Хочешь, стихи почитаю?

Сперва Ваня не видит на экране ничего, а из колонок доносятся звуки какой-то непонятной возни. — Эй, дядь, — говорит он, — это ты мне жопой позвонил? — Да блядь, — раздается из динамиков, после чего на экране наконец появляется лицо. — Камеру не ту включил. Рожа, — поправляет себя Ваня, — рожа этого мерзкого Оксимиронова подсоса. Он пристально изучает еблище мушкетера кукухнутого, насколько вообще можно рассмотреть его через камеру. Рудбой выглядит заебавшимся, не в хорошем смысле, как после времени, проведенного с Ваней, а в плохом, как будто его отпиздили, погрызли и крючками рыболовными проткнули. — Чё как, много слов забыли? — спрашивает Ваня с самым участливым видом. Рудбой показывает ему в камеру фак: — Уже предложил Мирону взять Гнойного на роль бэк-МС, он так хорошо все тексты знает. Голос у него сиплый, похоже, перенапрягся, дебил, осторожнее надо быть, у них с жидом еще весь тур впереди, а оба уже читать нормально не могут. — Так ли важно, чье под этой маской лицо? — подхватывает шутку Ваня. Рудбой хочет что-то сказать, но начинает кашлять — камера так и ходит ходуном. Потом, видимо, он откладывает телефон в сторону — Ваня видит на экране потолок с куском люстры. Слышится кашель, потом и он затихает. Минуты две Ваня сидит и думает, как он докатился до жизни такой, что тратит вечер пятницы на изучение потолка в Иркутской гостинице. Наконец Рудбой возвращается, берет телефон в руки и говорит: — В этот ваш Антихайп не принимают, если ты не знаешь тексты Мирона? — Да, — кивает Ваня, — тебя не возьмут, ты лажаешь. — Трансляцию смотрел? — усмехается Рудбой. Ваня отводит глаза — ему как-то неловко, он чувствует себя еще большим придурком, чем Слава со своей фиксацией на Мироне. — Ну смотрел, — признается он после небольшой заминки. Он ожидает, что сейчас Рудбой отыграется за все приколюхи и подъебы, но на экране видит только усталую улыбку: — Уже третий концерт какая-то хуйня с мониторами, вообще Мирона не слышу, — он снова кашляет. Ваня не склонен беспокоиться за людей понапрасну, иначе бы он попросту не смог дружить со Славой, но тут даже его пробирает: — Ты осторожней с голосом, а то совсем его потеряешь, и Окси тебя выгонит. Если что, приходи в Антихайп, мы тебя примем. — У меня уже есть бизнес-план, спиннерами торговать буду. — Короче, хватит мне тут демонстрировать свою сексуальную хрипотцу! — шутит Ваня. В этой шутке только доля шутки, он действительно находит, что ему нравится охрипший Рудбой. Севший голос наводит на разные мысли о том, при каких обстоятельствах он мог охрипнуть, и ни одну из них даже близко нельзя отнести к приличным. Рудбой, видимо, читает мысли, потому что на сей раз он сперва демонстрирует Ване средний палец, а потом погружает его в рот. Ваня демонстративно жмурится и отворачивается: — Пощади, пожалуйста, я еще не настолько истосковался, чтобы дрочить на тебя по скайпу! Вообще-то он уже достаточно соскучился по Рудбою, чтобы проводить вечера за такими развлечениями, но черта с два он это признает. — Заметь, это не я заговорил про дрочку, — подкалывает Рудбой. — Сдаюсь, ты победил. Ты настоящая интеллигенция, общаешься с величайшим поэтом нашего времени, а я маргинал и пошляк. Рудбой на экране кивает — да, Фаллен, все верно говоришь. — Как мне загладить свою вину перед тобой? Хочешь, стихи почитаю? — Хочу, — внезапно соглашается Рудбой. Если он и дальше будет так хрипеть, думает Ваня, я вообще ни в чем не смогу ему отказать. Он перебирает в памяти стихи, хочет сперва прочитать в шутку что-нибудь вроде «вышла курочка-хохлатка, с нею желтые цыплятки», но в памяти почему-то всплывает сплошная любовная лирика. Ну и ладно, черт с ним, читать Оксимиронову дружку стихи — это постирония. Откашлявшись, он начинает: — Любовь до боли, смерть моя живая, Жду весточки — и дни подобны годам. Забыв себя, стою под небосводом, Забыть тебя пугаясь и желая. Рудбой слушает его, прикрыв глаза. Заснул он там, что ли? Ваня делает длинную паузу после четверостишия. Глаза тут же открываются. Прежде, чем Рудбой успевает что-нибудь сказать, Ваня продолжает, и мерное чтение снова заставляет Рудбоя сомкнуть веки: — Ветра и камни вечны. Мостовая Бесчувственна к восходам и заходам, И не пьянит луна морозным медом Глубин души, где темень гробовая. Ваня чувствует себя факиром, играющим на флейте для змеи: нельзя останавливаться, иначе эта ядовитая гадина непременно тебя укусит, и ты сдохнешь, или у тебя по крайней мере отвалится жопа. Ваня замолкнет, Рудбой пошутит, Ваня посмеется над этой шуткой, и у него отвалится желание читать малознакомому мужику, находящемуся в Иркутске, стихи через видеочат. По какой-то причине Ване не хочется, чтобы это произошло, и он читает дальше: — Но за тебя шел бой когтей и лилий, Звериных смут и неги голубиной, Я выстрадал тебя, и вскрыты жилы. Так хоть бы письма бред мой утолили, Или верни меня в мои глубины К потемкам, беспросветным до могилы. Ваня замолкает, но на сей раз Рудбой не торопится открыть глаза. Ване становится как-то неловко из-за повисшей паузы. Ему кажется, будто через веки Рудбой все равно глядит на него, уж лучше бы нормально смотрел: — Это Лорка, — говорит Ваня, пытаясь разрушить неловкое молчание. — Сонеты темной любви. — Ты это наизусть помнишь, или у тебя текст открыт? — спрашивает Рудбой и наконец-то смотрит на Фаллена. — Буду я ради тебя стихи гуглить, — Ваня даже немного обижается, — что вспомнилось, то и прочитал. Это тебе вместо сказки на ночь, иди спи уже. — Что ты натворил, Вань, я теперь без сказки на ночь засыпать не смогу, — жалуется Рудбой. — Ты на что-то намекаешь? Есть какие-то границы, переходить которые Ване стремно. Перепихнуться с мужиком из окситабора — это не странно и даже не то чтобы гейски, это постирония, а вот устраивать с ним видеочатики и читать ему на ночь стихи — вот это, блядь, серьезная заявка на самый пидорский поступок в жизни Вани. Зато Рудбою, похоже, ничего не жмет, он говорит, как ни в чем не бывало: — Мне еще никогда не читали стихи. Ване казалось, что ситуация не может стать еще более неловкой, но пожалуйста, Рудбой с легкостью усугубил ее. Ваня торопится вернуть все в плоскость шуточек: — А как же ваш великий Оксимирон? — Так то рэп, а не стихи, — говорит Рудбой и улыбается. Эта улыбка — преступление против Вани, так нельзя, пусть обратно напялит свою маску, это запретный прием, манипуляции, абьюз. — Хорошо, буду читать тебе стишки на ночь, — соглашается растаявший Ваня. — Сорока-воровка кашу варила… Рудбой зевает во весь рот, даже не потрудившись прикрыть его ладошкой. — Спать уже иди! — гонит его Ваня. — Иду, — смиренно соглашается Рудбой. — Давай, до завтра. Жду весточки, и дни подобны годам. Он отключается, оставляя Ваню наедине с шуточками про память бэк-МС, который запоминает тексты с первого раза.