в голове мысль, когда девушка посмотрела на пакеты. Сейчас она хотела бы спокойно попить чая с пирожным, доделать заказ и насладиться заслуженным отдыхом на диване. А пакеты никуда не убегут, верно? Девушка, тихо напевая какую-то мелодию, отправилась в зал. Наполеон, осторожно выглядывая всё это время из-за двери, уже мысленно подписал себе приговор. Он абсолютно потерялся, не понимая, что с ним происходит. Быть может, это лишь сон или очередной кошмар? Он осторожно, опираясь на стену, встал, хоть боль в спине и не отступала. Выйдя из-за двери, Бонапарт решил осмотреться — кто знает, может быть, только так он поймёт, где он. Конечно же, первое, что приковывало взгляд — какой-то ящик, откуда доносилась музыка и где мелькали разноцветные картинки, а каждые пять секунд говорили какие-то странные слова «Реклама на Первом». Завороженный взгляд Бонапарта медленно опустился вниз. Теперь перед ним — большой серебристый короб, больше похожий на древний саркофаг, увешенный всякими картинками с различными подписями. На одной из них был нарисован длинный мост с подписью «Санкт-Петербург», на другой в ярких красках заходящего солнца утопал Успенский Собор во Владимире - по крайней мере, так гласило изображение. Но Наполеон не мог отвести глаз от другой яркой картинки, где стоял красивый расписной «Храм Василия Блаженного». Он помнит, как благоговейно смотрел на этот храм, помнит, как от него веяло величием и ладаном, помнит, каков он — торжественно безмолвный внутри, где на серебряных цепочках от лёгкого сквозняка качаются наполненные маслом лампады, где стоят иконы в позолоченных рамках, где свет рассеивался через узкие окна, падая на раскрытое «Евангелие», лежащее на алтаре. И зачем только русские подожгли эту проклятую Москву? Зачем уничтожили то, во что верили, то, чему поклонялись? Наполеон дотронулся до картинки, осторожно подцепил её пальцами, и она беззвучно упала на его ладонь. Бонапарт сухо улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям и, повернув картинку тыльной стороной, увидел чёрное гладкое покрытие. Удивлённо вскинув брови, он приложил картинку к серебристой поверхности короба, которая тут же приклеилась. « — Магнит! — догадался Бонапарт, ещё несколько раз отлепив и приклеив картинку на короб. — Удивительно!» Император восторженно осматривал предметы вокруг него, ахал одними губами и еле сдерживал себя, чтобы не нажать на какую-нибудь из мигающих кнопок. Столько пищащих, гудящих, жужжащих и булькающих приборов, которые так и манят своими яркими, точно ночной Париж, залитый золотисто-жёлтым светом тонких, точно вытянувшихся в струнку, по-армейски подтянутых, как настоящие часовые, фонарей, которые несут свою службу молча и преданно, точно гренадёры Старой Гвардии. Но как бы не были притягательны необычные машины, да и обстановка вокруг, после нескольких минут такой детской радости и любопытства на Наполеона, точно как на скалу, накатила волна всепоглощающей тревоги. Где-то глубоко в душе, Бонапарт чувствовал, что он в относительной безопасности. « — Что делать? — по-своему глупый вопрос крутился в голове Наполеона». Рядом нет никакого знакомого, никакого близкого и родного человека, который помог бы сейчас принять правильное решение. Снова. Он вновь один. Единственный выход — спросить ту девушку, чей голос услышал Наполеон, будучи за дверью. Но какова вероятность того, что она не враг и не закричит, выдав его с потрохами? Бонапарт тихо вздохнул и направился в сторону выхода с кухни. Ему уже нечего было терять. Аня же, поставив еду на рабочий стол, включила ноутбук и достала из ящичка наушники. Подключив гарнитуру к телефону, девушка включила какую-то песню из плейлиста с названием «Избранное», а затем откинулась на спинку кресла, ожидая, когда пройдёт экран загрузки. Аня не стала терять времени, отломила чайной ложечкой небольшой кусочек торта и отправила его в рот. Нежный молочный шоколад, воздушный бисквит и рыхлое тесто образовывали неповторимую гамму вкусов, так что девушка закрыла глаза, наслаждаясь пирожным и редкими минутами тишины и покоя. В дверном проёме мелькнула фигура Бонапарта, который, стараясь как можно меньше шуметь, подошёл к Ане со спины. — Мадемуазель… — не зная, как начать, он осторожно дотронулся до её плеча. Девушка вздрогнула, распахнула глаза и, откинувшись со спинки, опустила наушники на шею. Повисло напряжённое молчание. « — Показалось…» — подумала Аня и уже собиралась вновь надеть наушники, как… — Мадемуазель! — чуть громче обратился к ней Наполеон. Аня обернулась и неловко махнула рукой, но и этого было достаточно, чтобы влепить звонкую пощёчину незадачливому посетителю. — А-а-а! — увидев Бонапарта, девушка вскочила с места и шарахнулась в сторону, но запнувшись о ножку кресла и запутавшись в проводах наушников, полетела на пол. Уже падая, Аня схватилась за стол, в тщетной попытке удержать равновесие, но лишь смахнула за собой следом тарелку с недоеденным пирожным. Бухнувшись на пол, девушка истошно закричала, пытаясь закрыться от падающей на неё тарелки, правда, не слишком удачно — пирожное соскользнуло с неё, упав прямо на чистую футболку. — Ты кто?! — испуганно спросила Аня, прячась за стулом, у потирающего левую щёку Бонапарта. — Пошёл вон! Не дождавшись ответа императора, она схватила первое, что попало под руку, и запустила в ещё не пришедшего себя Наполеона. Небольшая тарелка с глухим звоном влетела в лоб Бонапарту, и он грохнулся на пол.  — Я вызываю полицию! — Аня вскочила на ноги и, схватив со стола ложку, направила её в сторону стонущего Наполеона, но немного задержавшись на нём взглядом, снова спросила: — А вы кто? Сзади прозвучала тихая мелодия, и Аня шарахнулась — компьютер включился, и на экране появились обои рабочего стола, изображавшие картину Жака-Луи Давида, «Наполеон на перевале Сен-Бернар». Девушка посмотрела на картинку, перевела взгляд на озадаченного Бонапарта и снова взглянула на экран. Наполеон, тем временем, приподнялся на локтях и тоже заглядывал в монитор. — Кто вы? — уже третий раз спрашивала Аня, указывая ложкой на императора. — Простите, но разве не видно? Наполеон Бонапарт. — немного раздражённо ответил тот, осторожно дотрагиваясь до красного пятна на лбу. — Если вы — Наполеон, тогда я балерина Большого театра! — нервно рассмеялась девушка. — Ах, так вы мне не верите? — вскинул брови император. — Нет! — воскликнула Аня, уже указывая ложкой на экран. — Бонапарт умер почти два века назад! — Это наглая ложь... — насторожился Наполеон, пытаясь встать на ноги. — Нет! — обиделась девушка. — Это вы не можете быть Наполеоном! — Я — Наполеон! — Нет! — Да! — Нет! — Да! — Ладно! — кивнув, согласилась Аня. — Тогда скажите, в каком году вы родились? — Пятнадцатого августа в одна тысяча семьсот шестьдесят девятом году. — А когда женились в первый раз? — Девятого марта в одна тысяча семьсот девяносто шестом. — А когда родился ваш наследник? — уже менее уверенно спросила Анна.  — Наполеон II? — уточнил Бонапарт, встав на ноги и отряхиваясь. — Двадцатого марта в одна тысяча восемьсот одиннадцатом году.  — Это были лёгкие вопросы, — Аня сделала шаг назад и опустила ложку вниз. — Просто признайте уже, что я и есть Наполеон, — устало вздохнул император. — Какой ваш любимый конь? — не сдавалась Аня. — Их несколько. Но, если уж вам так угодно, то это Маренго. Антуан вообще прекрасно тренировал этих животных… — А кого вы любите из всех ваших сыновей? — перебила его девушка. — Я люблю их всех одинаково. Каждый из них по-своему прекрасен… — А кого вы сами любите? — не вытерпела Аня. — Жозефину, — имя бывшей жены так легко и просто слетело с губ, что Наполеон не сразу понял, что он сказал, а догадавшись по выражению лица Ани, тут же приложил ладонь к губам, словно это имя нельзя было произносить. Жозефина. Имя человека, которого ты любишь, всегда для тебя священно. Ты произносишь с таким же трепетом, как и имя Господа, с такой же гордостью, как и имя Родины, с такой же нежностью, как и имя Матери. Это имя, которое сводит тебя с ума, имя, которому ты поклоняешься, имя, которому посвящаешь свою жизнь. Для Наполеона Жозефина — и светлый ангел, спустившийся на грешную землю, и коварный демон, которому он не смог противиться. Он любил её и, пожалуй, будет любить до конца своих дней. — Жозефина… - печально повторил Бонапарт, усаживаясь в кресло. — Да, Жозефина… Моя Жозефина!.. Серебряная ложка с тихим звоном упала на пол. Такие слова мог сказать только один человек - Наполеон Бонапарт.  — Месье!.. — Аня ахнула и опустилась на диван. — Это вы… Она сидела и смотрела на него, такого задумчивого, такого молчаливого. Слабый свет от лампочки падал на его, казалось, жёлтое восковое лицо, на острые, резко проступившие скулы, на чёрные, бездонные глаза, на потрескавшиеся от холода костяшки пальцев. Он сидел неподвижно, вновь поглощённый старыми событиями, которые как кадры из киноленты, мелькали одно за другим. К великому сожалению, ещё никто не придумал иногда столь жизненно необходимого лекарства - лекарства от своего прошлого, лекарства от своих воспоминаний, лекарство от себя самого. Выпить, помучаться немного, а затем и жить счастливо - не помнить прошлых ран и шрамов, не помнить, кто их тебе нанёс, не помнить своих страданий. Не помнить, как чувствовать, не помнить, как жить "по-настоящему", без прикрас, принимая не только богатые дары этого мира, но и всю его гниль и желчь. А вы бы заплатили столь высокую цену за такое "счастье"? Так они, погружённый каждый в свои мысли, просидели несколько минут в тишине, нарушаемой лишь тихим тиканьем настенных часов в соседней комнате. — Не хотите ли... Чаю? — Аня первая нарушила тишину, взглянув на кружку с так и не выпитым напитком, — С ромашкой. Веки Бонапарта слегка дрогнули, он, точно очнувшись от сна, медленно обернулся и посмотрел прямо в глаза девушки. От такого долгого печального взгляда по спине Ани пробежали мурашки. В воздухе снова повисла тишина. — С ромашкой, — немного подумав, кивнул Наполеон. Они отправились на кухню, где всё ещё шумел телевизор. Наполеон присел на кресло, Аня разлила по кружкам чай, поставила перед императором сахарницу, и они снова замолчали. Бонапарт взял ложку, открыл предложенную сахарницу и медленно стал насыпать сахар в чай. Он смотрит на то, как белые крупицы одна за другой падают вниз, утопая в дрожащем отражении чая — так же падали головы приговорённых к смери на гильотине. Он смотрит на то, как они, рассыпаясь, скатываются с ложки вниз — это напоминает о сухих ветрах в Египте, о горячем воздухе в Москве, о холодных порывах в Ватерлоо. Он смотрит, как падает последняя крупинка, и как замирает чёрная гладь напитка — так же истекло и его время. Наполеон всё насыпает и насыпает в чашку сахар, позабыв, какая это уже ложка. Третья? Пятая? Седьмая? Аня, до этого так же смотревшая на Наполеона, насыпающего сахарный песок, осторожно отодвинула сахарницу. Рука Бонапарта вновь потянулась за очередной порцией, но остановилась. Он опустил ложку в чай и стал медленно размешивать его в кружке. Пальцы дрогнули, и ложка ударилась о стенку посуды. Раздался красивый переливчатый звон. Бонапарт закрыл глаза и мысленно улыбнулся. Так же звенел колокольчик в его комнате в кадетской школе, так звенели колокола Нотр-Дама, когда они венчались с Жозефиной, так звенели колокола в Москве, встречая его как победителя. Он ещё раз стукнул ложкой о стенку кружки, наслаждаясь звоном. Ещё раз. И ещё. — Сир! — Аня не выдержала и докоснулась до тыльной стороны ладони императора. Он распахнул глаза, и девушка, отдёрнув руку, сделала шаг назад. — Как вы сюда попали? — Я… Я не знаю. Не помню. — Наполеон отхлебнул немного чая, чувствуя, как он медленно опускается вниз, обволакивая лечебной плёнкой потрескавшееся горло. — Хотя... Нет, нет, я помню, только… Всё словно в тумане. Эта битва — при Ватерлоо. Мы несколько раз пытались штурмовать Угумон, несколько раз безуспешно атаковали. Но и Веллингтон стал сдавать позиции… Мы могли победить! — Бонапарт яростно стукнул кулаком по столу, так что часть чая вылилась за края кружки, — Но после атак кавалерии на поле прибыли пруссаки, и мне пришлось отправить в бой Императорскую гвардию. Я сам повёл её в бой, но конь встал на дыбы, я упал и… — И вы оказались тут… — закончила за него Аня. Наполеон кивнул. — И где только был Груши, когда он был так нужен?! — Не вините его, Бонапарт. Он хотел прийти к вам, колебался, но… — Что «но»? — Почта, — пожала плечами девушка. — Он слишком поздно получил письмо с указанием идти к вам на соединение. Груши уже ввязался в бой при Вавре. — Почта, — горько усмехнулся Бонапарт. Он ненавидел её за медлительность, не любил за невозможность поговорить с человеком лично. А как ещё иначе понять, врёт он или нет? — Именно. Хоть вы и проиграли при Ватерлоо, но при Варве вы одержали победу, — Аня отхлебнула от кружки, а Наполеон перевёл вопросительный взгляд на девушку. — Проиграли? — К сожалению, — подтвердила Аня. — Но… Нет, когда я вёл в атаку гвардию, мы могли победить. Мне нужно назад. Срочно! — Но, Ваше Величество, я не знаю как! — воскликнула Аня и поставила кружку на стол. — Я не умею управлять временем и не могу вас отправить назад! Она перевела свой взгляд на часы. Половина десятого. — Сир. — Да? — Боюсь, вам придётся остаться здесь, у меня дома. Я просто не могу выгнать вас на улицу. — А как же… — Простите меня, но здесь я ничем не могу вам помочь, — Аня пожала плечами. — Может быть, нам стоит заняться поисками ответа на этот вопрос завтра, просто сейчас уже поздно. Да и вы, наверное, устали. Наполеон отпил немного чая и согласно кивнул. Да, пожалуй, он устал. Устал от сражений. Устал быть императором. Устал жить. Допив чай, Аня отвела Бонапарта в небольшую, но достаточно уютную комнату. У стены стояла небольшая кровать, над которой висело несколько полок с различными книгами, стену украшали несколько плакатов с изображениями Наполеона, на полу расстилился мягкий махровый коврик, а в конце комнаты стоял шкаф и комод с одеждой. — Это моя комната… — немного смутилась девушка. — Я надеюсь, что вы не против… — О, нет, нет, — перебил её Бонапарт, с некоторым удовольствием рассматривая свои плакаты. — Спасибо тебе… — Аня. Очень приятно, — девушка протянула свою руку Бонапарту. — Наполеон. Очень приятно, — он наклонился и осторожно коснулся губами её руки. — Если вам что-то будет нужно, то просто позовите, я буду в зале, — улыбнулась девушка, прикрывая за собой дверь. — Ещё раз спасибо, Аня, — улыбнулся ей Наполеон. — Спокойной ночи. — Приятных снов. Как только дверь закрылась, Наполеон опустился на краешек кровати. Он до сих пор не верит, что это правда. Это просто глупый бессмысленный сон, который вот-вот закончится. Оставшись в одной рубашке, Бонапарт залез на кровать, опустился головой на подушку и укрылся одеялом. Всё тело болело и ныло, а любые возникавшие мысли превращались в какую-то жидкую кашицу. Наполеон повернулся, лёг на спину и при лунном свете, струившемся через окно, рассматривал потолок. Обычные белые плитки светились загадочным голубоватым светом. Совсем как дома. Совсем как в Мальмезоне. Бонапарт всё смотрел и смотрел на потолок, всё вдыхал какой-то особенный приятный запах, царивший в этой комнате, и не заметил, как уснул.  — Здравствуй, Бонапарт! — Романов улыбнулся какой-то хищной улыбкой. — Зачем ты ушёл, зачем бросил меня одного? — Нет, не надо, не трогайте меня, Александр! — отмахнулся Наполеон, делая шаг назад. — Прошу, оставьте меня одного! — Не в этот раз, Наполеон, не в этот раз. Аня разложила в зале диван и бухнулась на подушку. Подумать только — в соседней комнате спит человек, которым она восхищается, человек, пред которым она преклоняется, человек, которого она любит, несмотря на все его недостатки. « — Бред, — засыпая, улыбнулась Аня. — Это всего лишь сон… Всего лишь сон…» * - «Tout le monde en arriere!» — «Все за мной!» — сказал Наполеон и сам пошёл впереди колонны.