Уходи, уходи, останься

— Уходи, Рон. Я смотрел на просто раздавленного друга, которого не мог оставить сейчас в таком состоянии одного, из опасения чудовищных последствий и думал о Гарри, победе и собственном отношении к прошедшей войне. Он заслужил эту победу и мирное небо над головой, как никто другой, и должен радоваться ей, а не решать вдруг ни с того, ни с сего себя хоронить заживо в мрачных стенах Блэк-холла. Мне просто жизненно необходимо разобраться во всём этом, понять, почему он так поступает с собой, со всеми нами, и потому я отрицательно покачал головой. — Я останусь. Мы с Мионой сегодня в очередной раз поссорились, а в Нору возвращаться неохота. Сам знаешь мою маму. Всё сказанное мной, безусловно, было правдой: мы с Гермионой в последнее время снова стали недопустимо часто ссориться, ибо я не желал возвращаться в Хогвартс на восьмой год обучения, а она считала, что образование необходимо получить в полном объёме и пыталась убедить в этом меня. Гарри же, судя по всему, вопросом образования вообще не заморачивался, собираясь сгнить заживо, ибо в последний раз он покидал свой дом месяц назад, когда хоронили погибших у Хогвартса героев. — Оставайся, — равнодушно пожал плечами он, пропуская меня вглубь дома и доставая почти полную бутылку огневиски из кармана огромных джинсов, явно когда-то принадлежащих его кузену. — Будешь? Отказаться? И потерять шанс всё узнать, узнать, наконец, гребанную причину, побудившую моего лучшего друга, неравнодушного к славе, и тянущегося за теплом, стать отшельником сразу после победы? Ни за что! Да и мне самому выпить не помешает, после той трёпки нервов, которую мне устроила моя умная девушка, запрещающая мне искать постоянную работу. — Буду. Только пожевать бы ещё чего. Получилось почти жалобно. Гарри слабо и снисходительно улыбнулся моему голодному виду и позвал меня на кухню, где большой стол был буквально завален продуктами и сладостями, находящимися под чарами сохранности и консервации. Я удивился такому изобилию, а он насмешливо-горько фыркнул и опустился на табурет, разливая нам огневиски по кружкам. — Ты поосторожнее только — здесь половина продуктов с амортенцией. Амортенция от поклонниц. Вытащив из общей небрежной кучи мясной пирог, я нарезал его и взял кружку с огневиски, думая о том, чего же я ещё не знаю о своём лучшем друге, с которым проучился, дружа семь долгих лет, пройдя вместе через тьму опасностей. Амортенция ведь не действует только на любящих, а отсюда следует вывод, что-либо Гарри совсем не ест вот уже прорву времени, либо всё-таки любит. И оплакивает свою любовь, заперевшись в фамильном склепе Блэков? Выходит, что так. Но кого же он в таком случае потерял? — Гарри? — Давай за мир для героев, погибших на войне, — предложил он, и мы молча выпили, а потом зажевали вкуснейшим нежным пирогом, совершенно не боясь любовного напитка. Было просто невероятно горько, но как-то почти привычно, ибо я давно уже похоронил в себе надежду на взаимность. И всё-таки, кого же он потерял в тот самый проклятый неблагими день, когда сам чуть не умер? Друг, молча хмурясь, разлил по кружкам огненную высокоградусную воду, и мы выпили ещё. В голове с непривычки зашумело, а тело сделалось расслабленным, вялым и непослушным. Гермиона меня завтра точно убьёт. Если не сама, так с помощью моей матери. Я расхохотался и высказал эту мысль Гарри, но он лишь лениво отмахнулся и великодушно разрешил мне всё валить на него. — В таком случае она убьёт и тебя, — со смешком произнёс я, принимая полную кружку из его рук. Он на это пожал плечами, сделал глоток и мрачно сказал, глядя мне прямо в глаза равнодушным, если не сказать бездушным взглядом, от которого меня пробрало до мурашек. Это точно мой друг? Гарри, которого я знал, не смотрел ТАК даже тогда, когда ему было плохо. — Пусть. Мне теперь уже ничего не страшно. Всё равно его больше нет. Его нет? Его? Это слово ударило кнутом по моим оголённым нервам, заставив испытать огромную боль, чёртову бешеную ревность и ненависть к таинственному сдохшему «ему». Я любил своего лучшего друга вот уже три года, уговаривая себя, что это неправильно, поскольку знал, что магический мир резко негативно относится к гомосексуальным наклонностям. Наш мир не толерантный, патриархальный и скрытный, ибо главной его ценностью являются наследники и сохранение тайны, пусть даже у нас и бывают браки между мужчинами. Одно другому не мешает, и гомосексуалистов считают людьми второго сорта. Да и Гарри не гей и точно плюнет мне в рожу на мои поползновении в отношении его. Я уже почти смирился со всем этим, а теперь мне вдруг пришлось узнать, что друг, по меньшей мере, бисексуален и в его жизни был таинственный «он», которого мне отчаянно захотелось удавить голыми руками. — Его? О ком ты говоришь? — О собственном супруге. Скажи мне, Рон, как в магическом мире относятся к однополым парам? — А ОН тебе не говорил? — дёрнул щекой и вцепился в кружку с огневиски, словно в спасательный круг, пытаясь взять себя в руки и не наделать ненужных никому глупостей. Почему всё обязано быть так, а не иначе? Почему?! — Он говорил, что маги не приемлют такой вид отношений от слова совсем и считают гомосексуалистов больными людьми. А браки между людьми одного пола практикуются, как временная выгодная сделка. — Он был прав. Он мёртв? Это было почти подло, но мне хотелось сделать больно другу, отомстить за то, что он своими признаниями причинил боль мне и вывести его на откровенность, заставить выплеснуться на меня. Я же чёртов эгоист и не могу спокойно смотреть на то, как хоронит себя любимый человек, а так, глядишь, и он сможет найти в себе силы жить. Любимый… Как бы я хотел избавиться от своей дементоровой любви, подтачивающей изнутри, исподволь мои далеко не бесконечные силы! Прикрыв глаза, я спросил сам себя, кто же мог оказаться супругом Гарри в то страшное время, когда смерть угрожала нам всем в любое мгновение, да ещё так, что об этом не узнали ни я, ни Миона. Вывод напрашивался только один — Снейп. Он тёмный, умный и достаточно сильный маг, ему, как своему шпиону в стане врага, доверял Дамблдор, он был на нашей стороне и в достаточной мере предан идеям света и Гарри, чтобы передать своей смертью защиту супругу. Снейп… Друг ненавидел его яростно до его последнего вздоха, до тех самых просмотренных воспоминаний, открывших истинную суть главного слизеринского змея, после которых Гарри и пошёл на смерть. Какое счастье, что Снейп сдох! И защитил Гарри от смерти. — Да, Рон, он мёртв. Он так и не узнал, что я любил его, хоть и пытался рядить свою любовь в одежды ненависти, пытался бороться с ней. Я сильно виноват перед ним, не желая видеть в нём хоть что-то хорошее и планомерно закрывая глаза на его человечность, я был предвзят. Ты не представляешь себе, каким говнюком я был по отношению к нему, а ведь он просто играл свою роль, играл настолько хорошо, что верили ему абсолютно все, не желая видеть в нём человека, просто человека, Рон. Я даже в Дамблдоре усомнился — будь он проклят старый интриган! — думал тогда, что Северус обманул директора, зачем-то вынудив согласиться его на наш брак. Сейчас бы я многое отдал за возможность попросить у него прощения, за то, чтобы знать, что он простил мне мою глупость, но, увы, слишком поздно. Поздно для моей любви, для жизни, для нас. Я такой дурак, такой дурак. Он был прав… Я поднёс трясущимися руками к губам кружку с огневиски и залпом выпил, желая немедленно забыть всё, что сегодня узнал о герое магической Британии. Больно, пусто и, внезапно, холодно, что почти нелепо, ибо за окном июль месяц и солнце жарит так, что плавится асфальт. — Это ведь Снейп, верно? Знаешь Гарри, а я рад, что он сдох и не отравляет больше ничьё существованием своим вечно недовольным, кислым видом и мелочными придирками. Этот тип совершенно не умел жить и любить. Он даже себя не любил, что уж там говорить об окружающих его людях. Идеальная жертва. В меня полетела ополовиненная нами бутылка, запущенная нетвёрдой рукой друга, ударила в плечо, заставив меня вскрикнуть от боли физической, заткнуться и прийти в ярость. Я вскочил с табурета, схватил Гарри за грудки и зарядил ему со всей дури кулаком в нос. А потом сам получил от него в челюсть и под дых. — Ненавижу! Как ты смеешь так говорить о Северусе? Да он был лучшим человеком в мире и умер чтобы жили такие как ты! Тварь неблагодарная! Убирайся прочь из моего дома! — И уберусь! Вот прямо сейчас уберусь. Но всё равно, твой Северус — больной на всю голову ублюдок! И ты тоже больной ублюдок, не желающий замечать очевидное! Пойми ты, пьянь опустившаяся, что если ты сдохнешь, как последний трус, испугавшийся жизни — всё окажется зря! И смерть твоей летучей мыши в том числе! Гарри вдруг резко успокоился, словно это не он недавно был готов меня убить, стряхнул мои руки со своего ворота, не делая больше попыток меня ударить, сердито посмотрел на меня и заявил: — Не смей называть меня трусом. Я не трус, слышишь меня, и я не боюсь жить. Уходи, Рон. — Да пошёл ты! Я развернулся и направился к выходу из дома, чувствуя себя пьяным, побитым и опустошённым. Зверски болели ударенная рука, челюсть и разбитое сердце и хотелось взвыть оборотнем на луну, жалуясь ей на свою жизнь. Почему мне так не везёт-то, а? Перед глазами встала Гермиона, и принял решение поговорить с ней и расстаться, что, по сути, давно надо было сделать. Я не могу вести себя по отношению к такой замечательной девушке, словно распоследняя тварь, обманывать её, говоря, что люблю и тем самым портить жизни нам обоим. Она не заслуживает этого. Вот только поговорить с ней мне надо на трезвую голову, понимал я. Выпил я, слава силам, недостаточно, чтобы совершать непоправимые глупости немедленно и искать Гермиону сейчас, чтобы с ней объясниться. Вздохнув, я остановился посреди площади, обернулся на невидимый для магглов особняк, где остался мой, теперь, наверное, уже в прошлом, лучший друг, посмотрел на тёмные окна и крутнулся на месте, аппарируя в Нору. Мне было слишком плохо, чтобы искать другое место для ночёвки.