Двухуголка на память

«Не открывай всякому человеку твоего сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя» © Библия, Ветхий завет — Знаете, я нередко думал над тем, что представляет из себя человек. Что в нём особенного? Ничего. Снаружи это лишь мешок с костями, обладающий разумом и сознанием, хотя и в последних двух вещах иногда невольно начинаешь сомневаться. Вы только вдумайтесь, что вы, я и любой другой человек — не более, чем корм для трупных червей. Тлен. Пепел. Гниль. Тогда почему же мы правим миром? Мы, такие несовершенные создания, подверженные всевозможным грехам и соблазнам, чьи души не стоят и гроша. Оказывается, что человек — это не только ходячее мясо, свисающее с костей скелета. Люди умеют чувствовать. Они умеют любить. Но знаете в чём парадокс? Возьмём, например, ромашки. Они не умеют чувствовать. Они не умеют любить. Насколько мне известно, ромашки ещё никого не убили. А каждый день люди губят сотни и тысячи тех же самых ромашек: срывают их, топчут ногами, выдирают лепесток за лепестком… Те, что любят — всегда убивают, а те, что не могут любить — всегда умирают. Любовь мстит сама себе — за неё платят слишком высокую цену. Настолько высокую, что уже нет тех, кто мог бы любить. Это ещё одна особенность человека — любить, обожать, боготворить, будучи чудовищем. Скажите, разве люди достойны любить, когда они — монстры?  — Сир, я сама люблю монстра! — И кого же? — Вас. Свет. Тьма. Яркие пятна вспыхивают под веками, переливаясь словно драгоценные камушки в калейдоскопе: рубин, цитрин, янтарь. Девушка встряхивает головой и распахивает глаза. Чёрный зрачок на секунду сужается, напоминая больше булавочную головку, а потом плавно расширяется, сливаясь со светлой радужкой. Аня поворачивает голову и расслабленно выдыхает. Чёрные, словно покрытые мазутом грязные армейские каблучки Наполеона дробят, крошат серый камень мостовой. Поблескивающий в свете тонкого фонарного столба носок ботфорта случайно пинает гранитный камешек у бордюра, через трещины которого уже стала прорастать сорная трава, — Щёлк. Стук. Щёлк. — камешек перепрыгивает с плитки на плитку, гулко ударяясь об бетонную кладку. Кремень перекатывается с грани на грань, пока не замирает перед кроссовкой девушки. Бонапарт на секунду замирает, замечая, как маленький камешек останавливается перед вновь пнувшей его Аней. Девушка приподняла голову, вглядываясь в мрак ночи, и сжала губы, слыша как по всей мостовой вновь раздаётся тихое щёлканье и стук гранита по узорчатой кладке. Мрачные складки полуночно-синего неба разрезают расплывчатый конус света и вытянутые дрожащие тени от чугунных перил моста, а где-то за ними булькает и лижет каменистую стену пристани расплавленный металл пушки — вода в Неве ночью настолько тёмная, что напоминает жерла артиллерийских орудий. Санкт-Петербург. Какое странное название для города, вы не думаете? Попробуйте произнести его медленно, растягивая каждую букву: «Санкт-Петер-бург». Язык то скользит по нёбу, точно по льду, то упирается в него, как палец в спусковой крючок пистолета. Какое гармоничное переплетение звуков — словно отзвук далёкого петровского века, шум реки и моросящих дождей и голос негромкого немецкого говора на прямых, хорошо продуваемых ветрами улицах. Красиво, не правда ли? Санкт-Петербург хранит в себе эхо своей эпохи. Санкт-Петербург — город из сияющего горного хрусталя, стоящего на подносе из червлёного золота, через который течёт расплавленным блестящим серебром Нева. Санкт-Петербург — это стук каблучков по паркетному полу, шелест складок пышных платьев, наигранный смех сквозь усы, туберкулёзный кашель извозчика, извечное хлюпанье дождя за окном. Санкт-Петербург — это упирающиеся в пасмурное небо белые колонны дворцов, льющийся на головы прохожих свет из тонких стёкл, изящные мосты, чьи перила украшены медными вензелями и грозный силуэт Медного Всадника на мрачном небе. Санкт-Петербург — город, переживший своё время. Какое-то время Аня и Наполеон продолжали идти рука об руку, лишь слегка пиная камушек, катящийся перед ними, всё дальше, вперёд, в темноту. Шаг, ещё один, ещё. Бонапарт с девушкой останавливаются ровно посередине моста, так что каждому из них теперь в спину бьют жёлтые искорки света. Наполеон слегка приоткрыл рот, словно собираясь ответить девушке, но тут его ботфорт машинально задевает камешек, который сделав несколько прыжков, выкатился через ажурную решётку моста и ухнул в белые блики маленьких волн реки. Тёмные зрачки девушки сужаются, пытаясь разглядеть в колыхающейся черноте серое пятнышко в Неве, Аня слегка отстраняется от Наполеона, перегибаясь через холодные перила, но тут же выпрямляется — голова начинает кружиться из-за бурлящей пены во тьме. — Мы все для кого-то — монстры, — философски кивнул Бонапарт, сильнее прижимая своим локтем руку девушки к мундиру, стараясь не замечать взгляда Ани, до сих пор прикованного к кругам на воде. — Просто все так сильно боятся жить, что стремятся видеть в ближнем своём чудовище, виня его во всех своих человеческих грехах и произошедших по их же вине бедах. Даже в собственной смерти люди будут искать виноватого, перекладывая на него всю ответственность за случившееся. Увы, человечество обречено на вымирание. Хотя бы потому, что люди уже начинают гнить изнутри. Тишина. Медленный вздох. Твёрдый голос тихо замечает: — Но вы для меня — не все и все одновременно. Скажите, вы действительно считаете меня монстром? — девушка, пошатнувшись, слегка повернулась к Наполеону и… Вздрогнула? В полумраке ночи на неё пристально смотрел не Бонапарт, нет — то словно была искусно вырезанная статуя из белого мрамора античного героя, если не полубога. Не бледная, молочная кожа, тускло освещаемая уличным фонарём, а греческий профиль из белоснежного гипса, как мука тонкого помола, не аккуратные брови и подрагивающие ресницы — серебряная и угольная поталь, расползающаяся осторожной паутинкой по всему лицу, не бледные очертания губ — лишь призрак благосклонной улыбки. И только взгляд — о, этот страшный взгляд! — выдаёт в нём живого человека. Эти глаза — в них нет ни злости, ни угрозы — просто бездна. — Наполеона — нет. А Бонапарта — да, — после затянувшегося молчания прямо отвечает девушка, вновь вздрагивая, — Бонапарт, крепко сжав её локоть, разворачивает лицом к себе. — И почему? — на лице Наполеона на секунду словно проскакивает судорога, правый уголок рта слегка приподнимается, а черный зрачок расширяется и мутнеет, точно как налившаяся бордовым соком ягода спелой смородины. — Потому что Наполеон — мужчина, а Бонапарт — император. Тишина. И ослепительная улыбка Его Величества. — Что же… В чём-то я могу с вами и согласиться, — довольный ответом Бонапарт слегка кивает головой и разжимает побелевшие пальцы, крепко удерживающие Аню за локоть. — Я столько бед принёс этому миру, что у человечества есть все права меня ненавидеть. Да, я ещё в детстве бил своих сверстников, да, когда я был ещё генералом, то приказал расстрелять пленных в Яффе, да, я, ставший первым консулом Франции, убил герцога Энгиенского, да, я, когда стал императором… — Наполеон неожиданно умолкает, замирает на несколько секунд и уже более угрюмо продолжает, — Никто не безгрешен. А я — тем более. Пожалуй, единственное, чем я могу оправдать себя — это Историей. Я вписал в эту великую книгу человеческой жизни своё имя на ряду с Цезарем и Александром Великим. Я приучил Францию к величию, я приучил её побеждать!.. — из его груди вырвался хрипловатый горький смешок — казалось, что на секунду Бонапарт вернулся назад, к пылающему в лучах рассвета Тулону, где стены, точно плющ, обвивают на рассвете дым и туман, к кострам у горящих бивуаков на Праценских высотах, где эхом с будущего пантеона славы разлетается: «Vive L'Emperor!», к Шевардино, где земля настолько пропитана кровью, что в конце дня вся подошва ботфорт становится липкой, грязной, пропитанной приторно-сладкой вонью и гарью. — Надолго ли — покажет время. Ведь цена славы — это пороховой дым из пушки. Бонапарт совсем отпускает девушку и, непривычно для себя сгорбившись, упирается локтями в мокрые и холодные перила, перегибаясь через них. Аня, переведя свой взгляд на Наполеона, опускается рядом, на чугунные вензеля моста. Девушка смотрит на него, а он — куда-то вдаль, в мрак ночи. «— Странно, что ночь сегодня такая тёмная, сейчас же лето… — художница, вспоминая о «белых ночах», аккуратно соединяет тонкими пальцами прозрачные бусины воды перед собой в одну большую каплю.» «— Цветы не раскрываются ночью, — Наполеон молча выдохнул серебристое облако пара. — Во тьме просыпаются лишь хищники. И совесть.» И хотя они не говорили, но они понимали мысли друг друга, чувства друг друга. Диалог без слов. Театр без актёров. Музыка без нот. « — Если бы я знал, ради чего я был рождён, я бы сошёл с ума.» « — Вы устали от своей славы? Вы устали от своих побед?» « — Призрачная слава Пирровой победы. Я достиг слишком больших высот, следуя за своей Звездой. Я не знал, что моя Звезда — лишь комета…» « — Вы так много создали для этого мира!» « — И ещё больше — уничтожил. Я никогда не мог создать что-то прежде, чем разрушу старое. Весь новый мир стоит на обломках старого. Новый мир… Новые законы, новая власть, новые люди. Там не место старым порядкам, старым привычкам, старым людям. Когда я создавал свою империю, то, уже держа корону в своих руках, понял — всякая империя должна пасть. Я так хотел, чтобы моя стал исключением из этих правил. Поэтому мне пришлось убивать. Знаете, кого я убил первым?» « — Кого же?» « — Себя. Сначала я погубил разумом свои чувства, чтобы достичь этой высоты. А затем мои чувства убили во мне рассудок, чтобы я рухнул на землю. И это чувство — тоски, разочарования и усталости, — придаёт юности величественную красоту, но в мои года — это не более, чем голос сгнившей души. Я так много старался, так много работал, так много воевал, чтобы дать покой своей стране. Но теперь эта война уже идёт в моей голове — и теперь я воюю за свой покой. Я так и не достиг того, чего хотел, так и не дал людям то, что они заслужили, так и не выплатил долг своей Судьбе. И теперь я должен носить эти чувства в себе, чтобы они рвали и пожирали меня изнутри — орёл, которого я растил на своей груди, теперь выклёвывает своему Прометею печень. — Бонапарт горько улыбнулся. — Я не хочу закрывать глаза — эта горечь вновь похоронит меня в одном из моих кошмаров. Я ведь император, так? Я диктатор, не правда ли? Второй Кромвель для Франции, верно? Но диктатор — это человек, которого боятся, но который не боится никого — у него нет чувств. Император — это человек, у которого есть власть, но нет сердца. А у меня оно было пока я не вырвал его и не развеял его пепел. Я не чужд состраданию и любви. В первую очередь я — человек, и лишь потом — император. Жаль, что Жизнь считает иначе!» Бонапарт вновь устало выдыхает и, слегка оттянув красный ворот мундира мозолистыми пальцами, освобождая шею, опускает голову вниз. Наполеон дышит часто, прерывисто — алый стоячий воротник, алая Нева, алая Луна — этот цвет душит его, этот цвет заставляет его смеяться, заставляет даже плакать, но чаще всего — умирать. — Я побеждал в боях, но проигрывал в сражениях. Я выигрывал сражения, но проигрывал кампании. Я выигрывал кампании, но всё равно проигрывал войны. И эта не стала исключением — я проиграл целый Мир. — Наполеон осторожно касается светло-голубых вен, проступивших на висках, — в его голове уже давно стучит одно проклятое слово, не дающее покоя ему уже столько лет: Война! Война! Война!  — Удовольствие в наше время — весьма редкая вещь. А платить за такую вещь надо дорого. Раньше за неё платили кровью солдат, а потом… — Наполеон недовольно кривит губы, словно не желая говорить: «сейчас ничего не изменилось». Лицо Бонапарта искажается некрасивой гримасой, которая тут же сменяется на обычную маску усталости и холодности — это голос совести, пробудившейся в утробе, вновь затянул свою тихую песнь. Но Наполеон тут же затыкает его, сдерживается, ибо эти слова недостойны императора: — И я, я тоже платил чужой кровью! Кровью умывал мир, чтобы каждое утро он видел своё отражение в зеркале и улыбался мне, говоря: — Живи, радуйся, Бонапарт! Твоя империя будет жить вечно! А когда крови стало меньше, то Мир молвил: — Посмотри, что ты наделал! Твоя империя стоит горах из костей, омываемых слезами! Твоя Франция вот-вот падёт! — и потребовал моей крови. Наполеон передёргивает плечами, встряхивает головой, словно желая скинуть с себя этот груз, этот грех, и опускает её вниз. Секунда — и полный удивления вздох. Под ногами — маленький цветок с потемневшей тёмно-жёлтой серединой и с потрёпанными и рваными белыми лепесточками. Ромашка. Девушка, также заметив цветок, едва только согнулась, чтобы сорвать его, как вдруг её руку перехватывает Бонапарт. И вновь этот взгляд! Такой отрешённый, такой печальный, такой уставший… — Знаете, — Наполеон выпускает руку девушки из своей и тихо, стыдливо замечает, — А ведь цветы лучше пуль… Но люди будут продолжать уничтожать друг друга, принося себя в жертву своим богам, ибо красота цветов не людская кровь — ей не напьёшься. Не скоро ещё не найдётся тот смельчак, что вместо горячего свинца в сердце преподнесёт своему врагу скромный полевой букет. Жаль, что ответом ему будет лишь щелчок спускового крючка! В спину подул тёплый влажный ветерок, по тёмной глади Невы побежали белые «барашки» пены, а над их головами засверкали холодные звёзды. Холодные и молчаливые. Как и они сами. Все мы — звёзды. Кто-то горит ярко, ослепляя нас своим серебристым светом и осыпая с ног до головы золотыми искрами, как бенгальские огни. Кто-то едва-едва мерцает, отбрасывая большую расплывчатую тень, а нить накаливания в нём тихо трещит — вот-вот не выдержат нервы. Но как бы то ни было, только от нас зависит, для кого мы будем светить — только ли для себя? Наполеон и Анна продолжали молчать. Казалось, что им и не нужны слова, чтобы понимать чувства друг друга, чтобы ощущать друг друга. Девушка смотрит вдаль, вглядываясь в ночное небо, словно желая запомнить каждую звёздочку, пытаясь, как в детстве, соединить подмигивающие ей и смеющиеся беленькие точечки в одну картинку. Аня запрокидывает голову наверх, совсем теряясь в этом чёрном океане, в этой бездне — такой красивой, всепоглощающей и… родной? Эти звёзды, мерцающие во мгле, эти появившиеся на горизонте мрачные очертания дождевых туч и эта серая, едва заметная предрассветная дымка тумана. Художница вдыхает полной грудью и, подметив, что становится прохладнее, закрывает глаза, представляя уже под веками этот величественный мрак. Она задерживает дыхание и слышит, как у неё в висках начинает тихо стучать сердце, точно маятник в старых антикварных часах. — Вы позволите?.. Аня от неожиданности вздрагивает и отдёргивает руку от неприятного холода, коснувшегося её ладони, а затем, едва удержав невольный вздох, оборачивается налево, и… замирает в полной нерешительности. Бонапарт, осторожно коснувшись её руки, казалось, побледнел после растерянного взгляда девушки и, судорожно вздохнув, тихо произнёс: — Простите… — Нет! — Аня неожиданно для себя делает неловкий шаг вперёд и, осторожно касаясь тёплыми пальцами холодных потрескавшихся костяшек ладони, спешно добавляет: — Это вы простите меня!.. Она, почувствовав, как слабо дрожит его рука, бережно и легко одними кончиками пальцев притрагивается к его тыльной стороне ладони, аккуратно поглаживая её, и, слегка наклонив голову, заглядывает ему в лицо, стараясь смотреть прямо в глаза. И вот она — знакомая бездна! Хотя Бонапарт и молчит, но он берёт девушку за руку и крепко, но нежно сжимает её ладонь мозолистыми пальцами, тонкие губы его подрагивают, словно он всё не решается сказать чего-то важного, чего-то необходимого. Но всё выдаёт его взгляд — эта чёрная бездна в его зрачках, этот бушующий чёрный океан, чьи волны, точно дикие звери, лижут и грызут его сердце, эта бездонная пропасть тоски и печали глубоко в душе, куда он падает изо дня в день. Безумцы, гении, влюблённые. Люди без рассудка, но люди с сердцем. Он молчит, его сердце рвётся на мелкие клочья, а душа его молит: — Я должен был упорядочить хаос и создать порядок в мире. Но, Боже, ты не сказал мне, что я сам порождение зла! Как тот, у кого в душе кромешный ад, может быть миротворцем?! Девушка смотрит на него, на такого нового, искренного Бонапарта, и где-то внутри, на каком-то подсознательном уровне она понимает, что сейчас нельзя ждать, нельзя терять момент. Она заставит Бонапарта поверить в себя. Аня ещё один шаг вперёд и крепко, но ласково обнимает Наполеона за шею, осторожно укладывая свою голову ему на плечо. — Позвольте себе быть откровенным, и я обещаю, что поддержу вас. Один человек никогда не сможет справиться со своими терзаниями, а у вас их немало, не так ли? Не замыкайтесь в себе — не заставляйте себя и… Меня лишний раз страдать. В конце концов, вы слишком горды для такого эгоизма… — шепчет девушка и, уткнувшись носом в старую ткань мундира, волнительно вдыхает его аромат — это запах крепкого кофе, смешанного с стойким одеколоном, но ярче всего — это запах гари и пороха, который въелся не только в посеревший ворот одежды, но и в кожу. Её пальцы едва касаются тёмных прядей волос, Аня осторожно гладит Бонапарта по голове, словно успокаивая его. — Вы мне верите? Чуть поколебавшись, Наполеон обнимает девушку в ответ и, склонив голову вниз, шепчет в ответ: — Я обещаю, я исправлюсь, я буду рядом. Под мостом с остервенением начинают плескаться вспенившиеся волны, ветер усиливается настолько, что начинает качать фонарные столбы, отчего свет начинает скользить по лицам пары. Девушка, еще сильнее прижимаясь к Бонапарту, чувствует, что сердце пропускает удар за ударом, ноги холодеют, а сама она почти не дышит, словно боясь упустить эту редкую, словно мираж, минуту. Боже, как они близко друг к другу! — Простите, что не оправдал ваших надежд, простите, что был слишком груб… — Бонапарт слегка отстраняется от девушки, чуть ослабив кольцо из своих рук вокруг её талии, и спешно просит прощения за всё что только можно, кажется, что слова слетают с губ быстрее, чем он может это осмыслить. Наполеон, всё продолжая нелепо оправдываться за свои же чувства, виновато заглядывает Ане в лицо, словно желая спросить: «Я делаю всё правильно, так? Я заслужил «прощение?» — Стойте! — девушка, опустив руки на плечи Бонапарта, неловко вскидывает ладонь и осторожно касается губ Наполеона, не позволяя ему закончить. — Вы не должны извиняться за то, что вам пришлось пережить. Не считайте свои же чувства своими грехами… Вы стремились к лучшему, вы желали счастья для всех. — Но цена была слишком высокой… И я не знал, что не все готовы её заплатить, — тихо выдыхает Наполеон, когда пальцы Анны касаются его щеки. — А вы готовы? — едва слышно шепчет покрасневшая девушка, стоило только Бонапарту аккуратно заправить выбившийся локон Ани за ушко. — Да. Наполеон, опуская шершавые мозолистые пальцы, очерчивая контур лица девушки, осторожно приподнимает её лицо и неспешно наклоняется к ней. Аня, чуть отклонив голову вправо, слегка привстает на носочки и, затаив дыхание, робко целует Бонапарта. И первое, что она чувствует… Кровь. Наполеон отшатывается, делая неловкий шаг назад и, глупо улыбаясь, каким-то судорожным, нервным движением ладони, хватаясь за сердце сжимает белую ткань мундира, так что колодку с эмалевыми орденами перекашивает. — Аня… — Бонапарт, набрав воздуха, вдруг болезненно кривится, красивые черты лица портят глубокие морщины между бровями и у уголков рта. — Я… Наполеон ещё сильнее сжимает ткань побелевшими пальцами, вцепившись в неё так, словно хочет разодрать себе грудь до кровоточащего мяса, а затем этими же ногтями с жирными кусочками плоти под ними, вырвать трепещущее сердце из-под рёбер, и, второй рукой оттянув ворот мундира, заходится влажным хриплым кашлем. С синеющих губ с светло-лиловыми венками под тонкой кожицей начинает едва заметной струйкой стекать вниз, по подбородку, мутная чёрная кровь. — Бонапарт! — похолодевшими дрожащими от ужаса пальцами, Аня касается его плеч, и как раз вовремя — пошатнувшись, Наполеон падает ей на руки, и новый приступ кашля, раздражая его глотку, заставляет вновь захлебнуться собственной кровью. — Что с вами?! — девушка напрягается, изо всех сил стараясь хоть немного приподнять Наполеона, повисшего у неё на руках, но, заметив серебристую сталь, разрезавшую плотное зелёное сукно мундира, окрасившая его уже в грязно-кровавый цвет, торчащую между его лопаток, Аня лишь в ужасе пытается вдохнуть и закричать, что есть мочи, но выходит лишь срывающееся на хрип: — Боже, нет! Аня, пошатываясь, делает шаг назад, но тут же чувствует, как земля уходит из-под ног, серый каменистый тротуар словно проваливается под ней, и, вскрикнув, девушка, успевая заметить лишь мелькнувший жёлтый свет уличного фонаря, падает под мост, прямо в клокочущую пустоту Невы. Холодная солёная вода тут же льётся за шиворот, глаза начинает щипать, ноги немеют, а мокрая одежда липнет к дрожащему телу. Аня, уже успев нахлебаться воды, делает усилие, на секунду всплывая на поверхности, делает судорожный вздох, заходясь раздирающим глотку кашлем, но тут же вновь ныряет — Нева сегодня слишком неспокойная, волны, накатывая одна за другой, будто желают утопить несчастную девушку. На секунду всё вновь глохнет, вода попадает в уши, отчего Ане кажется, что голова, готовая вот-вот взорваться от сбившегося сердцебиения, начинает кружиться, перед воспалёнными глазами плывут чёрные круги, а покрасневшие пальцы бледной ладони начинают не слушаться девушку. Она, сжав зубы, делает ещё один рывок вверх, старается всплыть, но тут кто-то за её спиной хватает Аню за спину и начинает тащить её за собой вниз, на самое дно реки. Испугавшись, Аня старается закричать, но тут же глотает порцию чёрной воды, которая на вкус не лучше крови. Девушка вырывается, отчаянно пытается ударить ногами того, кто так крепко держит её за плечи, вскидывая руки вверх, не оставляя попыток вынырнуть на поверхность. Но тут щеки девушки касается чья-то рука, кожу обжигает, точно калёным железом, Аня морщится от боли, а в висках нестерпимым громом гремит страшный голос: — Аня! Аня! Аня, хватит! Девушка закрывает глаза, опускает замёрзшие руки и, понимая, что она вот-вот потеряет сознание, надеется лишь на одно — что она как можно быстрее умрёт, но вместо этого, она вновь слышит чей-то звонкий, такой знакомый голос и отчётливый крик, от которого, кажется, вот-вот лопнут барабанные перепонки: Аня! Аня, очнитесь же! Закричав так, что собственный голос начинает звенеть в ушах, Аня вскакивает в постели, открывает глаза и прижимается мокрой, вспотевшей спиной к помятой подушке, трясущимися пальцами убирая с лица прилипшие тёмные пряди волос и замечая перед собой чей-то тёмный силуэт. Кровь застыла в жилах, сердце пропустило удар, а девушка уже готовилась вновь закричать, но вместо этого она лишь вздохнула, дрожащим голосом спросив: — Это вы, Сир? Бонапарт едва заметно кивнул и, осторожно придвинувшись поближе, молча протянул девушке гранёный стакан воды. — Вам снился кошмар? — Аня, неловко взяв стакан из рук Наполеона и пролив немного воды на собственную постель, бросила непонимающий взгляд на Бонапарта и медленно кивнула. — Я проснулся от ваших криков… — Всё в порядке… Спасибо, — немного отпив из стакана, Аня сжала зубы, чтобы её не выворотило наружу, — вода в стакане на вкус была как те же солёные волны Невы, — и до сих пор подрагивающей рукой отдала Бонапарту кружку. — Сейчас ещё поздно. Постарайтесь заснуть… — Наполеон, приняв стакан, повернулся к окну, где сквозь плохо прикрытые шторы струился размытый лунный свет, и, глядя немигающими глазами на мерцающий диск луны, тихо прошептал: — И не поддавайтесь кошмарам, иначе они убьют не только ваш рассудок, а нечто куда более важное… Наполеон на секунду опустил взгляд вниз, на кружку в руке, слегка наклонил её, наблюдая за тем, как плещется бесцветная жидкость в стакане, ударяясь о тонкие прозрачные стенки, и бесшумно вздохнул. Он тоже устал от вечно мучающих его кошмаров, тоже устал от своих громких криков, которыми он сам себя и будит, но, пожалуй, больше всего он устал от пепла тех чувств, что каждый раз оседают где-то на глубине пустой души — ведь именно кошмары ему напоминают о том, что он тоже когда-то чувствовал. И в такие моменты, когда он прижимается липкой спиной к мокрой от его холодного пота подушке и закидывает голову назад, то Бонапарт закрывает глаза и одними губами шепчет: — Господь, если ты есть, то, прошу, избавь меня от самого себя! Я так тоскую по тем временам, когда я по-настоящему жил… Повисло неловкое молчание. Аня, сжавшись в комочек, осторожно наблюдала из своего тёмного уголка за Бонапартом. Ночная рубашка на нём была помятой, а сам он сильно ссутулился — наверняка вновь мучился с бессонницей, а раз так, значит он соврал и так и не смог заснуть, и даже лунного света и освещения от слабого уличного фонаря, что горел за окном, было достаточно, чтобы увидеть тёмно-фиолетовые круги под глазами Бонапарта. Свет падал на его лицо так, что Аня не без содрогания заметила синий кровоподтёк на левой щеке, который она первоначально приняла за какую-то тень. Наполеон медленно запустил свои пальцы в растрёпанные волосы и что-то вновь пробормотал, но девушка лишь смотрела на его губы — в таком свете они казались неестественно бордовыми, почти чёрными — кровь из мелких ранок уже запеклась. — Простите, что позволил себе ворваться в вашу комнату так поздно, — Наполеон, прикрыв обнажённую шею воротом казавшейся в лунном свете призрачно-белой рубашки, чуть-чуть привстал с постели и, бросив печальный взгляд на девушку, тихо, но чётко произнёс: — Я пойду к себе… — Постойте! — Аня, до этого так тихо сидевшая в уголке, неожиданно ухватила Бонапарта за рукав рубашки и, запинаясь, быстро выпалила: — Пожалуйста, не уходите! Мне… Мне страшно. Искры между людьми бывают, поверьте. Главное — вовремя подставить фитиль. Наполеон, удивлённо вскинув брови, немного поколебавшись, вновь опустился на край постели. Осторожно взяв девушку за холодную руку, он коротко спросил: — Что вам снилось? — Ночной Петербург, благовещенский мост через Неву между Васильевским и вторым Адмиралтейским островами… — девушка немного нахмурилась, пытаясь вспомнить, где именно они тогда находились. — Мы с вами гуляли по набережной, вы очень много говорили о людях, о себе и о своих… — Аня прикусила язык, не в силах сказать прямо в лицо Бонапарту, что там, в её сне, он говорил о своей боли, своей любви и своих страхах, что в её сне он был человеком, поэтому, увидев его секундное замешательство, она тут же продолжила, — О своих победах в военных кампаниях, о войне в целом… — Неужели я так плохо рассказывал, что вы не выдержали и… — улыбнулся Наполеон и, переглянувшись с девушкой, вместе с ней звонко рассмеялся. — Нет-нет, что вы! Вы очень интересно рассказывали… — Аня, одной рукой откинув упавшие на лицо волосы, второй аккуратно сжала ладонь Бонапарта и, грустно улыбнувшись и глубоко вздохнув, продолжила: — Мы дошли до середины моста и остановились. Ах да, это странно, но… Мне казалось, что я будто бы слышу ваши мысли… Мы так с вами общались! — опередив вопрос недоумевающего Наполеона, ответила Аня. — Без слов, молча… — И что же произошло? — Бонапарт наклонил голову влево и обеспокоенно посмотрел на умолкнувшую девушку. — Я… Вы… — Аня, глядя на взволнованного Наполеона, слегка покраснела, не решаясь сказать об их поцелуе, однако, вздохнув, потупила взгляд и одними губами произнесла: — Вас убили, когда мы беседовали… Вы пытались что-то сказать, но… Там… Ваша кровь… И перед глазами тут же всплывает картинка — бледный улыбающийся Наполеон, который захлёбывается в собственной крови и пытается что-то сказать, но выходит лишь тихий хрип: «Анна!» Девушка открывает рот, чтобы продолжить говорить, но язык немеет, в горле встаёт душащий её ком и вместо чётких слов у Аня выходят лишь плохо сдерживаемые рыдания. — Тс… Не волнуйтесь, это был просто кошмар… — Бонапарт уже хочет протянуть девушке стакан воды, как вдруг она прижалась к нему и, уткнувшись носом в помятую рубашку, не выдержав, зарыдала. Бонапарт вздрогнул, но не оттолкнул, а наоборот, лишь осторожно поглаживал Аню по голове с тихим: — Всё хорошо… Это просто кошмар.

***

— Ваше Величество, вы уже встали? — спросила Аня, потирая тыльной стороной ладони сонные и чуть припухшие глаза, выглянула из-за кухонного косяка, но, тут же заметив уже одетого в свой зелёный мундир Бонапарта, который настойчиво тыкал в мигающий циферблат на микроволновке, тут же вытянулась и, проскользнув мимо него к шкафу с чашками, поспешила извиниться: — Простите, что заставила вас ждать, вы, наверное, проголодались… — Доброе утро, mademoiselle, и не беспокойтесь, всё в порядке! — Наполеон встал из-за стола и, чуть поклонившись, скромно улыбнулся. — Как вы себя чувствуете? — Уже лучше, спасибо… — Аня, щёлкнув кнопкой чайника, обернулась через плечо и, улыбнувшись в ответ, ловким движением открыла дверцу холодильника, — Что же… М-да… Перед девушкой открылась печальная картина пустых полок холодильника, не считая полупустой кастрюли с остатками вчерашнего борща, увядшей зелени в ящичке и одного куриного яйца на боковой маленькой полочке дверцы. Да уж, порой кажется, что лучше быть чьей-нибудь домашней собачкой, а не студентом — ту хотя бы кормят. — Сир… Простите, но шведский стол я нам не накрою… — Аня, выглянув из-за дверцы, стыдливо поджала губы и, стараясь не смотреть на Наполеона, вздохнула: — Я могу сделать яичницу, правда, на одного человека… Есть ещё суп… — Тот, что вы готовили вчера? — Наполеон заметно оживился и, заранее отвечая на вопрос изумлённой девушки, тут же добавил: — У вас хорошо получается готовить, а этот суп, как по мне, вышел довольно хорошо, хотя название довольно специфичное… Он ведь на «б» начинается, не правда ли? — Борщ? — смутилась Аня, вытаскивая из холодильника маленькую белую эмалевую кастрюльку с фруктами на ней. — Именно его вы вчера и ели. Если хотите, то я могу вам его подогреть! — Спасибо, не откажусь, — Бонапарт вновь улыбнулся и, наблюдая за тем, как девушка серебристым блестящим черпачком наливает ему красный суп в прозрачную тарелку, кивнув в сторону холодильника, искренне поинтересовался: — Аня, скажите, пожалуйста, а что это за машина? — Это? — переспросила девушка, ставя на стол перед Наполеоном его тарелку и переставляя в раковину грязную кастрюльку, — Это холодильник. Его используют, чтобы сохранить продукты, как этот борщ, например… — заметив удивлённый взгляд Бонапарта, тут же поспешила добавить: — Это как погреб, только в квартире… Кстати, не могли бы вы поставить свою тарелку в микроволновку, пока я готовлю яичницу? — А кого она будет волновать? Вас или меня? — осторожно спросил Наполеон, пододвигая тарелку к себе, — Быть может не стоит? Поверьте, я просто беспокоюсь за ваше здоровье, вы ведь… В тот момент Аня не знала, что ей делать — смеяться или плакать! Повернувшись к уже шипящей сковородке, девушка, едва сдерживая хихиканье, разбила скорлупу яйца об край посуды и, стараясь принять как можно более серьезный вид, сказала: — Микроволновка нагревает еду, она никого не волновать не будет… Ваше Величество, вы видите там ручку? — Серебристую? — Да, дёрните за неё и вы откроете микроволновку! — пока жарилась яичница, Аня вытащила из шкафа две кружки и плеснула туда кипятка, — Вам чай или кофе? — Благодарю, но не утруждайтесь для меня… Право, mademoiselle, она не открывается! — Бонапарт растеряно смотрел на девушку, осторожно дёргая за ручку прибора, стараясь его не сломать. — Дёрните по-сильнее, — не оборачиваясь, ответила девушка, но тут же услышала оглушительный грохот позади себя и, обернувшись, ахнула: — Ваше Величество! Кажется, Наполеон не рассчитал силу — микроволновка не только открылась, но и упала на Бонапарта, едва ли не выворотив с собой защитный корпус розетки. — Вы не ушиблись? — Аня помогла поставить Наполеону микроволновку обратно и, дотянувшись до подоконника, переподключила микроволновку к тройнику — на всякий случай. — Нет-нет, простите, я просто не ожидал, что она… — уже извинялся Наполеон, поправляя ворот мундира, но девушка, рассмеявшись, тут же поспешила его успокоить: — Это моя вина, мне давно уже нужно купить новую микроволновку, у этой не только ручка заедает… — Я сейчас поставлю тарелку в микроволновку, а вы попробуйте её разогреть, — вновь включив прибор, Аня, придерживая корпус микроволновки одной рукой, второй рукой открыла дверцу. Поставив внутрь тарелку с борщом и громко хлопнув дверцей, девушка вновь обратилась к всё ещё плохо понимающему, что происходит, Наполеону: — Тут есть кнопочка «Старт. Тридцать секунд», нажмите на неё и она заработает! — Вот так? — Бонапарт, взглядом отыскав нужную кнопку, нажал на неё и, вздрогнув, удивлённо вздохнул — лампочка внутри микроволновки засветилась, прозрачная подставка, на которой стояла тарелка стала вращаться, а цифры на циферблате, раньше показывающие время, на секунду показали тридцать секунд и стали уменьшаться. — Это… Это поразительно! Как оно работает? — Это сложно объяснить… — девушка сейчас, пожалуй, впервые пожалела, что она учится не на каком-нибудь физико-математическом факультете. — В общем… В мире есть ведь два вида материи: волны и вещества. Микроволновка, используя электрический ток, преобразует один вид энергии в другой и с помощью волн нагревает еду… Я знаю, это сложно понять, но, поверьте, потом я вам как-нибудь подробно всё объясню! Поставив на стол готовый чай и свою ещё шипящую яичницу, девушка открыла второй кухонный шкаф и, встав на носочки и стараясь дотянуться до кетчупа, стоявшего на самой верхней полке, обратилась к Бонапарту сразу как только услышала писк микроволновой печи: — А теперь осторожно придержите микроволновку, откроёте её и достаньте свой суп… Только осторожнее, я прошу вас, не обожгитесь! Уже через несколько минут Аня, поставив на стол упаковку с кетчупом, уселась поудобнее в кресле и, не без удовольствия наблюдая за восхищённым Бонапартом, уже кушающим её борщ, сама приступила к завтраку. — Простите мне моё любопытство, но что это за прибор, на котором вы жарили яичницу? — заинтересованно уточнил Наполеон, взглядом указывая на электрическую плиту, вмонтированную в шашечного цвета стол. — Электрическая плита, — улыбнулась девушка, запивая горячим чаем яичницу, — Это что-то навроде печки, только гораздо лучше — там есть конфорки, на неё ставится кастрюля или сковородка с едой и она жарится или тушится… — Поразительно! — Наполеон, неотрывно глядя на электрическую плиту, почти забыл о своём борще. — И всё это в… — Двадцать первом веке, — подсказала девушка, отправляя очередной кусочек яичницы в рот. — Двадцать первом… — чуть погрустневшим эхом повторил Бонапарт и, сложив руки на груди, слегка нахмурился. — Простите, что могу показаться наивным, однако, вы, наверное, уже покорили небо и воду… В том смысле, что люди, которые создали такие необычные приборы, облегчающие нашу повседневную жизнь, не могут же до сих пор летать на монгольфьерах и плавать на парусных суднах! — лицо Наполеона на секунду озарила улыбка — в тот момент, пожалуй, он не мог с какой-то иронией вспоминать обращавшегося к нему с какой-то безумной идеей Фултона (*). — Ваше Величество, я обещаю вас сводить в музей флота Петербурга и на выставку самолётов! — улыбнулась девушка, допивая свой чай. — Правда… Сегодня, мы с вами направимся в немного другую сторону города — нам надо купить вам новую одежду, а то, боюсь, в вашем военном мундире… — Аня, покосившись на криво заштопанную изумрудными нитками дырку на груди зелёного мундира, вздрогнула и замолчала, нехотя вспоминая всё произошедшее вчера и свой ночной кошмар. — Что же, в таком случае я буду ждать вас в своей комнате, — Бонапарт встал из-за стола, чуть поклонился и, забрав у девушки грязную тарелку с кружкой и ответив «Благодарю за этот вкусный завтрак, mademoiselle, не утруждайтесь!» на её «Не стоит, я потом помою…», вышел прочь.

***

— Сир, быть может, вы попробуете этот жилет? — Аня уже несколько часов бродила с Бонапартом по ТЦ в тщетной попытке подобрать ему хоть какую-то более-менее современную одежду. Бóльшая часть рубашек не подходила по одной простой причине — Наполеон наотрез отказывался от слишком коротких рукавов, а девушка, наоборот, протестовала против длинных — на улице лето, как-никак, нельзя же постоянно ходить в таком виде! С брюками было чуть полегче, однако и здесь были свои камни преткновения — Наполеона не устраивал или фасон, или длина, а Аню — цвет или материал. — По-моему, я его уже примерял… — Наполеон недовольно поморщился, нехотя вспоминая, как так же на праздники собиралась Жозефина, примеряя свои «тряпки», как иногда выражался Бонапарт, особенно после того, как ему приходили счета за все её шали и ткани, — Может быть, есть смысл ничего не менять? Мне нравится мой мундир, да и я всё-таки военный… — Военным тоже нужен отдых, Сир! — устало улыбнулась девушка, вытаскивая из горы вещей какую-то рубашку и пару брюк, — Что скажите по этому поводу? — Эта рубашка мне жмёт, а брюки вам не понравились, потому как… — Наполеон, сидевший на небольшой примерочной табуреточке и поддерживающий голову руками, поставленными на колени, скучающим взглядом смотрел то на стопку перемеренной одежды, то на несчастную девушку, с которой шоппинг, очевидно, не удался. — Ах да… Ну… Быть может, вам тоже стоит что-нибудь посмотреть? — вешая на место какую-то клетчатую рубашку, не поворачиваясь, предложила Аня, однако тут же услышала возражающий тон Наполеона: — Mademoiselle Анна, я начинаю склоняться к тому, чтобы мы оставили мне мою одежду! Она мне привычнее, да и я не могу полностью жить за ваш счёт! Девушка уже хотела возразить, что оставлять военный мундир Бонапарта нельзя, ибо люди уже пытались с ним сфотографироваться, думая, что он с какого-то исторического фестиваля, что жутко раздражало Аню, которая почти что в прямом смысле этого слова «пробивала» себе дорогу к магазинам одежды, постоянно держа в поле зрения Наполеона, до сих пор опасаясь, что он может исчезнуть в любой момент, однако, стоило девушке открыть рот, как тут же в кармане джинс зазвонил телефон. — Да? — наклонив голову так, чтобы держать телефон между ухом и плечом, спросила Аня. — Караганда! Аня, ты такая жучка с ручкой в одном месте! — стоило только голосу с другого конца телефона обругать девушку, как та не смогла сдержать смех, — Вы посмотрите на неё, она ещё и ржёт, как конь педальный! — Прости, — девушка сложила пару брюк и, убрав их на полку, продолжила складывать одежду. — Я сейчас в ТЦ, ты что-то хотела? — Объяснений, Аня! Что было вчера? Ты куда так убежала, м? — стоило только Еве сменить тон, как Аня тут же вспомнила, что она имеет в виду. — Почему до тебя нельзя дозвониться? Ты не отвечаешь на сообщения. Что случилось? — Простите, — Наполеон незаметно коснулся холодными пальцами плеча девушки, так что та едва не уронила телефон на пол. — Вы сейчас… — Ваше Величество, пожалуйста… — девушка, сняв с вешалки какую-то рубашку и вытащив с полки брюки, не глядя отдала их Бонапарту, — Я сейчас поговорю по телефону и к вам вернусь, примерьте пока это! — Ваше Величество? Если ты меня будешь так называть, то, быть может, я тебя и прощу! — Аня выбежала из магазина и, присев на небольшой диванчик, стоящий напротив стеклянных дверей, закатила глаза. — Ева, прости, что вчера так получилось! Ты просто не поверишь, что со мной произошло за последние два дня! — Знаешь, что мне это напоминает? — услышав скептические нотки в голосе подруги, Аня тут же напряглась. — Аллo! Галочка? Ты сейчас умрешь. Потрясающая новость! Якин бросил свою кикимору, ну и уговорил меня лететь с ним в Гагры, — пародируя голос актрисы из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», Ева передразнила вновь засмеявшуюся подругу. — Так что там у тебя стряслось? — Два дня назад я встретила Наполеона Бонапарта! Представляешь?! Он говорит, что попал в наше время случайно, я, когда вчера пришла домой, то увидела Наполеона… — Торт или коньяк? — Что? — Я просто уточняю, что именно было просроченным — торт или коньяк? — Преображенская, я сейчас серьёзно! — обиделась девушка, понимая, что подруга ей не поверит, пока не увидит Бонапарта собственными глазами. — Я тоже! Что за бред ты несёшь? Есть отмазки и получше! — Я сейчас действительно сижу в торговом центре и выбираю Бонапарту новую одежду! — едва сдерживаясь, чтобы не закричать, ответила Аня. — Если хочешь, то я сейчас даже его фотографию тебе пришлю! — Да хоть целый фотоальбом! Если ты не хотела идти в кино, так могла бы так сразу и сказать! Аня… — послышался усталый вздох. — Проверь личные сообщения в Вк, хорошо? Я отправила тебе документом заявление, которое надо заполнить и сдать к концу недели в универ. Я завтра зайду к тебе, заберу его и… Ох, не верю, что говорю это, но если я завтра же не увижу твоего Наполеона, то я просто… — Буду ждать тебя завтра в два. И не забудь щёточку, хорошо? — Какую щёточку? — Ну надо же тебе чем-то челюсть от пола отскребать! — после секундного молчания девушки рассмеялись. Аня, хотя и была недовольна Евой за то, что та ей не поверила (хотя девушка и понимала её — не каждый день тебе подруга рассказывает о том, как нашла в своей квартире историческую личность!), однако была рада, ведь, во-первых, девушка не злилась на неё за вчерашнее поведение, а во-вторых, она наконец-то сможет ей рассказать о Наполеоне! — Ваше Величество, вам подо… — стоило девушке только-только подойти к примерочной, как ту же голубая шторка отъехала в сторону, и мысли о том, что Еве надо отправить фото вылетели из головы. — Вы выглядите просто великолепно! Бонапарт улыбнулся и, поправив ворот новой рубашки, повернулся назад к зеркалу. Вместо нелепых маек и футболок в горох и полоску на Наполеоне была простая красная рубашка с рукавом в три четверти, который был закреплён на пуговке, и бордовые, правда, чуть длинноватые брюки (**). — Вам действительно нравится? — Бонапарт пристально рассматривал себя в отражении и несколько раз повернулся разными сторонами к зеркалу, словно ища где-то пятнышко или дырку, к которой можно было бы придраться. — Конечно! Вот, примерьте! — Аня, быстро пробежавшись между стеллажами с обувью, вернулась обратно с парой хороших бордовых кожаных кед с жёлтыми язычками. — Это последняя пара. Бонапарт, недоверчиво покосившись на незнакомую обувь, всё-таки надел предложенные девушкой кеды и, несколько минут рассматривая свои ноги в зеркале поменьше, спросил: — Такую одежду носят сейчас все молодые люди? — Кеды носят многие по той простой причине, что они удобные, — кивнула Аня, но, вновь увидев недовольное лицо Наполеона, печально вздохнула: — Если вам не нравится, то можно… — Нет-нет, что вы! — Бонапарт поднялся с небольшой табуреточки и, взяв в руки свой мундир и военные ботфорты, чуть смутившись, спросил: — Я могу сразу пойти в этом?

***

Оранжевое небо, покрытое последними лучами тонущего за горизонтом солнца, точно тонкой сеточкой, которую сплетает маленький паучок, медленно начинало темнеть. Пылающее солнце отражалось в чистых стёклах домов, в фарах автомобилей и в каплях воды на краешке одного из множества сотен петербургских фонтанов, а пушистые облака, медленно ползущие по небу, исчезали в наступавшей темноте. — Вы ведь никогда не слышали уличную музыку, не так ли? — Аня, поставив себе в ноги прозрачный пакетик с продуктами, устало присела на краешек скамейки, напротив фонтана, рядом с которым несколько молодых людей играли на синтезаторе, виолончели, скрипке и саксофоне. — Мне кажется, что инструменты неплохо звучат вместе… А что скажите вы? — Я не силён в музыке, но, как мне кажется, у них хорошо выходит… — согласился с девушкой Бонапарт, присаживаясь рядом и ставя недалеко от себя ещё два пакета с продуктами. — Скажите, а для кого они играют? — Ну… Для всех, кто находится здесь, — Аня следившая за пальцами юноши, стоявшего за синтезатором, сначала взглянула на Бонапарта, но почти тут же смутившись, перевела взгляд на пылающий в лучах заходившего солнца фонтан. — И кто им платит? — Все, кто посчитают их музыку красивой… — Подождите, то есть вы хотите сказать, что они играют для других, но никто им за это не платит? — удивлённо вскинул брови Наполеон, глядя то на девушку, то на квартет. — Почему же никто? Им платят… — Деньгами? — Ну, конечно, им же надо на что-то жить! — Аня повернулась к Наполеону, однако тут же насторожилась — он, откинувшись на резную спинку скамейки, задумчиво сложив руки на груди, смотрел куда-то мимо музыкантов, мимо фонтана, мимо шумящей площади. — Жаль, что таким людям платят так мало. Им надо платить не деньгами, а вниманием… Лично для меня музыка — это грохот родной артиллерии, свист ядер и картечи, комья земли и столб пыли после взрыва снаряда. Такие музыканты играют самую красивую красивую симфонию, самую весёлую мазурку, самый великолепный вальс… Вы когда-нибудь танцевали? — спросил Наполеон и, неожиданно выпрямившись, нагнулся к обескураженной девушке. — Я? Ну… Давно, если честно… — как-то растеряно пожала плечами Аня, смущённо улыбаясь. — Я не помню ни одной фигуры, слишком много времени прошло! — А вы не хотите попробовать? — тихо спросил Бонапарт, и девушка, обернувшись, посмотрела сначала на улыбающегося Наполеона, а затем и на протянутую ей ладонь. — Вы позволите?.. Вы ведь позволите? Аня, вздрогнув, замотала головой из стороны в сторону и, стараясь дышать как можно глубже и встряхнув головой, отгоняя нахлынувшие, точно морская волна, воспоминания, и дрожащим голосом едва смогла прошептать: — Я… Я не мо… — Не бойтесь, — чуть улыбнувшийся Наполеон, взяв побледневшую девушку за руку, нагнулся к ней и так же прошептал: — Я обещаю, я буду рядом! Он будет рядом. Он ведь обещал, не так ли? Аня, закрыв глаза, осторожно кивает и лишь чувствует, как Бонапарт встаёт со скамейки и утягивает её за собой, куда-то в темноту, в эту родную бездну. — Встаньте чуть левее, вот так… Левая рука на плече партнёра, вашу правую держу я, — Наполеон аккуратно, словно боясь причинить боль девушке, укладывает её похолодевшую руку на своё плечо и тут же чувствует, как её пальцы крепко сжимают ткань его рубашки, — Я делаю шаг вперёд правой ногой, вы отступаете назад левой. Затем поворот. На третий счёт вы приставляете ногу, а на следующий — делаете шаг вперёд, поворот и всё как с начала, — Аня робко кивнула и, слабо улыбнувшись, надеясь не потерять сознание от его слабого того самого, родного запаха, — кофе, одеколона и гари, — и, сдерживая тошнотворный ком, который подкатывал к горлу, лишь покрепче сжала правой рукой ладонь Наполеона, который, благосклонно улыбнувшись, тихо, будто бы боясь спугнуть девушку, но чётко произнёс: — Повторяйте за мной. И главное — ничего не бойтесь. Как только пальцы юноши, стоявшего за синтезатором, вновь касаются клавиш, Наполеон склоняется над Аней и, обжигая её щёку своим дыханием начинает считать: — Раз, два, три… Раз, два, три… Раз… — Два, три… — Аня, одними губами считая доли в такте вслед за Бонапартом, поддаётся назад, пропуская Наполеона вперёд и, повернув голову, стараясь глядеть куда-то в сторону, а не на подрагивающую скулу на до сих пор синей щеке, — всё-таки кровоподтёк от вчерашней драки был слишком заметным, — послушно делает оборот и, едва успевая приставить левую ногу, уже наступает с правой на стиснувшего зубы Бонапарта — тот ещё не успел убрать свою, как девушка наступает ему на носок, — Простите, просто я… — Ничего, — Наполеон тут же легко улыбается и, покрепче обнимая Аню за талию, каким-то загадочным голосом говорит: — Не думайте ни о чём, расслабьтесь и наслаждайтесь музыкой — она ведь вам понравилась, не правда ли? И Аня действительно наслаждается. Они кружатся и кружатся, всё вокруг начинает плыть, а в груди начинает отдаваться чёткий ритм «Раз, два, три! Раз, два, три!». Раз — она лишь успевает заметить мелькнувший искрящийся фонтан справа от неё. Два — она встречается взглядом с Бонапартом и, делая глубокий вдох, улыбается ему, мысленно отмечая, что ему к лицу новая рубашка. Три — справа от неё начинают шуметь зелёные клёны и берёзы, пламенно-оранжевые бархатцы и ярко-розовые петуньи на клумбе всё еще ловят лучи заходящего солнца, которые, просачиваясь между ветвей деревьев, заливают укромную аллею слабым, но тёплым светом. Раз. Искрящийся фонтан. Два. Поблёскивающие глаза Бонапарта. Три. Залитая светом аллея между деревьями. Аня, наслаждаясь обволакивающей мелодией скрипки и синтезатора, тёплым вечерним ветерком, сдувающим с плеч её короткие волосы, маревом плавящегося солнца на горизонте, между отштукатуренными домами, глядя в смеющиеся глаза Наполеона и улыбаясь так же легко, как и он, лишь подавляет это глубокое чувство необъяснимой тревоги и тоски. Всё-таки императорский вальс — это нечто большее, чем обычный танец.