full of monsters

      У Майка сердце в груди стучит с безумной скоростью, так, словно готово выскочить, проломив ребра. Он смотрит на привязанного шнурами к стулу Уилла, и в который раз за ночь напоминает себе, что это не Байерс. Это просто не может быть он; это — тварь, что вцепилась в мальчика своими лапами и не отпускает. Горький ком подступает к горлу, и Уилеру кажется, будто, вдохни он поглубже, его тут же вывернет остатками завтрака, который Джойс приготовила на скорую руку. Это не Уилл.       Прикрывая на мгновение глаза, Майк чувствует, как дыхание застревает в горле, спотыкается о ком желчи и душит его — с каких пор Уилл больше не Уилл? С того момента, как первый демопес вылез из Изнанки? С тех пор, как пропал Хоппер? Или дальше, с приступа на поле у школы?       Майк кусает губы и думает о том, был ли Уилл вообще прежним с момента возвращения из Изнанки. Был ли он собой, а не монстром с высоким гением и армией псов-демогоргонов. Он смотрит на спящего Байерса, челка которого прикрывает глаза и рисует тени на бледных щеках, и Майку жаль, что он ничем не может помочь. Он сомневается, нужна ли Уиллу вообще помощь; возможно того уже и нет, возможно тварь поглотила его окончательно и их план — пустая трата времени. Мысль эта разносит холод по телу, душит и выдавливает слезы. Майк знает, что до последнего будет пробовать; расскажет всю их недолгую жизнь, каждый момент, что провели вместе, если понадобится. Сделает все что угодно, пока не поможет.       Оборачиваясь к нервно кусающей губы Джойс, Майк надеется, что у них получится, но сомневается в этом в ту же секунду, как очнувшийся Уилл начинает кричать. Не Уилл, а тварь, что поселилась в нем и поглощает его все больше, поправляет себя Уилер. Монстр вопит голосом младшего Байерса о том, чтобы отпустили, требует развязать и едва ли указывает своим поведением, что что-то еще осталось в нем от тихого мальчика, так сильно любимого всеми в этом сарае.       Когда Джойс начинает говорить, а тварь успокаивается, слушая, Майку кажется, что у них все получится, что непременно все выйдет как надо и им удастся добраться до Уилла. Глядя сначала на миссис Байерс, а потом на Джонатана, Уилер, наконец, понимает, почему пошли только они трое, почему Дастина и Лукаса нет рядом с ним. Он вспоминает, как сразу после того, как они закончили разрабатывать этот план, Джойс отвела его за локоть в сторону и спросила, не хочет ли он быть там вместе с ней и Джонатаном, вместе с Уиллом. Она выглядела измученной и растерзанной, разошедшейся по швам из-за смерти Боба, но все еще такой сильной для младшего сына, что Майку тоже захотелось быть таким. Быть там для Уилла. Тогда Майк согласился, едва ли особо уделяя время на то, чтобы подумать, почему она позвала только его, его одного, но сейчас, слушая ее рассказ про один из дней рождений Уилла, он понимает. Понимает это в больно сжавшемся сердце и воспоминаниях о дрожащей горячей ладони Уилла, которую сжимал позапрошлой ночью. Важен.       С приступающим к своему рассказу Джонатаном тварь скрывается, отступает и на старшего брата смотрит уже Уилл; смотрит разбито и на грани слез, смотрит так, словно это правда он. Майк глядит на него и свою историю о нем отрывает почти от сердца. Заходя в этот сарай, Уилер думал рассказать Уиллу о времени, когда они вместе пошли в начальную школу – один из самых счастливых их дней. Или одну о том, когда Байерс пропал, и Майк едва выжил после того, как его тело выловили из карьера. Но Джонатан заканчивает, и Уилер уже знает, что скажет.       — Помнишь первый день, когда мы встретились? — слова слетают слишком просто и одновременно с большим трудом; их приходится выдавливать, подбирая правильные, и Майку кажется, что он непременно собьется, забудет важное и потеряет ту нить, что связывает его сейчас с Байерсом. — Это был первый день садика. Я никого не знал. У меня не было друзей.       Вспоминая тот день, у Уилера дыхание застревает в глотке, руки дрожат безудержно и взгляд ни на секунду не отлипает от смотрящего на него лучшего друга. Тот глядит пристально, и Майку кажется, что, не будь необходимости продолжать говорить, он непременно бы утонул в его огромных глазах, потерявшись без права найтись. Возможно, при других обстоятельствах, он не был бы даже против.       — Мне было так одиноко и страшно, но я увидел тебя на качелях и ты тоже был один, — переводя дыхание, продолжает Майк, чувствуя, как сорвавшаяся слеза щекочет щеку, скатываясь вниз к линии челюсти. Слеза, за которой Уилл следит взглядом и грозит сам разреветься. — Ты просто качался один. Я подошел к тебе и спросил.       За все эти долгие минуты, что они трое рассказывают самое свое сокровенное воспоминание, Майку кажется, что получилось, что на него, на них всех, смотрит Уилл. Он думает, что, возможно, и цвет глаз Байерса отличается — темнее на пару тонов — лишь оттого, что обзор застлан слезами, а лампа светит так ярко, что у Майка просто не получается разглядеть в полной мере. На деле о цвете глаз мальчика, Уилер толком и не думает; надеется, что вернули его, что он вновь сможет заговорить с ним.       — Я спросил, хочешь ли ты стать моим другом. И ты сказал да. Ты сказал да, — задыхаясь от эмоций, от дикой боли в груди, от того, что приходится вновь проходить через немыслимый ужас им всем. Больно, что вновь на волоске от того, чтобы потерять Уилла Байерса. Майк облизывает губы и всего секунду думает, прежде чем закончить, — это была лучшая вещь, которую я сделал.