Двухуголка на память

Стремление к опасности лежит в основе всех великих страстей. А. Франс Кошмары даны людям в наказание за их ошибки, за их поступки, за их слова. Они разъедают душу воспоминаниями, пытают разум надеждой, испепеляют сердце страхом. И от них нельзя убежать, нельзя спрятаться, нельзя спастись. Единственная защита от них — Любовь. Воспоминания — великий дар и великое проклятье, которое было даровано людям Природой. Все прибегают к ним за помощью в трудные времена, в надежде найти в своём прошлом утешение, защиту и благословенный покой. Но помощь эта никогда не бывает бесплатной. За всё надо платить своей горячей кровью, своими солёными слезами и своей искалеченной душой. А за жизнь, наполненную этими воспоминаниями, надо платить вдвое больше. Вот Бонапарт и платит. «Три-четыре», «три-четыре». Деревянные дощечки, ударяясь друг о друга, чётко отбивают заданный ритм. Тонкий кожаный ремень с привязанной к нему за серебристый крючок колючей пеньковой веревкой туго стягивает кожу вокруг поясницы. Холодные капли дождя скатываются за шиворот, опускаются всё ниже по позвонкам, словно пересчитывая их, и вызывают мелкую дрожь по всему телу. — Вперёд, давайте! — жёсткий медный голос, словно доносившийся откуда-то издалека, заставляет подчиниться и идти вперёд, а несмолкающий лай разношёрстных гончих и борзых за стеной, разрывающий воздух, заставляет ускориться. Каждое воспоминание имеет свой специфический запах, свой особенный цвет и неповторимый вкус, до каждого воспоминания можно дотронуться и услышать то, о чём оно до хрипоты кричит или едва слышно шепчет. А как же выглядит это? Черные, грубо сшитые суконные кадетские мундиры, неудобные шляпы, постоянно съезжающие на глаза, мешковатые тёмные кюлоты из-под которых выглядывают серые помятые чулки. Запах влажной земли, варёной картошки, брынзы и овощей из обеденной комнаты, древесных страниц учебника по артиллерии. Несмолкающие залпы учебных орудий, звон медного колокольчика, оповещающем о конце урока, поскрипывание деревянных колёс пушки. Жёсткая накрахмаленная ткань постельного белья, шершавые катышки на красном рукаве мундира, острые занозы в деревянных косяках в комнатах. Щиплющая луковица на языке, сморщенный пряный зелёный горошек в тарелке, оранжевая, слегка горьковатая на вкус подлива. Наполеон вспоминает это, а по спине пробегают мурашки — он прекрасно помнит это место, а в бойком щуплом мальчишке лет десяти узнаёт себя. — Быстрей! — ещё один громкий окрик заставляет воспитанников напрячься и, следуя чёткому задаваемому учителем ритму, толкать пушку вперёд. Тонкие пальцы мальчишки вцепились в ремешок, окружающим его поясницу, на пястях, усеянных мелкими красными цыпками, от напряжения проступили сухожилия, а сам он, отталкиваясь своими ногами в старых башмаках от мокрой земли, побежал вперёд, пытаясь поспевать за всеми. Но от резкого рывка тонкий ремешок не выдерживает, слышится треск кожи, пояс лопается, а маленький Бонапарт падает в грязь. Другие воспитанники тут же останавливаются, и, показывая на него указательным пальцем, начинают смеяться. Взрослый Наполеон, до этого наблюдавший за учениками, отстранился от холодной каменной стены кадетской школы и скорым шагом устремился к упавшему мальчику, но его уже опередил недовольный учитель.  — Вы недалеко пойдёте, месье, — c некоторым отвращением в голосе сказал мужчина, посмотрев на мальчишку, в ладошках которого лежали ошмётки кожаного ремешка. От этого обидного замечания щёки ребёнка вспыхивают, ногти впиваются в шершавую кожу ладони, и он почти выплёвывает в лицо своего учителя: — Я стану полководцем! Я буду стоять во главе армии! Раздаётся новый взрыв смеха со стороны учеников, и Бонапарт вспоминает этот день — куда бы он не пошёл его, везде преследовали насмешки, шёпот сплетен за спиной, незаслуженные упрёки учителей и жестокие наказания. Он вспоминает, как в тот день его заставили стоять на коленях в обеденной комнате, помнит, как все в него кидались чёрствыми корочками от хлеба, никогда не забудет, как ему на уроке немецкого языка отвесили звонкий подзатыльник за неправильное, корявое произношение умляута*. Багровая ярость пеленой застилает его глаза, а в это время на мальчишку обрушивается несправедливый поток ругани. — Да кто вы такой, чтобы так отвечать?! — раскрасневшийся учитель, упершись руками в бока, навис над маленьким Бонапартом. — Я — человек! — Наполеон закрывает собой от ненавистного взгляда мужчины мальчишку, а его голос срывается на крик. — Я — человек! Оскорблённый такой дерзостью воспитатель ртом глотает воздух, рвущийся на мелкие клочки от наивного, детского смеха учеников. Для них это лишь очередная потеха и забавные кривляния, точно как и глупое шутовское представление или смешной цирковой номер. Пожалуй, этим дети и отличаются от взрослых — дети смеются над чьей-то болью неосознанно, инстинктивно. А взрослые? Они смеются намеренно, наслаждаясь происходящим и удовлетворяя свою душу этим мерзким животным желанием. Лишь немногие способны посочувствовать тебе, протянуть руку помощи и подставить своё плечо в нужный момент.  — Да как ты смеешь!.. — учитель впивается ногтями в плечи Наполеона и резким движением отталкивает его в сторону от мальчика. Бонапарт отшатывается, поскальзывается и проваливается в сгустившуюся тьму, напоследок замечая, как учитель схватил бедного мальчика за ухо. Бонапарт ждёт удара о землю, но его всё нет и нет. Он слышит какой-то странный, заговорщицкий шёпот вокруг себя и медленно открывает глаза. Теперь он уже не посторонний наблюдатель, а полноправный участник собственного кошмара. Он сразу же узнаёт и это место — оно особенное. Как и этот день. Лёгкий запах тлеющего ладана, серебристый приятный дымок от горящих фитилей восковых свечей и едва уловимый аромат смирны. Переливчатый звон колоколов, едва слышимое шуршание подолов и шарканье ботфортов о пол, тихие взволнованные вздохи Жозефины. Величественно-безмолвные высокие колонны собора, статуи Христа, Девы Марии и ангелов, искусно вырезанные из белого мрамора, сверкающие необыкновенным светом стёкла витражей Западной розы. В урчащем от голода животе какое-то приятное чувство взволнованности и неопределённости. Лёгкие шёлковые ткани, ласкающие кожу, пушистый ворот из горностая, украшающий длинную алую мантию, холодный на ощупь золотистый металл императорского венца. Это день его коронации. На душе сразу стало так спокойно и легко — это воспоминание просто не может быть ещё одним кошмаром! Бонапарт медленно выдыхает, неспешно поворачивается и несколько секунд глядит на лежащую перед ним корону. Вот он — час, которого он ждал всю свою жизнь! Дрожащими от волнения пальцами, он осторожно поднимает корону вверх, любуясь и наслаждаясь переливающимися на свету драгоценными камнями и сияющими золотыми геральдическими лилиями. Наполеон поворачивается к собравшемуся внизу народу, торжественно ставит руку на белоснежный пояс и приподнимает сверкающую золотую корону над лавровым венком. В зале наступает тишина, все замерли словно в ожидании чуда. Наполеон слышит позади себя шуршание ткани сутаны — это Папа Римский благословляет его правление. Бонапарт будет хорошим императором. Он докажет это. Докажет это всем. Наполеон слегка приподнимает голову и окидывает величественным взглядом окружающих, но… На лицах собравшихся вместо восхищения он видит лишь тень ужаса и страха. Женщины стали бледнее, чем надетые на них кружевные платья, девушки подняли глаза вверх к куполу собора и стали обмахиваться ладонью, точно веером, а мужчины напряглись и, как-то странно поглядывая в сторону Бонапарта, о чём-то зашептались. Через несколько секунд в соборе наступила полная тишина, все уже с нескрываемым ужасом глядели на Наполеона. — Демон! — чей-то крик эхом прокатился по зале, взлетел куда-то вверх и, ударяясь о серые стены храма, вырывался прочь, на улицы Парижа. Несколько дам точно по сигналу ахнули и стали падать в обморок, но их вовремя подхватили, поднялся ропот, из толпы стали доносится негодующие возгласы. Бонапарт вздрогнул и нервно вдохнул какой-то удушливый воздух, царивший в храме, его сердце пропустило удар, а в голове зазвенело это отвратительное слово. Он больше не может на это смотреть, он отворачивается от народа, опускает руку с короной вниз и видит — вместо неё у него ладонь, полная серой крошащейся золы. Сердце и воздух в лёгких сжимаются, Наполеон не верящим взглядом глядит на свою ладонь и медленно раздвигает пальцы. Порошок тут же быстрыми мелкими струйками начинает падать на пол собора, неприятно щекоча кожу между пальцами ладони. Когда последние крупицы золы падают на пол, Бонапарт в тщетной надежде проводит рукой по волосам, мечтая, чтобы это всё было неправдой, но в его ладони снова остаётся горсть этого хрусткого вещества. Вместо того, чтобы возложить на свою голову корону, он посыпал её пеплом. Бонапарт делает шаг назад и качает головой, до сих пор не в силах поверить в происходящее. Он оборачивается, и его взгляд падает на вторую подушку. Мгновение — и тиара Жозефины сверкает в его трясущихся пальцах. Блестящие жемчужины и малахитового цвета драгоценные камни в золотой оправе сияют на солнечном свету, слабо отражаясь на тыльной стороне ладони Наполеона. Он взволнованно вздохнул и благоговейно улыбнулся. Нет, нет, всё в порядке, ему всё это почудилось! Но в этот же момент сверкающая позолота мелкими кусочками стала осыпаться с венца, жемчужины помутнели и одна за другой стали выпадать из вставок короны, и трещины словно паутина покрыли драгоценные камни, которые начали крошиться, превращаясь в пыль. Золотые мостики венца, которые так красиво переплетались между собой, почернели, и стали быстро тлеть прямо на глазах у отчаявшегося Бонапарта. В горле встал ком, стало трудно дышать, голова закружилась от криков, доносившихся со всех сторон, руки полностью перестали его слушаться, а пальцы сжимали оставшийся пепел. — Демон, демон! — это слово разрывает перепонки, просачивается сквозь кожу, холодит кровь, пробирается к костям, заставляет трещать рёбра. Воспоминания имеют плохое свойство переплетаться друг с другом и, точно кривые зеркала, менять и искажать минувшие события до неузнаваемости. Так, пение святых, до этого ласкавшее слух, и хоровод ангелов, излучающий благословенный свет, легко превращаются в отвратительную пляску чертей, отстукивающих черными блестящими копытами бешеный ритм, кроша в песок кости грешников. Так, в любой момент твой священный праздник может стать Балом Сатаны. И твоей душе останется только молиться, чтобы эта пытка скорее закончилась. «Бум-бум-бум» — отдалённый звон колоколов Нотр-Дама становится невыносимым грохотом набата, отдающимся пульсирующей болью в висках. Воздух становится обжигающим, горячим, словно жаркий суховей в солнечном Египте, он раздражает лёгкие, покрывшиеся мелкими ветвистыми трещинками, точно засохшая полынь, неприятно щекочет горло, вызывает удушливый кашель. Глаза покрывает какая-то особая белая пелена, уже невозможно отличить высокий купол собора от пепельно-серого каменного пола, величественные дорические колоны от прохладных стен. Бонапарт хочет укрыться от этих криков, броситься прочь из этого места и бежать, бежать как можно дальше, пока во рту не появится привкус свинца, пока он не собьёт себе все ноги в кровь, пока сердце не вырвется из груди, сломав ломкие рёбра. Наполеон неосознанно делает шаг назад, поворачивается назад и замирает в тихом ужасе. Внутри что-то хрустнуло, что-то оторвалось и что-то полетело вниз в пожирающе-тёмную бездну души. Позади в белой расшитой золотом султане вместо лица добродушного Пия V|| Бонапарт видел дьявола. Чёрная, как уголь, шерсть, длинные острые ногти, небольшие налитые кровью глаза, грязные жёлтые клыки, выпирающие из-под толстых губ и нестерпимый запах скотины. Узкие зрачки вперились в бледное лицо Бонапарта, а блуждающий взгляд замер на его шее. Дыхание прерывается, пальцы дрожат, по телу словно пробегает электрический заряд, и Бонапарт поворачивается обратно, но слишком поздно. Перед ним в роскошной, расшитой золотом алой мантии, с серебристой диадемой в сотню бриллиантов не Жозефина — Демон. Он выпрямляется, делает шаг навстречу и пытается дружелюбно улыбнуться, но вместо этого выходит ужасающий звериный оскал, и Бонапарт успевает заметить, как на пол капает прозрачная слюна. Рука тянется к шпаге, висящей на боку, Наполеон не глядя дотрагивается до эфеса, и его горло вновь трескается при невольном вскрике: на дрожащих пальцах расползается красное пятно, а позолоченная рукоять шпаги накаляется, быстро бледнеет и начинает тлеть. Бонапарт резко поворачивается влево, пытается вырваться вперёд, но чьи-то сильные руки сжимаются его плечи и насильно толкают на ступени собора. Наполеон падает, и его кости жалобно стонут от удара. Он пытается встать, но тяжёлая мантия тянет его вниз, мешает ему, Бонапарт путается в бесчисленных складках, пытается сорвать с себя эту ткань, но бесполезно. Алое пятно мелькнуло перед глазами, и острые клыки впиваются в плотную кожу шеи. Бонапарт кричит, но лишь чувствует, как в горло просачивается жгучая горячая кровь, он сопротивляется, но с каждой секундой на него наваливаются всё больше и больше демонов, они вгрызаются в его плоть, норовят вырвать его сердце, разорвать на куски. Боль пронзает все тело, словно мелкая свинцовая картечь, уже ни на что не остаётся сил, а в душе появляется горькое чувство разочарования, и Бонапарт бросает последний, наполненный мучениями взгляд вверх. Он смотрит мимо красных осатаневших лиц этих чертей, мимо алой, его собственной крови, смотрит вверх, пытаясь увидеть там хоть тусклый лучик солнца, но видит лишь всепоглощающую тьму. Такая же мрачная, такая же пугающая, как и его будущее, как и его прошлое, как и его настоящее. Он закрывает глаза и уже не слышит свирепых рыков, треска ниток и хлюпанья собственной крови. Вместо этого — тишина. Секунда. Две. Пять. Наполеон пытается вдохнуть, и у него это действительно получается. Только в нос ударяет тошнотворный запах, рыбы и цветов, чуткий слух улавливает тихий плеск воды. Наполеон медленно открывает глаза. Его взгляд упирается в белую натянутую ткань шатра, через которую едва-едва пробивается солнечный свет, перекрываемый иногда вытянутыми, скачущими, точно грациозные лани, тенями. Где-то вдалеке слышно как поёт иволга, словно низкий мелодичный свист флейты -«фиу-лиу-ли», а совсем близко раздаётся трель рябчика -«пи-ри-ри-ри-ри-ри». За крытым павильоном слышится шелест листьев берёзы, скрип веток липы, отдалённое ржание лошадей. Бонапарт вспоминает и это место. Это — день его триумфа. Это — день его победы. Но он его ненавидит. Вы спросите, как? Всё просто — это очередной кошмар. Очередная пытка. Очередная смерть. И Наполеон прекрасно понимает это. Тильзит. « — Душно, » — отмечает Бонапарт, чувствуя, как хлопчатая рубашка скользит по коже, сжимая рёбра, не давая вдохнуть полной грудью, как плотная ткань мундира ноющей болью давит на плечи. Наполеон медленно опускает голову вниз, словно опасаясь, что от неловкого движения он разобьётся вдребезги, точно фарфоровая статуэтка, стоящая в шкафу из тёмного дерева за стеклянными дверцами в одной из комнат Тюильри. Взгляд падает на стол — перед Бонапартом на белоснежной тарелке в окружении мелких серых шампиньонов, поджаристых ломтиков хлеба и горького горошка лежит костлявый судак, политый дешёвым местным белым вином. О, да, Бонапарт прекрасно помнит, как Александр настоял на том, чтобы им приготовили свежую рыбу, только что выловленную на берегу реки, а не дичь, подстреленную в небольшом леске неподалёку, — надо же было выставить напоказ это радушие и услужливость, это напускное величие и пафос. И, как результат — этот сухой не прожаренный судак с блестящими от кислого вина серебристыми чешуйками, которого спешно подали на тарелке со сколотыми, побитыми краями. « — Неплохой способ меня отравить, » — сухо улыбается Бонапарт, тянется к фужеру с красным вином, но тут же чувствует, как его начинает мутить — едкий, неприятный запах режет глаза, сводит скулы в параличе, заставляет пальцы руки судорожно вцепиться в край серой скатерти. Это не сладкий Жевре-Шамбертен с пряными нотками лакрицы и вишни, не богатая, слегка отягощенная фруктово-ягодными оттенками Шираза, но всё же сбалансированная нотами дыма и цветов, и даже не терпкое, тяжёлое Каберне Совиньон с насыщенным вкусом чёрной смородины, после которого возникает жгучая сухость нёба, нет — это вязкая, тягучая кровь, которая липнет к стенкам бокала, которая, перемешиваясь с запахом тины, водорослей и устриц, наполнившего шатер, вызывает рвотный позыв, которая просачивается сквозь кожу и кости Наполеона, обволакивает его трепещущее сердце, заставляя пропускать удар за ударом, показывая мелькающие воспоминания: как на глазах Бонапарта эта же кровь лилась несколькими днями ранее по полям Пруссии, питала собой её рыхлую землю, забрызгивала траву тёмными рубиновыми каплями. — Что скажете Вы, Бонапарт? — Наполеон вздрогнул от этого неожиданного вопроса, словно его окатили ледяной водой, и перевел напряжённый взгляд на Александра. Он, улыбаясь, довольный сидел напротив, крутя в тонких пальцах правой руки серебристую вилку, глядя на сияющие, слегка затупленные острия, и тихо постукивая подушечками левой ладони по столу. Холодные, колкие голубые глаза, осторожные движения цепких пальцев, небольшие морщинки в уголках губ, застывших в натянутой улыбке — Бонапарт знает о чём думает Александр, рассматривая с таким интересом столовый прибор, которым Романов распотрошил судака, так и не решившись попробовать его на вкус, наверняка, тоже боясь отравиться. Александр представляет, как на этих же зубцах будет истекать чёрной жижей, биться в судорогах сердце Бонапарта, которое Романов сам вырвет из груди, сам — раздирая кожу, сам — выламывая ребра. Он хочет сделать всё это один, наслаждаясь мучениями и криками умирающего от нестерпимой боли Наполеона. — Простите, — Бонапарт, намеренно прерывает мысли Александра, после затяжного молчания. — Но, о чём вы? Про что он вообще спрашивал, разве они о чём-то говорили? Не сразу, но Романов всё же переводит взор с кончиков вилки на Бонапарта, их взгляды встречаются на долю секунды, но Наполеон успевает заметить в светлой радужке это неконтролируемое желание вонзить серебро в его горло, обагрить узорчатую чеканку в виде жёлтого цветка лядвенеца и лилии тёплой кровью**. Это желание зверя. Это желание убийцы. Но Александр только опускает веки, легко вздыхает и вновь натянуто улыбается — так поступают взрослые родители, когда к ним, уставшим, с каким-то глупым и несуразным вопросом обращается их дитя. Они подавляют в себе животное желание, — о, а у Александра оно очень велико — сжав зубы, придушить собственное чадо, наплевав на все нормы и приличия, отдавшись с головой этому жестокому порыву злости и неконтролируемой ярости, позволить алому туману заволочь сознание. — Мы с вами беседуем уже целый час, — начиная издалека, специально растягивая слова, произносит Романов, и его пальцы дотрагиваются до края бокала с красным вином. Они медленно скользят по хрусталю, и воздух начинает дрожать от переливчатого звона стекла, растягивая, разрывая до треска плотное сукно ткани шатра. — Но, пожалуй, я не буду больше тратить вашего драгоценного времени, Бонапарт… Надо лишь решить один небольшой вопрос… — Какой? — резко перебивает Наполеон и чувствует, как по позвоночнику прокатывается волна дрожи. Какая-то тревога в глубине души заставляет напрячь слух, вцепиться взглядом, следить за каждым движением Романова, словно ожидая где-то подвоха, точно дикий пятнистый олень, настороженно поворачивает голову, навостряет уши, всматривается в тёмные ветви кустов и уже отрывает копыто от земли, готовясь бежать, почуяв тяжёлый запах свинца, человеческого пота и слегка кисловатый запах пороха — нечто среднее между дымом от горящих хвойных иголок и подкоптившихся сосновых стружек. Александр снова сдержанно улыбается, его пальцы замирают, и он, бросая напряжённый взгляд на Наполеона, несколько секунд молчит, а затем легко выдыхает: — Польша. — Польша? — Именно. Она никогда не захочет стать колонией Франции, — как-то притворно печально вздохнул Александр и покачал головой. Вот он — тот самый камень, на который наткнулась коса. Вот они — те самые коварные верёвки, которые, спутавшись, образовали гордиев узел. « — Вам шах, Бонапарт.» — Как и России, впрочем, — холодно отрезает Наполеон. Он слегка приподнимается, крепко упирается ладонями в стол и смотрит прямо на Александра, опустившего взгляд на бокал с мутным вином. «Ну же, Романов, посмотри на меня! Или ты боишься признаться, что струсил?» — Я вижу только один выход. — Бонапарт выпрямляется, возвышаясь над Александром, и твёрдо, четко произносит:  — Суверенная Польша. Так, коса разбивает в крошку твёрдый камень. Так, серебристый клинок лёгким взмахом разрубает перепутавшиеся верёвки. « — Не думаю. Вам шах и мат, Романов.» Александр вздрагивает от этих слов, словно его ударило током, и не спеша, нерешительно поднимает глаза на торжествующего Наполеона. Секунда — и Романов неожиданно вскакивает с места, отчего вздрагивают тарелки, опасно покачнулись бокалы с вином, едва не испачкав скатерть алыми пятнами. Он стоит напротив Наполеона — лицом к лицу, нагло смотрит прямо в его глаза, — мечтает увидеть в них страх, переводит взгляд на потрескавшиеся губы — желает слышать, как с них сорвется душераздирающий крик, мольба о пощаде, медленно опускает голову и глядит на свои побелевшие от напряжения пальцы, вцепившиеся в ткань скатерти — представляет, как эти пальцы плотным кольцом обхватывают шею Бонапарта и душат его, душат, душат… — Польша, — почти выплёвывает Александр и, плотно смыкая губы, горько усмехается, вскидывает голову, вновь цепляясь взглядом за Наполеона. На, подавись! — Интересно, — Романов наклоняется к Бонапарту, неумолимо сокращая расстояние между ними. Он близко. Слишком близко — в напряжённой, натянутой тишине Наполеон слышит, как опасно рядом с ним клацают зубы Александра, он точно борзый пёс на охоте рвётся вперёд и скалится на загнанного им запуганного зайца. Клац-клац-клац! Прерывистое дыхание Романова, неприятно обжигающее щёку, больше напоминает угрожающее свистящее шипенье иссиня-чёрной гадюки, сжавшейся в пружину, готовую в любой момент броситься вперёд, вонзив в тело мелкой серой полевой мыши острые и тонкие, загнутые назад клыки, с которых уже тянутся белые нити яда. Шс-с-с-шс-с-с-шс-с-с… Александр вздыхает, но вздох этот больше напоминает рык разъярённого, вставшего на дыбы косматого медведя, вскинувшего тяжёлые лапы вверх, вот-вот готовый вспороть незадачливого охотника, разбудившего могучего зверя, из груди которого вырывается ужасающий рык. Ар-р-р-р! Ар-р-ра! Но все эти угрозы тщетны. Бесполезны. Ничтожны. Вот они — стоят друг на против друга. Лёд и пламя. День и ночь. Свет и тьма. Но Бонапарт всё равно выше. Сильнее. Лучше. И Александр осознаёт это. Разве может он взять верх над Наполеоном, если только и может, что шипеть да скалиться на него. Конечно же нет. Борзый пёс, так смело лающий на беззащитного зайца, поджав хвост и тихо скуля, ложится в ноги своему хозяину. Недовольно шипя, среди высокой травы скрывается ядовитая гадюка, чёрным пятном мелькая между камней, уползая прочь от скрывшейся в норке мыши. Спешно прячется в скалистой пещере бурый медведь, угрюмо вздыхая, услышав, как громко щёлкнул предохранитель на ружье охотника. — Давайте обсудим этот вопрос немного позднее… — Романов, не глядя берёт бокал с кислым алым вином, и, устало улыбаясь, приподнимает его. Хочешь узнать вкус настоящей победы, Бонапарт? — Как скажете, — кончики губ Наполеона приподнялись вверх, образуя властную, даже немного наглую ухмылку. Он тоже понимает, что сильнее Александра. И понимает, что его надо добить. Дрожащими пальцами Бонапарт приподнимает свой фужер, и он, немного покачнувшись, задевает бокал Романова. Дзынь. — За этот долговечный мир! — Александр прикладывает губы к сосуду, но не спешит отпивать содержимое. «За начало этой долгой и кровопролитной войны!» Наполеон же секунду глядит на плещущуюся в хрустальном фужере жидкость и, выдыхая твёрдое «За нас!», пьёт до дна, стараясь как можно скорее проглотить это терпкое вино. «За вашу Смерть!» Глоток. Ещё один. И ещё. Наполеон жадно пьёт, по его сухим губам скатывается кроваво-красная капля, падает на его мундир и расплывается неровным тёмным пятном на ткани. Бонапарт отстраняет пустой бокал от лица и тут же чувствует, что его вот-вот выворотит. Александр, так и не отпив ни капли, медленно опускает фужер, ставит его на стол и, хищно улыбаясь и стягивая с руки белоснежную перчатку, вздыхает: — Вы так самоуверенны и беспечны, Бонапарт… Наполеон чувствует, как во рту немеет язык, пытается что-то сказать, но не может даже разомкнуть губ, чувствуя, как на нёбе остается неприятное ощущение горького миндаля. Бонапарт осторожно дотрагивается пальцами правой руки до уголка рта, и, опуская их вниз по влажной дорожке от капли вина, переводит взгляд на свою ладонь, ещё надеясь, что ему всё это лишь кажется. Но нет, поздно. На подушечках пальцев остается багровый след от вина. Вернее, крови. Его же крови. В горле начинает першить, вкус кислого ореха сменяется на нестерпимо жгучее ощущение тяжёлого свинца, мундир давит на грудь так, что рёбра кажется, вот-вот треснут. Бонапарт тянется рукой к вороту рубашки, оттягивая его, слыша треск ниток, тщетно пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Александр смеётся, а его голос звонким, разрывающим барабанные перепонки, эхом отдается в ушах, вызывая пульсирующую головную боль. Наполеон бросает затуманенный взгляд на стол, судорожно, дрожащими пальцами вцепляется в ткань скатерти, стараясь удержаться на ногах, но Романов только неприятно морщится, словно перед ним грязная всклоченная уличная крыса, и делает замах рукой и… Удар. Скулящий пёс вырывается из рук хозяина, до крови кусает его за ладонь и набрасывается на зайца. Хитрая гадюка, спрятавшись в траве, неожиданно выпрыгивает на показавшуюся из норки мышь и пронзает её мелкую тушку острыми клыками. Медведь наваливается на охотника, забывшего дома патроны, давит его собой и раздирает длинными когтями его шею, прерывая предсмертный крик на последнем вздохе. Красный след от хлёсткой пощёчины полыхает на сухой щеке, Наполеон отшатывается, пальцами утаскивая за собой скатерть с посудой, ноги подёргивают судороги, и он, обессилев, безвольно падает вниз, точно колос пшеницы легко опускается под лезвием косы в мозолистые руки умелого пахаря. Слышится грохот, но для Бонапарта этот звон посуды сродни залпам сотен артиллерийских орудий, он пытается закричать, но из груди вырывается лишь тихий скулёж. Наполеон пытается приподняться, дрожа всем телом, но очередной жестокий удар носком ноги в бок заставляет лишь взвыть и, скорчившись от острой боли в боку, перевернуться на спину. Вот он, Александр — во всей своей ужасающей красоте. Он наклоняется вниз, голубые глаза его сверкают холодным, колким светом, губы застыли в гордой, надменной улыбке, а тонкие, немного кривые пальцы, цепко хватают за ворот мундира, заставляя Наполеона смотреть прямо в свои глаза. Он хочет слышать его последний умоляющий хрип, видеть животный страх в быстротускнеющих глазах. Но сколько бы ни бился упорный ветер, он никогда не склонит пред собою могучую гору. Бонапарт глядит на Александра, смотрит в его мелкий дрожащий зрачок, а с губ слетает смешок. Он улыбается. Прямо в лицо Романову. — С победой, трус… — от этого насмешливого хрипа Александр вздрагивает, его лицо медленно перекашивает от ядовитой, душащей его злобы. Он рычит так, словно сейчас сам набросится на Наполеона, затолкнёт и пропихнёт эти унизительные слова назад, в его глотку. Ресницы слегка дрожат, воздух отказывается входить в лёгкие, ноги немеют, а живот сводит ноющая боль — кажется, что Романов тоже выпил это омерзительное, отравленное им самим же, вино. Так и есть. Его яд — Бонапарт. — Замолчи… — шёпотом говорит Александр, закрывая трясущимися руками бледное лицо. — Просто за… — Ты жалок. Как и твой отец. Как и твои братья. Как и Россия, слепо идущая за тобой… — Бонапарт едва размыкает губы, он безжалостно бьёт по больному, растравляя старые раны в душе Романова, словно желая видеть и его муки. Если Наполеон умрёт, то он хочет, чтобы вместе с ним горел в адском пламени и Александр. — Заткнись! — этот крик заставляет Бонапарта вздрогнуть, а Романов, резко убирав руки от лица, вновь делает замах и безжалостно бьёт Наполеона по щеке. Удар. Ещё удар. И ещё. Он, как и обещал, мстит. Мстит за отца. Мстит за семью. Мстит за Россию. Александр, сжав до скрипа крошащиеся зубы, неспешно отстраняется, его так старательно уложенные волосы рассыпались непослушными кудрями по широкому лбу, а на ладонях расплываются корявыми узорами алые пятна. Он замарал себе все руки кровью. И он гордиться этим. Последнее, что видит Бонапарт — голубые глаза. Лживые, пронзительные, чужие. Тёплый солнечный свет плавными лучами скользит по стенам. Скачок — и он уже на столе, скачок — на постели. Лучи падают на сонное лицо девушки, кажущееся в утренней заре таким аккуратным, нежным, точно лицо игрушечной куколки, искусно вылепленное мастером из холодного фарфора. Анна немного морщит носик, ресницы распахиваются, веки приподнимаются, и она приоткрывает глаза. « — Доброе утро…» — мысленно говорит себе девушка и, приподнимаясь на локтях, сладко потягивается, наслаждаясь приятной бодрящей ноющей болью, прокатывающейся по всему телу. Она глубоко вздыхает, медленно зевает, и… Её слух улавливает тихий сдавленный стон. Анна напрягается — быть может, послышалось? Звуки из соседней комнаты только усиливаются, и девушка, спешно слезая с постели и натягивая на ходу помятую футболку, направляется туда. В ещё сонный, не проснувшийся мозг бьётся какая-то робкая мысль, только вот какая? Анна приоткрывает дверь, и остатки сна как рукой сняло. На сбившейся постели ворочается бледный Наполеон. Пальцы побелели, так сильно они вцепились в простынь, на лбу мелкими каплями проступил холодный пот, а рубашка прилипла к телу. Зубы сжаты, губы вытянулись в тонкую линию, а грудь от частого, прерывистого дыхания, вздымается вверх. Его всё ещё мучают кошмары. — Бонапарт? — Анна отстраняется от косяка, на который опёрлась, осторожно проходит в комнату и присаживается на край постели. В наступившей тишине, прерываемой разве что равномерным стуком часов, слышатся тихие стоны и хрипы. Девушка замерла, внимательно смотря на Наполеона, словно боясь, что он исчезнет в любой момент, как рассеивается над рекой утренняя дымка тумана. Она приподнимает руку, осторожно дотрагивается до острой скулы Бонапарта и тут же отдёргивает её. Нет, не призрак, не фантом. Целый. Живой. Лёгкая улыбка замирает на лице Ани, но почти через мгновенье исчезает. Губы Наполеона размыкаются, он тихо хрипит, и алая капля крови скатывается вниз по подбородку. Пальцы ещё больше сжимают ткань простыни, на виске проступила пульсирующая вена, дыхание участилось. — Б-Бонапарт! — Аня наклоняется к нему и несильно хлопает императора по щекам, пытаясь привести его в чувство. — Бонапарт! Но он уже не хрипит, а кричит, непослушные чёрные волосы разметались по подушке, глаза зажмурены, а зубы стучат, как при лихорадке. — Наполеон, очнитесь же! — голос девушки срывается на крик, она, вцепившись в плечи мужчины, трясёт его, пытаясь заставить проснуться. Бонапарт вскрикивает, распахивает глаза и вскакивает в постели, прижимаясь горячей спиной к холодной бетонной стене. Он судорожно вдыхает воздух, качает головой и тут же кашляет кровью — щека изнутри неприятно щиплет, а любое движение мышц лица вызывает неприятную ноющую боль. — Как вы? Чёрные круги проходят, и зрение медленно возвращается. А первое, что видит Наполеон — жемчужно-голубые глаза. Добродушные, искренние, родные. Бонапарт дышит всё глубже, успокаивая бешено колотящееся сердце мыслью о том, что это был всего лишь сон. Плохой сон. — Что-то случилось? — мужчина вытирает рукавом пот со лба, стараясь говорить как можно уверенней — голос до сих пор дрожит. — Вы кричали… — тихо говорит девушка, обеспокоенно смотря на него, и тут же вновь замечает алый след, оставшийся у Наполеона на губах. — О, Боже, да у вас же кровь! Аня вскакивает с места и быстрым шагом идёт на кухню, дрожащими руками наливает в стакан холодной воды и спешит назад, по пути слегка расплёскивая бесцветную жидкость. Бонапарт рассеянно смотрит на дверь, откуда только что вышла Аня и не замечает, как его пальцы вновь тянутся к губе. Действительно, кровь. Его кровь. Девушка вновь входит в комнату и в полном молчании протягивает стакан императору. Тот послушно принимает его, делает несколько глотков и морщится — пульсирующая боль в щеке смешивается с привкусом металла, отчего его снова мутит. — Спасибо… — тихо выдавливает он и, кивнув в знак благодарности, возвращает стакан назад. Аня тоже кивает, забирает его из рук Наполеона, и какое-то время они сидят в тишине. Тик. Так. Тик-так. Тик. Так. — Вы не хотите позавтракать? — заботливо спрашивает Аня, покачивая в руках сосуд и стараясь не смотреть на Бонапарта. — Нет, — как-то холодно говорит тот, отстраняясь от стены. В комнате вновь повисла тишина. — Но, вы так бледны и… — Я же сказал «нет». — Просто… — Хватит! — почти рявкает Наполеон, устало потирая виски. — Я попрошу оставить меня одного! Аня вспыхивает, вскакивает с кровати и, уже почти выйдя из дверей, оборачивается, точно хочет сказать что-то напоследок, но, встречаясь взглядом с Бонапартом, лишь поджимает губы и хлопает дверью. Наполеон вздыхает и, прислоняясь к стене, глядит в окно. Пушистые белые облака быстро плывут по небу, за окном раскачивает ветви берёзы ветер, заставляя её тихо шелестеть своими зелёными серёжками, солнце только-только показалось за верхушками проснувшегося города. Где-то вдалеке гудят автомобили, пищат светофоры и слышится пение синиц, ворчанье голубей и звонкое щебетанье воробьёв. Бонапарт закрывает уставшие глаза и мысленно упрекает себя. Зачем? Зачем он сорвался на девушку, приютившую его, согласившуюся помочь, которая так печётся о нём и его самочувствии? Она ведь не виновата в его постоянных кошмарах и недосыпах, которые преподнесла ему война. Не виновата в гибели тысяч солдат, проливавших свою кровь под знамёнами Франции. Не виновата ни в чём. Но он должен был так поступить. Он — Император. И никто не должен видеть их слабости. Никто не должен видеть в них людей. Этого требует политика. Этого требует История. Девушка молча сидела за столом и, размешивая сахар в чашке, глядела в окно. Обычный летний пейзаж. Она видела такой же вчера. Она увидит такой же завтра. Но сегодня он какой-то особенный. Анна смотрит на липу, качающуюся за окном, смотрит на чёрные линии проводов электропередач, на зеленеющие холма вдали, и всё кажется её новым, особенным. Быть может, потому, что здесь Бонапарт? Он же сидит в соседней комнате, совсем рядом, так же смотрит в окно. Стоит только постучаться, извиниться и… — Нет, нельзя, — вздыхает Анна и медленно отпивает из кружки. Она и сама не может объяснить причину их ссоры. Такой глупой, такой бессмысленной. Зато Наполеон может, но он вряд ли когда-нибудь признается в этом. Он никому не расскажет о бессонных ночах, никому не пожалуется на вечную головную боль и усталость, никому не доверит свой самый большой страх. Нельзя, он ведь император. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Аня сидит за столом и, задумавшись о чём-то, рисует. Она рисует всегда — когда её плохо, когда её хорошо. Вот и сейчас, когда её мысли блуждают в голове, точно ветер гуляет средь стволов молчаливых деревьев в зеленеющем летнем лесу, рука двигается на автомате. Взмах — новая линия на холсте, щелчок компьютерной мыши — и фигура приобретает нужный её цвет. Тик-так, тик-так, тик-так. Девушка отвлекается от монитора и бросает усталый взгляд на часы. Уже вечер, а Бонапарт так и не вышел из своей комнаты. « — Как он там?» — мелькает в голове волнительная мысль. — « Может, стоит зайти к нему?». Аня медленно оборачивается к монитору и, поджав губы, вздыхает. Она и не заметила, как рука уже «машинально» перечеркнула весь рисунок одним словом, жгучим, как свежее выжженное клеймо на сердце — «Наполеон». Девушка быстро стирает это имя, пытается ни о чём не думать, но мысль зайти в комнату упорно лезет в голову. Что ж… Быть может, целый день раздумий, проведённый им в одиночестве, пошёл Бонапарту на пользу? Но какой-то назойливый червячок точит изнутри, отравляя разум, заставляя в чём-то сомневаться. Аня, занимавшаяся весь день мелкими хлопотами по хозяйству, за весь день не услышала и шороха из спальни. Хотя, дни, потраченные на домашнюю работу, как день сурка — тянутся друг за другом серой вереницей, так что ты и не замечаешь, как быстро проходят часы, дни, недели, года. Так, проходит и вся жизнь человека, если подчиниться её однообразному ритму. Тик-так. Тик-так. Аня вздрогнула, встала из-за стола и, осторожно, тихо подойдя к двери, робко постучалась: — Бонапарт? Ответом ей была лишь напряжённая тишина. Девушка передёрнула плечами, покачала головой, словно пытаясь избавиться от назойливого шума крови в ушах, и вновь постучала, но уже более настойчиво: — Бонапарт, можно войти? Я знаю, что вы хотели побыть одни, но… Простите, если я навязываюсь, просто вы не выходили из комнаты весь день и… Тик-так, тик-так. Аня начинает нервничать, а сомнения грызут её изнутри — войти или нет? Может что-нибудь случилось? Или Наполеон просто её игнорирует? Вдох. Она просто заглянет, в этом же нет ничего плохого, верно? Выдох. Или же лучше оставить его в покое, не руша последнюю грань между дозволенным и запрещённым? От волнения девушка закусывает губу, закрывает глаза и толкает плечом дверь. Она тихо скрипнула, притворилась, Аня приоткрыла глаза и… Внутри что-то дрогнуло. Пусто. В комнате — идеальный порядок, словно никого и не было. Из груди вырывается вздох разочарования — неужели всё, что происходило вчера и сегодня просто сон? Или галлюцинации? « — Шизофрения не болезнь…» — мысленно пытается утешить себя Аня, проходя в комнату и присаживаясь на кровать. Ладонь сама скользит по застеленной постели, и тут пальцы нащупывают под покрывалом что-то твёрдое. Девушка напрягается, спешно стягивает ткань с кровати и, задержав дыхание, поднимает пальцами небольшую пуговицу. Позолота в некоторых местах уже отстала, на краях видны небольшие царапинки, но и одного матового медового блеска достаточно, чтобы понять, кто является владельцем этой маленькой детали костюма. Аня спокойно выдыхает, улыбается, вертя в руках пуговицу, но улыбка тут же сползает с лица. Если Бонапарт не вымысел и не является плодом её больного воображения, тогда возникает вопрос — где же он сам? Вскочив с постели, девушка спешит на кухню, заглядывает и… Пусто. Сердце пропускает удар, а Аня бежит в другую комнату с отчаянным криком «Бонапарт!». Тик-так, тик-так. В ответ ей внемлет тишина. Анна одна. Наполеона в квартире нет. — Боже, да где же он?! — девушка подбегает к входной двери, слегка нажимает на ручку и замирает. Дверь легко распахнулась. Он ушёл. Обиделся? Разозлился? Расстроился? Мысли как рой пчёл начинают атаковать мозг, Аня начинает нервничать. Куда, куда мог уйти Бонапарт? В незнакомом городе, в незнакомой стране он же просто… Девушка ещё секунду напряжённым взглядом смотрит на дверь и тут же кидается к вешалке с куртками. Она должна его разыскать, найти, пока он ещё не влип в какие-нибудь неприятности. Накинув куртку и быстро зашнуровав кроссовки, Аня схватила ключи и захлопнула за собой дверь. Первая мысль — бежать вниз, в надежде, что Бонапарт не ушёл куда-то далеко и его ещё можно вернуть, но другая, более трезвая идея вовремя пришла в голову. Быть может его видели соседи? Аня бросается к массивной двери и быстро стучит по ней костяшками пальцев. Тишина. Девушка, начиная нервничать, стучит в соседнюю дверь. Тишина. Тогда, не выдержав волнения, Аня жмёт со всей силы на звонки, а затем барабанит кулаками так, что кажется ещё немного, и она проломит стену. — Чёрт! — Аня, отстраняется от дверей соседей, прерывисто дыша. Никого дома нет, значит и Бонапарта никто не видел. Готовясь взвыть от безысходности, девушка запускает пальцы в волосы, но тут же внизу раздаётся писк домофона. — Наполеон?! — Аня приподнимает опустившуюся голову и срывается с места, перепрыгивая через ступени. Третий этаж. Лестничная клетка. Второй этаж. Лестничная клетка. Аня почти летит, в надежде, что там, внизу ей навстречу, тяжело шагая, поднимается Бонапарт. — Это вы?! — Аня хватается за перила, чтобы не влететь в стену, круто разворачивается и едва не налетает на девушку. — Ева?! Напротив стояла молодая девушка, задорно улыбаясь, с смеющимся огоньком в глазах, явно радующаяся, что встретила подругу. — Аня, я как раз за тобой! — она ловким движением поправляет съехавший с плеча рюкзак, одновременно откидывая прядь светлых волос, упавших на лицо. — Ну, пошли скорее, а то и так опаздываем… Студентка уже схватила Аню за запястье и потащила было в низ, но девушка, выкрутившись, нахмурилась и коротко спросила: — Куда? — Как куда? Мы же в кино идём, разве нет? — Кино… — задумчиво протягивает девушка, вспоминая вчерашний разговор по телефону. — А, ну, да, но… — Так пошли скорей! — Ева подцепляет Аню под локоток, но та, снова вывернувшись, отстраняется. — Ты чего? — Ева, прости, но я не могу… У меня дела, мне надо срочно бежать… — Но мы же договаривались! И что это за дела такие, их что, перенести нельзя, что ли… — Нет, это срочно, и мне пора бежать… — Признайся, ты просто решила меня бросить, а сама… — надула губы обиженная девушка. — Ева, прошу, я тебе потом всё объясню… — Аня обходит подругу, бросается вниз к домофону и, уже за закрывающейся дверью, слышит упрёк: — Ну и пожалуйста! Аня закусывает губу и на секунду останавливается, задумываясь, рассказать ли о всём произошедшем подруге или нет. Хотя, что она ей скажет — «Вчера мне как снег на голову вечером свалился Наполеон Бонапарт, ну, тот который ещё император французов, да, да, ему почти два с половиной века, но это, в общем-то, не важно… Ах, да, сегодня утром мы с ним не из-за чего разругались, вот он и ушёл из дома, а я тут отправилась на его поиски, здорово, правда? Если хочешь, то могу и тебя прихватить, за компанию…». Мысленно горько улыбаясь выражению лица ошарашенной Евы, когда ей бы сообщили столько прекрасную новость, Аня осматривается по сторонам. Вокруг никого. Видно придётся искать Бонапарта по всему городу… Тук, тук-тук. тук, тук-тук. Сердце бешено колотится, на языке привкус свинца, лёгкие судорожно пытаются вдохнуть побольше воздуха, ноги нестерпимо болят, волосы растрепались, на лбу проступил пот, а в голове гудит лишь одно имя — «Наполеон, Наполеон, Наполеон». Аня приостанавливает бег, рукой дотрагиваясь до холодной каменной стены, морщась от острой боли в боку. Сколько она уже ищет его? Час? Два? Три? Небо уже покрылось тонкой сеточкой звёзд, летняя голубизна дня сменилась на тяжёлую синеву позднего вечера. Птицы закончили свою вечернюю песню и, поудобнее усевшись на серых крышах многоэтажек, одна за другой засыпали. Лёгкий ветерок качает белые пушистые головки воздушных одуванчиков. Только на западе, отбрасывая последние лучи на блестящие стёка домов, ярким багровым пламенем горит солнце, напоминая о прошедшем дне. Аня приподнимает голову и, вдыхая прохладный воздух, глядит куда-то вдаль, на уходящее солнце, пока её глаза не заболели и не начали слезиться. Всё? Конец? Она так и не нашла Наполеона, так и не извинилась перед ним. К горлу подкатывает ком, хочется разреветься от своей беспомощности, раздаётся тихий всхлип, но тут сзади чья-то крепкая ладонь зажимает девушке рот. Она дёргается вперёд, пытаясь освободиться от крепкой хватки, вцепляется ногтями в руку и стараясь закричать, но сильного мягкого удара по затылку становится достаточно, чтобы Аня перестала вырываться, тело обмякло, а перед глазами поплыли чёрные круги…