Двухуголка на память

«Победители не верят в случайность» © Фридрих Вильгельм Ницше — Вы ведь не будете против? — твёрдый, но звонкий голос, тихий переливчатый звон двери и задрожавшего стекла в раме нарушают вечернюю тишину. Бонапарт, осторожно прикрыв за собой дверь, медленно подойдя к краю балкона, бесшумно облокотился на почерневшие от сырости деревянные перильца. Запрокинув голову вверх, чуть прикрыв глаза, Наполеон глубоко вздыхает и улыбается. — Сегодня звёзды светят особенно ярко… Аня, кивком ответившая на вопрос Бонапарта, тоже скромно улыбнулась и, чуть отодвинувшись в сторону, позволяя встать рядом Наполеону, потеплее закутываясь в тонкую накидку, выдохнула белое облачко пара на покрасневшую кожу ладоней, и, стараясь не глядеть на Бонапарта, осторожно спросила: — А вы часто так поступаете? — Как? — не совсем поняв заданного вопроса, Наполеон, чуть ссутулившись, наклонился к девушке, стараясь заглянуть ей в лицо. — Говорят, что вы не любили танцевать… — Аня грустно улыбнулась и, повернувшись к Бонапарту, чуть склонила голову вбок. — Что же… Я ведь вам уже говорил, что музыка — это особенная материя, которая мне вряд ли когда-нибудь будет понятна, — Наполеон, слегка нахмурившись, отвернулся и опустил голову вниз, глядя в сгустившийся сумрак между шелестевшими внизу деревьями. — А танцы — тем более, не военное это дело. — Но сегодня в парке… — начала было девушка, но, заметив пристальный, чем-то раздражённый взгляд Наполеона, чуть запнулась и уже менее смело спросила: — Почему? Первая мысль, что мелькнула в голове у Бонапарта — не отвечать. Закрыв глаза, он вновь вскинул голову вверх и, стараясь ни о чём не думать, глубоко вдохнул прохладного ночного воздуха, наслаждаясь северным ветерком, который слегка трепал чёлку и, скользя по спине под новой рубашкой, пробирал до костей. И хотя в голове продолжала пульсировать мысль о том, что он может просто промолчать, — он же император, не так ли? — но в душе вновь появилось неприятное чувство вины, тоски и разочарования. Разочарования в самом себе. « — Я не обязан отчитываться за свои поступки, — голос в голове звучит твёрдо и уверенно, но Бонапарт уже чувствует, что ещё немного, и он дрогнет и сломается. — К тому же, ей стоит быть благодарной за то, что произошло…» Или ему стоит быть благодарным? Действительно ли в тот момент он перестал чувствовать себя императором и дал волю чувствам? Бонапарт каждый раз сердится на окружающих, когда в любом его искреннем поступке или слове все пытаются разглядеть или тонкий психологический ход, или колкую насмешку. Но, может, пора уже извиниться за излишнюю мнительность и объясниться, чем продолжить внутренне гнить, закрываясь от окружающих под глупым предлогом «никто не должен видеть мои слабости»? Наполеон беззвучно смеётся в душе— достаточно и того, что он уже сделал раньше, чтобы дать окружающим очередной повод — а их уже итак немало — его ненавидеть и презирать. Да и кто же выдержит постоянный груз своих воспоминаний о каждом грубом слове, произнесённом в сторону близких? Может, стоит хоть раз покаяться — хоть раз побыть не императором, а человеком? — В мире существуют две вещи, которые помогают людям успокоиться: война и музыка, — услышав тихий вздох Ани рядом, уже и не надеявшейся на ответ, Наполеон горько улыбнулся. — Я предпочитаю грохот артиллерии треску скрипок. Вы вряд ли меня поймёте, однако, поверьте мне, уж лучше постоянный свист пуль над головой и звон в ушах от рокота пушек и маршевой дроби, чем звук визгливой флейты или монотонной игры рояля. По крайней мере, война успокаивает, — Бонапарт слегка прикусывает щёку изнутри, спешно прогоняя мысли о криках раненых, которые после артиллерийского обстрела держатся за окровавленное лицо так, словно хотят оторвать последние лоскуты кожи или же содрать мясо с костей, о трупах лошадей, придавивших крупом собственных всадников, у которых сквозь кости пробитого черепа виден окровавленный мозг, об обрубках частей тел, — от запястий до лодыжек, — валяющихся в мутной, коричнево-красной воде рядом с палаткой Ларрея. Наполеон прогоняет даже воспоминания о смертях Ланна, Дезе, Клебера, Понятовского — сколько их, маршалов, генералов, бригадных командиров, офицеров и простых солдат, погибших во всех этих кровопролитных войнах? Тысячи? Сотни тысяч? Миллионы? Наполеон не любил раньше думать об этом, игнорировал мысли о том, что некоторые его победы достойны совсем другого названия — поражения. Жить здесь и сейчас, и ни мгновенья не жалеть о том, что потеряно — вот он, единственный девиз, с которым он жил все эти годы. Правда, сейчас всё больше и больше хочется настоящего покоя, ибо война — это адская машина, которую если и возможно запустить, то уже невозможно остановить. — Война — это как азартные игры. Попробовав один раз, вы уже никогда не остановитесь, ибо это волнение в крови, этот трепет души, эта нездоровая страсть к риску — это всё невозможно заменить обычными увлечениями. Вы никогда не найдёте себе места, будете метаться от одного к другому, вы пресытитесь жизнью, постоянно будете чувствовать себя зверем в клетке… — Наполеон сложил руки на груди и слегка качнул головой, словно поддерживая себя самого, оправдывая свои поступки. — Многие не понимают, почему я ставлю талант полководца выше таланта музыканта, однако этому есть простое объяснение. Музыкант может совершить тысячи и тысячи ошибок, и максимум, что с ним может случиться — его освистает толпа. Мы же, полководцы, не имеем право на ошибку, ибо в первую очередь нас освистает не народ, а пули и ядра. Благо, что один раз — последний в нашей короткой жизни! Наполеон, повернувшись к девушке, не выдержал и, натянуто улыбнувшись, сдержанно рассмеялся — слишком много горечи в этом смехе, слишком много правды. Однако вместо гримасы ужаса или благоговейного трепета, к которым он так привык и которые так его раздражали своей наигранностью и безропотным раболепием, он видел… Понимание? — Вы не подумайте, я не Нерон или Калигула своего времени, мне не доставляют удовольствия картины трупов вражеских солдат, я не глух к стенаниям и плачу жён и матерей, потерявших кормильцев в этих войнах! — Бонапарт, слегка удивлённый такой реакцией Ани, внимательно вглядываясь в лицо девушки, старался уловить каждое движение глаз, каждый вздох, каждый кивок головой, точно чувствуя какой-то подвох, неосознанно продолжая оправдываться то ли перед ней, то ли перед собой. — На поле боя я обычный солдат. Меня не пугают ни шальные пули, ни раскалённые ядра, потому что… Я привык. Каждый, кто хоть раз видел поле битвы после сражения, усваивал одну простую истину: война — это пари со смертью. На одной чаше весов — ваша жизнь, а на другой — вечная слава. Человек в здравом уме никогда не рискнул бы поставить на кон всё, что у него есть. Но Смерть всегда лукавит: «Жизнь — это лишь миг, уж поверь мне, а слава — это вечность! Неужели ты хочешь, чтобы рано или поздно тебя забыли?». И самое страшное не в том, что люди верят смерти и умирают, нет; самое страшное в том, что если в первый раз человек сможет выиграть это пари и стяжать себе лавры победителя, то в следующий раз он без оглядки вновь доверится смерти — и это будет главной его ошибкой, ибо отныне душа его потеряна. Бонапарт обернулся и едва заметно кивнул на немой вопрос девушки: — Да, я тоже заблудшая душа. И я ничем не лучше других. — Быть может, война и успокаивает людей, но только тогда, когда они — победители, — Аня грустно улыбается и, слегка качнув головой, сочувственно глядит на умолкнувшего Бонапарта. Осторожно, словно боясь лишнего звука или взгляда, девушка чуть поддаётся в сторону и касается своими пальцами холодной ладони вздрогнувшего Наполеона. — Вы слишком много грехов берёте на свою душу, забывая о том, что не всё в этом мире подчиняется вашей власти. Как долго вы себя будете ещё корить за то, что уже не в силах исправить? Но девушка тут же одёргивает свою ладонь и стыдливо опускает вниз глаза; она уже знает, каким холодным взглядом на неё смотрит Бонапарт, недовольно поджимая губы. Она также знает и его красноречивый ответ на свой же вопрос: Всю жизнь. Именно столько он будет заставлять себя страдать, ибо велика была цена его амбиций — целый Ад внутри себя. Но Наполеон лишь тихо вздыхает, незаметно касаясь пальцами своей ладони, до которой дотронулась девушка, и, устало улыбаясь, закидывает голову вверх, и прищуривает глаза. Он слишком часто слышит этот упрёк. — Наполеон, ты слишком много работаешь! — Бонапарт всё ещё помнит ласкающий слух голос Жозефины, помнит её шутливый взгляд. — Тебе надо беречь себя. Порой мне кажется, что я замужем за Богом, а не за обычным человеком! — Наполеон помнит её касания, помнит запах её духов и крепко стискивает зубы, чувствуя, как где-то под рёбрами тоскливо заныло сердце. — Ты не можешь контролировать всё и вся. — Как видишь, могу, — Бонапарт напрягается и вспоминает, как он обычно отмахивался от Жозефины, ссылаясь на важные государственные дела, вся суть которых порой заключались в установке нового фонтана в Париже или коллектора в старой канализации. — Нет, Наполеон не можешь, иначе бы ты давно покорил весь мир. А Бонапарт, нехотя признаваясь самому себе в честолюбии, действительно пытался покорить весь мир, но не мог. Не мог, потому что сам не знал, кто он — Наполеон Бонапарт. И сколько масок он перемерял, и кем он только не был в своей жизни: солдатом и императором, завоевателем и освободителем, дьяволом и Богом. И каждый видел в нём кого-угодно, но не человека. Да и сам Бонапарт не был уверен в том, что он — человек. Скорее, полудьявол, полубог. Или же кто-то другой. — Знаете, я давно не видел такого красивого неба… — Наполеон смотрит вверх, в непроглядную темноту и улыбается, и Аня, проследив за его взглядом, тоже закидывает голову наверх. Наполеон прав: ночь сегодня действительно особенная. Сияющий контур бледного месяца, подернутого тонкой серебряной искрящейся дымкой, тонул в ночной полуночно-синем небе, усыпанном мигающими и вспыхивающими звёздочками. Только со стороны пурпурно-красного, отливающего медью горизонта, за которым только-только село солнце, плыли мелкие кучевые светло-сиреневые облачка с голубоватым брюшком. Бонапарт глубоко вздохнул и, потирая замерзшие ладони, уже хотел развернуться и не торопясь уйти с балкона, как вдруг замер и, напряжённо вглядываясь в небо, удивлённо вскинул брови: — Вы тоже это видели? Аня покосилась на застывшего Бонапарта и уже хотела было спросить, в чём дело, но Наполеон резко вскинул руку вверх и, перегнувшись через бортик балкона, перебил девушку: — Вы только посмотрите! Звёзды! Ане пришлось какое-то время щуриться, пытаясь разглядеть в небе звёзды, стараясь не спутать их с блестевшими искрам, которые появлялись из-за слезящихся глаз. — Простите, но я ничего не вижу! — девушка вытерла тыльной стороной ладони влажные глаза и, вновь бросив взгляд в темнеющее небо, вдруг заметила мелькнувшую искру и едва-едва заметный шлейф от нее. — Постойте, вы имели в виду… — Падающие звёзды, именно, — кивнул Бонапарт, — Это была вторая… Знаете, когда я был ещё ребёнком и жил на Корсике, то иногда часами мог сидеть в беседке около дома и заниматься математикой до тех пор, пока не стемнеет. Когда я, утомлённый от многочасовых занятий, возвращался домой, то всегда перед тем, как открыть дверь и перешагнуть порог, смотрел на секунду вверх и надеялся увидеть среди тысяч и тысяч звёзд одну единственную. — Наполеон с какой-то тоской смотрит вверх, словно пытаясь вновь отыскать свою звезду, но, почувствовав на себе взгляд Ани, опускает голову и говорит уже по-большей части для себя: — И я нашёл её. И потерял. Девушка ёжится от холода и сырости наступающей ночи и, выдыхая едва заметное облачко пара на побелевшие руки, старается дружелюбно улыбнуться: — А вы когда-нибудь загадывали желание? Наполеон хмурится и пытается что-то припомнить, однако всё, что всплывает в голове — это яркая, пылающая комета рокового 1812-го года, которая кажется кроваво-красной на фоне багрового заката. Она искрится, плюётся ржавыми всполохами, сияет недобрым алым цветом и ползёт по небу медленно, так что кажется, будто это купол неба начинает кровоточить, точно глубокая рана на сердце. Пожалуй, именно поэтому Бонапарт кривит губы, врёт и почти что выдыхает короткое «нет». Его можно понять: он бы ни за что не признался, что загадал лишь одно, первое и последнее желание в своей жизни. Он хотел, чтобы его путеводная звезда не была этой ужасающей сгорающей кометой. Наполеон, заметив еще одну сверкнувшую звезду, глубоко вздохнув, повернувшись к Ане, лукаво улыбнулся и, чуть склонив голову вбок, полюбопытствовал: — А вы, Анна, что насчёт вас? Я слишком многое пережил, чтобы загадывать желания, а вы… Девушка, поёжившись от холода, неуверенно качнула головой. Да, когда-то давно она загадывала какие-то желания, правда, что именно она хотела, Аня не помнила. А может и не хотела вспоминать. — Если честно, то так сразу и не скажу… — девушка повела плечами и, закрыв глаза, пыталась вспомнить, когда же она вообще в последний раз видела звездопад. В голове всплывали какие-то глупые желания: от пятёрки по математике до новой квартиры в центре Петербурга. Аня зажмурилась и покачала головой, видно уже понимая, что вряд ли вспомнит своё последнее желание. — Простите, но я вряд ли смогу вам ответить на этот вопрос: увы, я не помню никаких звездопадов! — Неужели? — Наполеон недоверчиво вскидывает брови и складывает руки на груди. — Вы никогда раньше не видели падающих звёзд? — Ну, быть может, в планетарии… — неуверенно отвечает Аня и заливается румянцем от смущения. — По правде говоря, это было давно, год назад, если не больше… — Планетарий? — Ну… Это такое место, где вы всегда можете увидеть звёзды, кометы, метеориты. То есть… — Аня немного замялась, пытаясь подобрать необходимые слова. — С помощью различных технических приборов на потолке и стенах воссоздаются разные панорамы. Вы можете смотреть на звёздное небо, пока вам рассказывают о Земле, о Луне, о космосе и вселенной в целом. Когда-то давно я была в таком планетарии, правда, смутно помню, о чём нам рассказывали. — То есть всё звёздное небо умещается в одной комнате?! — Не всё, — девушка улыбнулась. — Но изображения планет, звёзд и целых галактик увидеть там можно. — Поразительно… — прошептал Бонапарт и, качая головой, загадочно улыбнулся. С минуту помолчав, Наполеон цокнул языком и, подперев левой рукой подбородок, пристально посмотрел на девушку. — Анна, разрешите вас попросить об одной услуге. Я хотел бы когда-нибудь побывать в вашем… Планетарии, так? У меня в голове не укладывается то, что я могу увидеть звёзды так близко. Я, конечно, желал бы узнать, что находится там, высоко в небе, но неужели человечество шагнуло так далеко? Другие планеты… Неужели человек научился летать так высоко? Нет, я не верю, что такое вообще возможно! Вы меня обманываете… Обещайте, что расскажете мне о всех нынешних достижениях! — Обещаю, Ваше Величество! — девушка улыбнулась, и Бонапарт, рассмеявшись, довольно кивнул: — Надеюсь, что эти достижения не ограничиваются вашими… М, — Наполеон на секунду нахмурился и щёлкнул пальцами, словно пытаясь припомнить какое-то важное, сложное слово, вылетевшее из головы. — Как же вы говорили… Ах, автомобилями? Да, именно! Боюсь, что мне потребуется больше времени, чем одна прогулка по городу, чтобы до конца понять, почему вы говорите «лошадиные силы», указывая на транспорт без лошади! И эти загадочные планетарии!.. Изумительно. Прошло ведь уже… — Почти два с половиной века со дня вашего рождения (*), — как-то негромко продолжила Аня, поняв, что Наполеон на секунду запнулся, потому что он ведь даже и не знает, в какой век попал. — Всего лишь два с половиной века. Это гораздо меньше, чем тот двадцать один век, что отделяет нас от Цезаря или те двадцать три — от Македонского. Безусловно, такой промежуток времени для человечества не прошёл незаметно, однако по меркам истории… Поверьте, прошлое гораздо ближе, чем нам кажется, — Наполеон улыбается своим мыслям, не замечая притихшую девушку. А Аня, уставившись куда-то мимо Наполеона пустым, невидящим взглядом, сконцентрированно смотрела в одну точку. Какая-то назойливая мысль крутилась в голове, стучала в висках, однако девушка всё не могла понять, что она пытается вспомнить. Словно все мысли подернулись мутной туманной дымкой, из-за которой нельзя было понять, почему так неспокойно на душе: ощущение, что она упускает что-то важное, жизненно необходимое прямо сейчас. — Прошлое… ближе? — Аня рассеянно повторила последние слова Бонапарта и непонимающе качнула головой. Как прошлое может быть ближе? Невозможно что-либо повторить, нельзя воскресить мёртвых, не получится вернуть время назад. Вернуть назад? Сердце под рёбрами заныло, потянуло, голова закружилась, а в ушах зазвенела та самая мысль, которая ещё минуту назад не давала девушке покоя. — Я вспомнила! — неожиданно вскрикнула Аня и, тут же зажав рот ладонью, отшатнулась. Казалось, что девушку трясёт от волнения, восторга и ужаса одновременно. Она несколько раз глубоко вздохнула, глядя широко распахнутыми глазами на взволнованного Наполеона, запустила трясущиеся пальцы в волосы и, едва сдерживая нервный смех, расплылась в какой-то странной улыбке: — Моим последним желанием было увидеть вас… Живым.

***

Несмотря на то, что июнь две тысячи семнадцатого выдался относительно тёплым, а небо почти каждый день было ясным, и только изредка мелкий дождик прибивал к земле дорожную пыль, у девушек редко хватало времени друг на друга. Подготовка к ЕГЭ и сдача экзаменов доставили обеим немало хлопот, да и после торжественного вручения аттестатов подруги едва выкраивали в своём расписании время на отдых — сейчас все были заняты сбором документов для их подачи в университеты, поэтому, выбравшись сегодня за пределы свои четырёх стен, обе были рады обсудить накопившиеся за этот месяц новости и эмоции. Несмотря на то, что время на часах было позднее, и Аня редко выходила из дома в такой час, девушка всё равно, быстро накинув на плечи полупустой рюкзак, захлопнула за собой входную дверь и, осторожно перепрыгивая через ступеньку, побежала вниз, где её уже ждали. — Ань, давай быстрее, — как только противно запищал домофон и старая тяжёлая чёрная дверь, на которой местами виднелись пятна от ржавчины, отошла в сторону, Ева, ловким движением руки поправив съезжающий с плеча рюкзак, окликнула подругу и, подождав немного, пока она спустится с крыльца, кинула в её сторону небольшую упаковку мороженого, купленного магазине неподалёку, — Я уж думала, что мне придётся есть оба стаканчика, чтобы они не растаяли! — Я же сказала, что не надо ничего покупать! — Аня, поймав брошенное ей мороженое, слегка нахмурилась, делая вид, что недовольна подругой, и, зубами стащив с запястья чёрную резинку, быстрыми движениями пальцев собрала короткие волосы в один небольшой хвостик. В какой-то мере ей было даже приятно, что Преображенская печётся о таких мелочах как мороженое для подруги или запасная расчёска, на случай если Аня забудет свою, но она всё равно будет говорить, что не стоит о ней так заботиться, хотя бы потому, чтобы потом не чувствовать себя в долгу. — Ой, да знаю я твоё «не надо»! Ты всё равно потом захочешь это мороженое, а возвращаться в магазин мне как-то не хочется, — привычно отмахнулась Ева и, открыв свою упаковку, подтолкнула в бок Аню, тоже открывающую мороженое и отбрасывающую с лица пряди волос, которые из-за ветра упрямо лезли в глаза и рот, — Кстати, а ты не думала подстричься? — Угу, побреюсь налысо! — рассмеялась Аня и заправила выбивающие локоны за ухо. — Нет, я серьёзно! Мне кажется, тебе пойдёт! — девушки улыбнулись друг другу и, не прекращая завязавшейся оживлённой беседы о волосах Ани, подорожавшем мороженом и прошедших экзаменах, направились в парк. Слабого уличного освещения и света луны было вполне достаточно, чтобы не заблудиться в городе — всё-таки белые ночи в Петербурге, особенно в такие тёплые и приятные вечера, были больше приятной особенностью климата, нежели помехой. Хотя солнце село за горизонт, от всего: серого тротуара, шумящей под мостом Невы, красивых лепнин и барельефов на домах — исходил мягкий, плавный жар уходящего дня. Несмотря на то, что ветер как обычно продувал прямые улицы северной столицы, лёгкий летний ветерок приятно ударял в лицо при входе в шумящий парк. — Фух! — громко выдохнув, Ева уселась на небольшую старую скамеечку под раскидистым клёном и похлопала рядом с собой, приглашая присесть подругу, — Слушай, я тут подумала… Как ты думаешь насчёт того, чтобы на выходных куда-нибудь сходить? — В принципе, я не против, — Аня, поудобней усевшись на скамейке, поставила рюкзак на колени, откинулась на спину и, наслаждаясь тёплым вечером, пожала плечами, — Только куда? В торговом центре нам нечего делать, а если идти в кино, то сейчас в прокате ничего хорошего нет. — Ну, почему сразу же в торговый центр? — Преображенская тоже откинулась на спинку скамейки и, жмурясь от удовольствия, предложила: — Я предлагаю сходить куда-нибудь туда, где нас ещё не было. По Эрмитажу да по Зимнему Дворцу снова гулять как-то не хочется, да и вообще, мне не очень нравится перспектива провести все выходные в музеях. Можно было бы сходить в какой-нибудь игровой центр, или на концерт… — Да ну, — нахмурилась Аня и, слегка наклонившись в сторону, выбросила упаковку от мороженого, и снова откинулась на скамью, — Если честно, то и это уже надоело! — Можно было бы выбраться за город, но… — Не стоит, — чуть поморщилась девушка и, приоткрыв один закрытый глаз, скосилась на подругу, — Погода, говорят, испортится. Ева, зевнув, тоже скомкав и выбросив упаковку, встала со скамейки, какое-то время молча глядела перед собой и с задумчивым видом стала прохаживаться перед подругой. — А что, если мы пойдём в зоопарк? — Пф, это не развлечение, а насилие над животными! — В цирк? — А это — насилие над животными в чистом виде! Ева, несколько раз цокнув языком и оглянувшись вокруг себя, будто в поисках ответа на свой вопрос, закинула голову наверх и, немного помолчав, тихо спросила: — А что насчёт планетария? — Планетарий? — недоверчиво переспросила Аня и, потянувшись, тоже встала со скамейки, — Хм… Почему бы и нет? Только надо узнать, сколько стоит билет и расписание, а так… — Я этим займусь, не переживай! — Преображенская, явно радуясь тому, что смогла хоть на что-то уломать подругу, весело её подтолкнув, ехидно улыбнулась, — А то я знаю, как ты посмотришь! Скажи, ты хоть раз там была? — Ну… — если честно, то Аня, поджав губы, отрицательно покачала головой. Насколько она помнила, то она не то, что не ходила в планетарий — в последнее время даже мысли о походе в магазин не за продуктами, а в качестве свободного времяпрепровождения у неё не возникало. — Баранки гну, — рассмеялась Ева и, снова закинув голову наверх, указала куда-то вверх, — Ты только посмотри, какая красота! Если бы я тебя из дома не вытащила, то ты бы всё лето просидела бы в своей комнате! — Угу, конечно! — девушка закатила глаза и, сложив руки на груди, проследила за взглядом подруги, — А что это тебя на космос так понесло? — Я просто подумала, что надо совместить приятное с полезным. В планетарии можно и что-то новое узнать, и на звёзды посмотреть! Аня глубоко вздохнула и улыбнулась. Небо было чистым и ясным, и хотя естественное освещение было слишком сильным, чтобы в полной мере любоваться звёздами, но, если присмотреться, то можно было увидеть и жёлтое блюдце луны, и сверкавшие рядом бусины Малой Медведицы. Ветер слегка касался крон деревьев, сгоняя с веток и проводов последних птиц, вдалеке равномерно гудели автомобили, и этот звук смешивался с шумом листьев клёна. — Эй, гляди! — Ева прищурилась и, указала куда-то поверх деревьев, в сторону выхода из аллеи, — Мне показалось, или там что-то только что промелькнуло? Аня нахмурилась и, тоже прищурив глаза, стала вглядываться в сумеречное небо. Действительно, если присмотреться, то можно было увидеть едва заметную серебристую косую ленту, но она исчезла с неба так же быстро, как и появилась. — Это, наверное, самолёт, — отмахнулась Аня, но Ева вновь упрямо указывала на что-то в небе. — Нет, ты присмотрись! От самолёта шлейф ещё долго висит, а это почти тут же исчезло… Вон, смотри, ещё один! — и точно в подтверждение слов девушки, на небе моргнула яркая звёздочка и, сверкнув коротеньким хвостиком, скрылась. — Это звездопад! — Да ну, быть не может! — Ты присмотрись получше! На небе то и дело то там, то тут появлялись и угасали блестящие звёздочки. Казалось, что небо подмигивало девушкам и осыпало Петербург почти незаметным конфетти. Даже жёлтая, мутноватая луна просветлела, подчёркивая бледные кончики звёзд. — Красота… — протянула Преображенская и, скосившись на задумавшуюся подругу, весело улыбнулась, — Загадывай желание побыстрее, а то ведь не каждый день такое увидишь! — Желание? Да ну, мы же не маленькие дети, — Аня пожала плечами и, поправив спадающий с плеч рюкзак, направилась к выходу из парка. — Я серьёзно! Тебе же не убудет, верно? Вот я бы загадала что-нибудь такое… — Ева мечтательно прикрыла глаза и, улыбнувшись своим мыслям, подцепила помрачневшую Аню под локоток и, продолжая вместе с ней идти к выходу, продолжила щебетать: — Ну же, Ань, не будь такой букой! На тебя сегодня без слёз смотреть невозможно, лицо слишком уж кислое. Скажи, у тебя точно всё в порядке? Вместо ответа Ева получила только тишину и вымученную улыбку. — Эй! — Ева развернула замолкнувшую подругу лицом к себе и, сжав её плечи, сильно встряхнула. — Профессор кислых щей, хватит молчать как партизан! Ты же знаешь, что я из тебя клещами вытащу то, что я хочу узнать, так что лучше сама колись… Что случилось? — Ничего… — Аня отвернулась и попыталась скинуть с плеч руки подруги, но та вновь её тряхнула, показывая, что никуда не отпустит девушку, пока не узнает причину её тревоги. Тогда Аня вздохнула, нехотя подняла голову и тихо начала: — Ты сама прекрасно знаешь… Это всё так выматывает! Столько нервов потратила на все эти экзамены, так ещё сейчас ждать результатов надо целую вечность. Я просто устала. Очень. Знаешь, как после длительного напряжения приходит странное чувство… Опустошения? Тебе ничего не хочется, но в то же время ты умираешь со скуки. Прости, что тебе приходится слушать моё нытьё-житьё, но ей Богу, по-другому не могу. — Аня всё-таки скинула с себя руки Евы и, грустно улыбнулась, — Да и ты сама напросилась. Единственное, что хочется сейчас — закрыть глаза и попросить Бога о том, чтобы он просто перемотал время на пару недель, а может, даже месяцев вперёд. Вот и всё. — Боишься, что всё лето будешь восстанавливаться после экзаменов? — Ева сочувственно кивнула головой и осторожно приобняла подругу. — Не знаю… Буду надеяться, что такое состояние только на время. — А кто знает? Пушкин? — Ева слегка подтолкнула в бок вновь разговорившуюся девушку. — Кого мне к тебе за шкирку притащить, чтобы он тебя развеселил? — Ой, да ну тебя! — Отмахнулась Аня, хотя и не смогла сдержать улыбки, — Я тебе тут душу изливаю, а тебе лишь бы посмеяться! — Нет, я серьёзно! Как мне ещё заставить тебя улыбнуться? — Никак, так что я бы посоветовала тебе смириться этой мыслью, — Аня покачала головой, но по раззадорившейся Еве было видно, что она так просто отступать не собирается. — Ну уж нет! Я так просто не отступлюсь, — Ева хлопнула в ладоши и, быстро окинув взглядом оставшуюся за их спинами аллею парка, вновь задержалась на сумеречном звёздном небе. — Вот представь, если бы ты могла вернуться в прошлое и… — И уйти из школы после девятого, — Аня рассмеялась и заправила выбившиеся из-за поднявшегося ветерка пряди волос за ухо, — Столько нервов бы сберегла… — Так, а ну, хватит об экзаменах! — Ева скривилась так, как будто одно это слово вызывало у неё рвотный рефлекс, — Что если бы ты могла вернуться в прошлое, например, в век девятнадцатый-восемнадцатый? Войны, балы, дуэли, салоны, революции, в конце концов! А представь, как круто было бы если бы ты встретила, ну… Екатерину II! Нет, стой, лучше Александра I! Или… — Или бы я оказалась простой крестьянкой и умерла бы от ежегодной эпидемии холеры и рабского непосильного труда на поле. Нет, увольте, а такой судьбы мне не надо! — Ну… — после некоторого молчания Преображенская вновь оживилась, — А если не ты попадёшь в прошлое, а наоборот? — В смысле? — Да в прямом! Вот представь: заходишь ты как-нибудь вечером в свою комнату, а там Лафайет с Вашингтоном пьют чай, Робеспьер ссорится с Дантоном, а Талейран с Меттернихом мило шушукаются в сторонке! — Ой нет, не надо мне таких гостей! — отмахнулась Аня, — Мне бы и одного хватило… — Ну тогда что насчёт… Наполеона? — Ева, слушай, но это уже бред. — Значит идея с Лафайетом и Вашингтоном тебе по душе, а с одним-единственным Бонапартом — нет? — Не перевирай мои слова! — Аня вспыхнула, но тут же смутилась, — А даже если и так, то не всё ли равно? Я тебе не полиглот, чтобы говорить на десяти языках сразу. По-твоему, я должна буду с ним на языке жестов общаться? Так я знаю только один, и то не самый приличный… Он меня не так поймёт. — А не всё ли равно? — Ева весело приобняла Аню и хитро подмигнула, — Если Вселенной будет угодно закинуть Его Величество к нам, то почему бы и не позаботится о том, чтобы он говорил с нами на одном языке. — То есть ты хочешь сказать, что вместо того, чтобы часами сидеть и изучать французский, я буду понимать его просто потому что «госпожа Вселенная» об этом позаботилась? — Именно! — громко воскликнула Ева и многозначительно кивнула головой, будто бы говорила не о путешествии во времени, а о чём-то элементарном, — Если каким-нибудь невообразимым образом Наполеон попадёт в наше время, то я уверена, что Вселенная предусмотрит и этот языковой барьер. — А если нет? — Ну, тогда жди от меня на день рожденье русско-французский словарь! — Преображенская хихикнула и, вскинув голову наверх, указала на едва мерцающие звёзды, — Пока мы тут с тобой болтаем, все звёзды с неба упадут, так что загадывай быстрее! Аня тоже запрокинула голову наверх и, заметив бледный, почти растворившийся в небе тонкий белый хвост звезды, закусила губу, зажмурила глаза и загадала желание. Да, оно было глупым, да, оно было бессмысленным и бесполезным, но всё это ведь ради шутки… Верно? Нет, конечно же, было бы неплохо встретить Наполеона в реальной жизни, может быть, даже удалось бы порасспросить о жизни в то время, о его кампаниях, о его современниках… Однако кто знает, каким окажется Бонапарт? Холодным и замкнутым тираном? Высокомерным и чванливым генералом? А может быть, добродушным и вежливым «маленьким капралом», каким он был в молодости? Хотя, не ей судить о том, каким он был и каким он стал. Жизнь, конечно, сильно испортила его характер, но в это же время она сделала его тем, кого знают и помнят потомки — великим императором и гениальным полководцем своей эпохи. — Ну как? Успела? — Ева нетерпеливо дёрнула замечтавшуюся Аню за рукав, — Я вот подумала, что можно было бы попросить у Вселенной бессрочный студенческий билет… Ну, знаешь, чтобы по скидке на автобусах по Питеру кататься. — Ты бы ещё попросила бесконечный запас гречи, чтобы не приходилось всё время на еду тратиться! — Аня рассмеялась, и девушки, продолжая отпускать шутки на тему возможных желаний, резко свернули в сторону, и свежий ночной ветерок ударил им в лицо. Они сами не заметили, как петляя между домами, они вышли на набережную Грибоедова. Не так далеко впереди виднелся узенький Львиный мостик, залитый мягким оранжевым светом фонарных столбов и последних лучей уходящего солнца. По воде пробегала лёгкая рябь, а иссиня-чёрные волны тихо разбивались о белые донья стоящих у пристани небольших туристических лодок. Пустыми, бездонными окнами смотрел низенький музей искусства на противоположную сторону набережной на окрасившуюся в нежно-персиковый цвет картинную галерею. Вокруг было тихо, спокойно, и на всей улице не было никого, кроме двух девушек, весело смеющихся и громко разговаривающих между собой.

***

Её последним желанием было увидеть Бонапарта живым. Наполеон молчал. Поначалу, он внимательно слушал девушку, через каждые несколько секунд кивая головой в знак подтверждения или же по старой привычке порываясь сказать «Да, да, всё так!». Но чем дольше рассказывала Аня, тем безучастнее становился Бонапарт. Он, сложив покрасневшие ладони в замок, смотрел куда-то вдаль, на быстро бежавшие тучки. Поднимался ветер. Солнце на горизонте окончательно растворилось в темноте ночи, и даже горящая алая полоса вдали затерялась за крышами многоэтажек и кронами шумящих деревьев. — То есть вы хотите сказать, что я попал к вам по чистой случайности? И всё, что происходит со мной, объясняется тем, что когда-то давно вы загадали желание? — Бонапарт, бросив продолжительный напряжённый взгляд на побледневшую Аню, вдруг звонко, надрывно рассмеялся и, хлопнув по зашатавшимся перилам, громко, всё ещё сотрясаясь от смеха, ответил на её рассказ: — Неужели вы серьёзно верите в это совпадение! — Но, Ваше Величество, — обиженным тоном попыталась возразить задетая за живое девушка, — Это единственное объяснение того, как вы оказались здесь! — Ваш рассказ никак не объясняет, почему я попал в ваш век спустя целый год, — увидев нахмурившуюся девушку, уже чуть смягчившись, лукаво улыбнулся Наполеон. — Ну… — Аня на секунду действительно задумалась о том, почему Бонапарт попал к ней не в тот же день, а лишь спустя год, но новая мысль, мелькнувшая в голове, показавшись ей ещё одним убедительным аргументом, слетела с губ быстрее, чем девушка успела это понять: — Сир, но вы ведь не знаете русский язык, а сами свободно на нём выражаетесь! — Простите, — Наполеон слегка опешил, и улыбка медленно стала исчезать с его лица, — Мы разговариваем по-французски, мадемуазель, вы что-то путаете… — Да нет же! — не вытерпев, перебила Бонапарта Аня, всё больше и больше убеждаясь в своей правоте, — Я не настолько хорошо знаю французский язык, чтобы свободно на нём разговаривать! — Это абсурдно, — отмахнулся Наполеон, но, поняв, что разговор приобретает серьёзный оборот, уже более осторожно продолжил, — Поймите меня правильно, я слышал русскую речь, но я не знаю и слова на этом языке! К тому же, вы не можете утверждать то, что мы разговариваем по-русски, потому как мой слух не может меня обманывать — все эти несколько дней мы общались исключительно по-французски. — Погодите, то есть, если я вас правильно поняла, то вы слышите мои слова на… — чуть помедлив, начала Аня, но не успела договорить. — Чистом французском, — утвердительно кивнул Наполеон и, уже с некоторой долей любопытства глядя на умолкнувшую девушку, постарался всё-таки сдержать улыбку. Спор о том, говорит ли Бонапарт по-русски или нет, а если и да, то почему не замечает этого, шёл до поздней ночи. Серебряный месяц уже давно висел в помрачневшем небе, затянутом тяжёлыми, угольными тучами. Деревья внизу громко шумели и тянули свои густые, тяжёлые лапы к окнам и стенам дома, царапая их и заглушая всё вокруг. Ветер принёс вечернюю сырость, и последнее тепло летней ночи сменилось на неприятный ночной холодок. — Я сдаюсь! — Аня, расстроенно всплеснув руками, устало вздохнула, закрыла лицо ладонями и покачала головой. Как она только не пыталась понять, отчего такая путаница с языками, всё было тщетно. Девушка даже использовала диктофон на телефоне, пытаясь доказать, что Наполеон разговаривает по-русски, однако тот, преодолевая желание расспросить девушку получше об этом устройстве, всё равно говорил, что слышит собственный голос не на русском. Тогда Аня, найдя пару общих фраз на французском языке и зачитав их вслух, спросила, что же слышит Бонапарт. Ответом ей был только его смех и слова: «Вы довольно забавно сейчас разговаривали, но я всё равно понял ваш французский, пускай и с некоторым акцентом», — Мы в тупике. Я уже перестала понимать, что происходит! — Не отчаивайтесь, мадемуазель, — Наполеон ободряюще улыбнулся, но и в его голосе тоже слышалась грусть, — Я уверен, что рано или поздно, но мы поймём, в чём тут дело. Если дело обстоит так, как вы предполагаете, то мы уже далеко продвинулись. А вся эта история с тем, как я попал в ваше время, не так уж и проста, как может вам казаться! — В какой-то мере вы правы, — вздохнула Аня и, подперев голову руками, сказала: — Но… Понимаете, вы застряли в нашем времени на неопределённый срок, а это тянет за собой целый ряд проблем! Вы не можете жить всё время у меня на таком положении хотя бы потому, что у вас нет никаких документов. Случись что с вами, вас ведь даже и найти нельзя будет! — Наполеон поджал губы, вспоминая то, как он после их ссоры своевольно ушёл из квартиры, думая, что так будет лучше для всех, но, видимо, девушка так увлеклась ходом своих мыслей, что не заметила этого, — Ни ИНН, ни медицинского полиса — да что там! — у вас же даже паспорта нет! Можно, конечно, как-нибудь выкрутиться, но даже если и так, то мы всё равно не знаем, как и почему вы сюда попали. А это значит… — Что мы не знаем, как я могу вернуться домой, — мрачно закончил Бонапарт и отвернулся. Только сейчас ему представилась полная картина происходящего, будто бы кто-то отодвинул в сторону ширму. Как долго он будет находиться здесь? Неделю? Месяц? Всю оставшуюся жизнь? А если и так, то сможет ли он жить в этом мире? А как же страна? Жена? Сын?! — Вы сказали, что загадали желание, глядя на звездопад, не так ли? — Наполеон вскидывает голову наверх и, с сжавшимся от тоски сердцем заметив на небе сверкнувшую между тучами серебряную нить, с горечью выдыхает во всю грудь, — Я так желаю вернуться в своё время! Аня вздрогнула. Этот голос, который отдавал приказы, который посылал людей на смерть, сейчас просил лишь одного — вернуть его назад, в своё время и к своим близким. И хотя девушка всей душой желала, чтобы Бонапарт был счастлив там, но какая-то заноза обиды в сердце мешала ей радоваться за него, так что она, невольно задавала себе вопрос «Почему?» и молчала. Ничего не связывало Наполеона здесь, так что если бы у него была возможность прямо сейчас вернуться обратно, то он, пожалуй, без лишних раздумий согласился бы на это. Но согласилась бы с этим Аня? — Не расстраивайтесь, — Бонапарт, заметив, как умолкнула его собеседница, и словно читая её мысли, успокаивающим тоном добавил, — желания, загаданные вслух, не сбываются… Аня улыбнулась и уже хотела сказать, что всё в порядке, просто она задумалась, как вдруг на её ладонь упала холодная капля. — Кажется, скоро начнётся дождь, — девушка, бросив короткий взгляд на тучи, скрывшие не только ночное небо, но и луну со звёздами, неудовлетворительно покачала головой, — Сейчас уже поздно, нам лучше уже лечь спать. — Вы правы, мы засиделись, — Наполеон, потерев тыльной стороной ладони уставшие глаза и несколько раз проморгавшись, повернулся к девушке и вежливо, стараясь её не задеть, попросил: — Простите меня за моё затворничество, но всё же, не могли бы вы укладываться без меня? Я хотел бы ещё поразмышлять и побыть наедине с собой… — Да-да, конечно, — Аня понимающе кивнула, попросив Бонапарта не слишком задерживаться на открытом воздухе в такую холодную ночь, вышла и, плотно закрыв за собой балконную дверь, прижалась к ней спиной. За этот день они оба невероятно устали, очевидно, что отдых был необходим каждому. Им обоим ещё предстоит обдумать всё то, что произошло и что было сказано за этот день. Наедине с собой, в первую очередь. Бонапарт ещё долго стоял на балконе под дождём, позволяя холодным каплям стекать по волосам, шее и прилипшей к телу рубашке, думая то о своём будущем, то о произошедших накануне событиях, то о приютившей его девушке. Неужели он попал сюда только из-за того, что упала какая-то звезда? Как тогда вернуться назад? И вообще, почему именно он, а не кто-либо другой попал сюда? Когда же Наполеон, уже вымокший до нитки, осторожно закрывал за собой старую балконную дверь, то Аня уже спала. Бонапарт, старавшийся как можно тише пройти мимо постели девушки, всё-таки остановился, бросил короткий взгляд в её сторону и, поджав губы, беззвучно выдохнул. В голове звучал только один вопрос: Почему именно она?