Лед, согревающий пламя

Танец. Что такое танец? Безудержный вихрь эмоций, неумолимо метающийся из стороны в сторону. Это торнадо, торнадо чувств. Ты танцуешь, приковываешь к себе всеобщее внимание, отнимаешь у людей их реальные чувства и даришь свои собственные. Словно великий властелин, ты можешь заставить всех восхищаться тобой, тебя боготворить, любить, ценить и уважать, лишь бы ты продолжал танцевать, продолжал радовать и ласкать взгляды, дарить незабываемую палитру эмоций и забирать на какое-то время все беды и проблемы, делая их такими маленькими, незначительными. Главное просто уметь чувствовать самому. Иначе ничего не получится. Это абсолютно точно. Хосок танцует давно, танцует столько, сколько себя помнит, с самого раннего детства. Кажется порой, что танцевать он научился даже раньше, чем ходить. С самым первым вздохом он впитал в себя это великое искусство, и с того момента благодарил судьбу за этот чудесный подарок. Для него танец — это жизнь. Он может проживать сотни жизней за один день, нужно только менять музыку и движения. Небольшой, но визуально просторный танцевальный зал стал для него родным домом. Здесь он ел, пил, спал, учился, разве что не принимал ванну, коей тут не было, однако если бы была, Хосок и мылся бы в этом самом помещении. Огромные окна, пропускающие нежный солнечный свет, хореографические станки, уже исцарапанные и старые, но такие родные и удобные, пианино в самом углу… Вот, пожалуй, и все, что нужно для прекрасной жизни. Музыка и танец. Движение — жизнь. Остановка — смерть. Но, знаете, как бывает, что для одного — мед, для другого — деготь. Есть люди, видящие прекрасное и в другом. Например, искусство. Что такое искусство? Что такое рисование? Перенос в иную реальность. Художник может то, чего не может никто другой. Он может создать свой мир, заставить всех существующих в этом мире жить по своим правилам. Может подарить людям возможность оказаться в иной Вселенной, может воздействовать на их сознание, словно ждущее того, чтобы оказаться затуманенным. Белый лист никогда не остается просто белым листом. Кто-то его пачкает, кто-то просто комкает, кто-то рвет, кто-то, сидя в каком-нибудь офисе и размышляя о том, когда же в жизни он свернул не туда, куда следует, выводит синей шариковой ручкой затейливые узоры-каракули, а кто-то… Кто-то создает шедевры. Кто-то живет тем, что может посещать иные реальности, иные миры. Тем, что спустя часы или даже дни упорных стараний, можно кого-то увековечить, подарить кому-то вечную, да, молчаливую и лишенную движения, но вечную жизнь. Юнги тоже рисует давно. В малолетнем возрасте взяв в маленькую, тогда еще слабую ручку карандаш, он больше не смог его отпустить. Отпустишь — тут же умрешь. А будешь держать — станешь Богом. Вот только не одной, а сотен и тысяч Вселенных. Нарисуй картину — будешь ее властителем. Впрочем, не только ее одной. Нарисуешь так, что люди не смогут оторвать взгляд — и они тоже твои рабы. Мир красок и графита — вот тот мир, в котором Юнги хотел жить. И жил. Пот ручьями скатывается с уставшего тела, маленькие капельки норовят залезть в глаза и лишить зрения, а ноги сами двигаются, не слушая владельца, который, впрочем, сам виноват: нужно внятнее и желаннее отдавать приказы. Музыка кончилась, и Хосок, обессиленный и удовлетворенный, лег на прохладный пол, мокрой спиной касаясь паркета.  — Не стоило так напрягаться. Слышится тяжелый вздох, после которого идет легкий смешок. Хосок, отдышавшись и встав с пола, направился к скамейке, на которой сидел его «личный» критик.  — Невозможно достичь идеала без каких-либо усилий.  — Трудись, кто не дает, просто не надо перетруждаться.  — Могу сказать тебе тоже самое.  — Я так не делаю.  — Хорошо, тогда не сиди перед холстом всю ночь в размышлениях, как бы правильнее кисточкой тыкнуть.  — Что за чушь? Одно дело — твои танцы, которые не позволяют по-человечески расслабиться, и другое — искусство.  — Танец — не искусство?  — Искусство тихое для чужих и громкое для своих. Твой танец оглушительно громок для всех. Мои картины не кричат, чтобы их увидели. Свой мир они открывают только перед тем, кто подойдет и хорошенько прислушается к их голосу, вдумается в его слова и позволит себе понять его.  — Мой танец просто не скромен и милосерден по отношению к тем, кто еще его не познал. Он хочет донести что-то важное для всех. Помочь тем, кто еще просто не осознал, как он прекрасен. Юнги, подняв голову и немного наклонив ее вправо, впился взглядом в глаза Хосока, присевшего рядом с ним, на маленькую скамейку. Темно-карие, похожие на очень сладкий и нежный шоколад, они твердо глядели на Мина. Не позволяй себе в нем тонуть!  — Начинается обед. Мне идти одному? — тема виртуозно переведена.  — Можешь подождать меня, если хочешь. Я схожу принять душ и буду свободен через пятнадцать-двадцать минут.  — Ну ладно, посижу тут. Мне как раз нужно было дочитать книгу.  — Что на этот раз? Очередная отсебятина какого-нибудь небезызвестного, но совершенно ничего не смыслящего в жизни автора?  — Используешь в речи красивые слова, а про смысл забыл совершенно, — огрызнулся Юнги, недовольно поглядывая на Хосока и доставая из рюкзака книгу. — Это очень красивое и, что главное, поучительное произведение.  — «Гордость и предубеждение», серьезно? Я смотрел как-то один китайский фильм… «Мистер Гордость и Миссис предубеждение», оно?  — Этот твой отброс азиатского кинематографа ни в какое сравнение не идет с книгой Джейн Остен.  — Отброс? Да это же прекрасная комедия!  — Какой смысл в этой комедии?  — Рассмешить, думаю, логично.  — Иди уже в душ и не донимай меня своими глупыми речами.  — Кто бы говорил!  — Иди. Юнги, тяжело вздохнув и усевшись поудобнее, открыл драгоценную книгу и осторожно, стараясь не помять ни листочка, принялся за чтение. Когда читаешь, переносишься в созданный автором мир, чувствуешь переживания героев, оказываешься на их месте. Хосок всегда говорил: «Мне в жизни и своих проблем хватает, буду я еще над чужими думать!» Глупый, глупый парень, — всегда отмечал про себя Юнги, беззлобно, будто просто констатируя факт. — Как же ты разберешься в основах морали без этих «чужих проблем»? Глаза бегают по строчкам, готовое запоминать и переживать новую историю сознание наслаждается чудесно построенными предложениями, словно сладкие конфетки пробует длинные, красивые словечки, складывающиеся в разнообразные эпитеты, метафоры, литоты и гиперболы. Юнги любил помечтать. Обычно, прочитав пару-тройку глав, он откладывал книгу, спокойно садился и размышлял. Обо всем на свете. Он даже и не знал, почему чтение мотивирует его философствовать. Казалось бы, просто несколько предложений, собранных в кучку, называемую текстом. Ничего необычного. Возможно, — соглашался Юнги. — Возможно, нет ничего необычного в этих книгах. Но я действительно что-то в них вижу, что-то, что доступно только самым внимательным и умным читателям, что-то, что способно рассказать о мире, поведать о том, как же все-таки стоит жить, чтобы быть счастливым. Мин читал много. Хосок же не читал совсем. Юнги было даже, можно сказать, обидно: этот глупый парень, помешанный на танцах, спорте и движении, никогда не почувствует, например, того, что чувствовала бедная Козетта из великого произведения Виктора Гюго «Отверженные», когда потеряла своего отца. Не поймет, как важно ценить близких, ведь они могут однажды уйти и не вернуться. И таких примеров еще сотни. Ровно столько, сколько книг за свою жизнь прочел Юнги.  — Эй, ты что, под гипнозом? Хосок стоял около Мина, размахивая руками.  — А? Что? Снова увлекся, зачитался, замечтался, забылся и выпал из этого бренного мирка.  — Я уже закончил, говорю, можем идти на обед.  — Да, идем.  — Пора прекращать витать в облаках и мечтать, Юнги, — широкая улыбка Чона врезается в память парня.  — Пора прекращать думать, что это плохо, Хосок.  — Чем займешься после обеда? — поинтересовался Юнги, лениво жевавший лапшу, только что купленную в университетской столовой.  — Еще не думал. А ты?  — Я… Пойду в мастерскую. А потом в аудиторию, хочу закончить картину.  — Когда же ты наконец меня сводишь туда? Я считал и буду считать, что танцы гораздо лучше этого твоего рисования, но все равно я хочу посмотреть на твои работы.  — А когда же ты тогда покажешь мне, как танцуешь? Сколько мы уже знакомы? Три месяца? А я тоже еще не видел. Парни действительно познакомились примерно три месяца назад. Самым глупым образом, каким только было можно. « — Вот черт, простите, я не специально, честно!  — Может быть встанете с моего…  — О, да, конечно, извините!  — Спасибо.» Юнги даже сейчас не может понять, как Хосок, такой спортивный, пластичный, мог вообще просто идти по ровному полу университетского коридора, запнуться о собственную ногу и упасть на Мина, да еще и при этом выбить у него из рук стаканчик с красной от гуаши водой, который мгновенно заляпал самого Юнги и Хосока, восседавшего, извините, на его достоинстве. « — А как вас зовут? Быть может, встретимся еще!  — Зовут меня Юнги, а вот встретимся… Да не дай Бог!  — Очень приятно, Хосок.  — И вам до нескорой встречи.  — Ну подождите… Можно же на ты?  — Нельзя.  — Хорошо. Куда идешь?  — Отмываться.  — Я с тобой, я тоже испачкался.  — В одну душевую кабинку со мной залезешь?  — Да нет, почему сразу…  — Вот и иди куда-нибудь еще, а я направляюсь в душ.  — Но мне тоже надо в душ, я иду с тобой.»  — Я показываю свои картины только учителю, которому не показать просто нельзя, и самым-самым близким и любимым людям, которым всецело доверяю, — сказал Юнги, отодвинув от себя пустую тарелку, которая с отвратительным звуком проехалась по столу.  — Я тоже. Танцую только для любимых. И учителя.  — Тогда почему говоришь, что твой танец милосерден? Ты ведь не показываешь его всем.  — А почему ты говоришь, что твое искусство могут услышать и понять только самые внимательные и чуткие? Ты ведь сам выбираешь, кому его показать, а кому нет.  — Я не говорил именно про мое искусство.  — Я не говорил именно про мой танец. Снова молчание. Вовсе не неловкое, просто спор в очередной раз зашел в тупик. Юнги, снова позволив себе посмотреть в теплые шоколадные глаза, поспешил отвести взгляд, чтобы не возжелать чего-то, чего не стоило.  — Ты закончил с едой? Тарелка уже пуста.  — Хочу только допить кофе. Но идем, я допью по дороге.  — Давай еще посидим.  — Почему?  — Ну… Просто.  — Юнги, я знал, что ты ленивый, но не настолько же. Вставай, первый же спросил, поел ли я. Мин нехотя поднялся со своего места, бросая раздраженный взгляд на Хосока, который, улыбаясь, поднес к губам маленький стаканчик кофе и сделал глоток, а потом прикрыл глаза, наслаждаясь прекрасным вкусом. Восхитительно. Если и было у парней хоть что-то общее во вкусах, то это, пожалуй, любовь к капучино.  — Хочешь? Хосок дружелюбно протянул свой стаканчик Юнги.  — Нет, спасибо, — покачал головой тот. — Лучше одолжи мне жвачку.  — У меня нет.  — Ну да, чего это я… Чтобы у тебя хоть раз в жизни оказалось хоть что-то, в чем я нуждаюсь… Тогда я, наверное, затанцую.  — Ловлю на слове. Закатив глаза, Мин потянулся к своему рюкзаку и, хорошенько пошарив в нем, все же вытащил откуда-то из дальнего кармана желанную пачку мятных жевательных резинок.  — Даже не предлагаю.  — Правильно делаешь. Хотя… Ради приличия мог бы и предложить, быть может, я захочу.  — А ты думаешь, я дам?  — Мне? — хитро заглядывает в глаза Мина Хосок. — Да. Юнги в глубине души знал, что он догадался. О том, что далеко ему не безразличен. Юнги никогда не говорил Хосоку о своих чувствах, которые, как казалось Мину, были еще такими молодыми, непроверенными. Однако, нельзя было не признать, что одновременно с этим сильными. Для Юнги любовь к парню была… Странной. Неправильной. Запретной. «Глупости это все!» — говорил он, а сам прекрасно знал, что себя обманывает. Мин Юнги, такой принципиальный, строгий, на первый взгляд даже холодный, порой ворчливый и раздражительный, особенно близко никого к себе не подпускающий, влюбился в парня. И не в какого-то там парня, а в Хосока, в Чона Хосока, которого сложно назвать человеком: это ураган, смерч, вечно в движении, вечно смеется, вечно радуется, яркий, открытый, жизнерадостный. Полная противоположность Юнги. Угораздило же. Это даже смешно.  — Ты точно идешь рисовать?  — Я бы сказал писать, а не рисовать. И да, точно иду.  — Ну… Тогда до встречи. Увидимся вечером, в пять, как обычно?  — Да.  — До вечера.  — До вечера. Юнги, попрощавшись с Хосоком перед дверью танцевального зала, поправил черную шляпу на голове, которую, между прочим, очень сильно любил, направился на третий этаж, в мастерскую. В коридоре он был совсем один, и его шаги эхом отдавались от стен, прямо так, что казалось, будто кто-то неотступно преследует, идет след в след за тобой. Поежившись от холода и засунув руки в карманы черных джинсов, Мин, сам не зная почему, напуганный этой атмосферой, поспешил поскорее по лестнице подняться на этаж вверх. Забрав в мастерской свой отремонтированный мольберт, который он сломал накануне, Юнги прошел в аудиторию. Здесь пахло кофе, мятой и красками. Последний запах был самым сильным и самым приятным. А аромат кофе и мяты Мин сам, должно быть, принес в помещение, ведь он только что вернулся из столовой, где возле него крутился Хосок со своим стаканом бодрящего напитка. Там же он и засунул в рот мятную жвачку. Поставив свой любимый, испачканный красками и потрепанный, но такой удобный и родной мольберт, Юнги достал из рюкзака краски, кисти, палитру, сходил к пустовавшему на данный момент учительскому столу, на котором лежала его незаконченная работа, забрал холст и, закрепив его прямо перед собой, сел на стул, закатал рукава свитера, который не хотелось бы испачкать, а потом принялся за работу. Маслом он рисовал не так часто, это была его третья картина. Первые две вышли не очень удачными, Юнги это прекрасно видел, несмотря на то, что учитель убеждал парня в обратном и даже порывался отправить работы на выставку, однако Мин не позволил. «Я не хочу просто хорошие работы, я хочу идеальные.» Сейчас же то, что он видел на своем холсте, ему нравилось. Аккуратные мазки, нежные, плавные линии, тонкие и толстые, прямые и кривые. Вот тут он прошелся твердой, жесткой кистью, а здесь использовал совсем маленькую и мягкую. Пора бы уже начать, не любоваться сюда пришел. Выдавив на палитру из маленького тюбика краску шоколадного коричневого цвета, Юнги снова вспомнил о прекрасных карих глазах. Нельзя. Неправильно. Почему неправильно? Нет ответа. Перезвоните позже. А когда позже? Когда-нибудь. Так ведь можно и опоздать. Когда Мин рисовал, он словно медитировал, расслаблялся, вдыхал полной грудью и радовался тому, что живет. Он совершенно не мог объяснить, почему искусство имеет такую власть над ним. Да, да, именно власть. Юнги, похожий на наркомана, не мог провести день, не нарисовав что-то: будь то набросок, который, скорее всего, ему даже не понадобится, или же, наоборот, настоящая картина на большом холсте. Что угодно, лишь бы рисовать. Один мазок, один штрих — вдох. Не будешь дышать — погибнешь. Сейчас Юнги дышал.  — Ты закончил?  — Да, все успел. А ты?  — Тоже. Парни встретились на первом этаже около раздевалки ровно в пять, как и договаривались. Они каждый вторник и четверг встречаются здесь в это время, потому что по этим дням заканчивают свои дела именно тогда.  — Так холодно, — сказал Юнги, открывая дверь и выходя на улицу. — Вот они, прекрасные, но ледяные зимние деньки.  — Замерз? Мин нехотя закивал. Хосок, смешно надув губы и кинув задумчивый взгляд на Юнги, снял со своей шеи шарф и обмотал им Мина, который на ощупь был действительно ледяным.  — Не нужно.  — Надо говорить не не нужно, а спасибо. Давай начинай учиться хорошим манерам.  — Очень смешно.  — Спасибо.  — Боже… Юнги было неловко. Шарф так приятно пах Хосоком, еще хранил тепло его тела. Чон действительно знал о том, что нравится Мину, но почему-то ничего не предпринимал. Он даже дразнил его, как, например, сейчас: он дал ему свой шарф, прекрасно зная, что Юнги будет очень приятно и больно одновременно. Хосок делал это не специально. Он и сам, собственно, не знал, зачем делает это. Просто берет и делает, на этом все. И так происходило довольно часто. « — Юнги, читаешь?  — Да.  — А что?  — Прочитай на обложке.  — Какая бука! А знаешь, что бывает с такими вредными и злыми, как ты?  — Не ведаю.  — Их нужно заобнимать до смерти! Хосок набросился на Мина, сжал его в объятиях и, своей теплой щекой прижавшись к его, такой холодной, одной рукой зарылся в светлые волосы. Юнги, которому было, с одной стороны, адски приятно от того, что обнимает не кто-то, а именно Чон, с другой стороны испытывал ужасную боль: вот он, Хосок, живой, теплый, но такой далекий и недоступный.»  — Пойдешь домой?  — Ну да. Много работы. Этот учебный год уже близится к концу, впереди последний семестр, мне надо закончить кое с чем.  — Снова рисовать будешь… Представить не могу, как ты остаешься таким худым при подобном образе жизни.  — Это ты сейчас снова спор хочешь начать?  — Да ничего я не хочу начинать, просто интересно, как так происходит.  — Я двигаюсь достаточно, да и ем не очень много. Думаю, тебе стоит попробовать, не все же прыгать по несколько часов, а потом, словно голодный волк, объедать университетскую столовую.  — Что? Это я-то объедаю?  — Ну, не я же заказываю чуть ли не тройные порции, — Юнги закатил глаза и еще сильнее укутался в шарф. Отчего-то знобило.  — А вот ты поработай так, как я, и сразу как миленький закажешь!  — То есть я не работаю?  — Ну, не так активно. Что сложного в рисовании?  — А что сложного в танце?  — Сможешь станцевать то, что танцую я?  — Сможешь нарисовать то, что рисую я? Снова тупик.  — Думаю, нам надо сменить тему, — сказал Юнги, тяжело вздыхая.  — Действительно. Что делаешь на выходных?  — То же, что и всегда.  — Не надоедает?  — Нет.  — Может, выберемся куда-нибудь вместе?  — Зачем?  — Ну… Просто погуляем вдвоем.  — Зачем?  — Ну что ты заладил? Просто так. Мин снова тяжело вздохнул, кидая на Хосока раздраженный взгляд, в котором была зашифрована нечитаемая просьба остановиться.  — Слушай… Хосок, давай остановимся на том, что мы иногда проводим время вместе в университете и иногда вместе ходим домой, просто так, от скуки. Я не хочу сближаться.  — Почему?  — Ты… Ты знаешь.  — Что такого в том, что я тебе нравлюсь?  — Ты не видишь проблемы?  — Нет. Будь добр, объясни.  — Хосок, я признаю, что далеко не реалист, но сейчас я смотрю на вещи реально, и ты, пожалуйста, тоже так на них посмотри. Если ты не понимаешь, то хорошо, я тебе объясню: мне неприятно.  — Неприятно?  — Это сложно объяснить… Ты… Хосок, ты парень.  — И что?  — И что? И что?  — Да, и что?  — Эта любовь, если не брать в счет того, что не взаимная, так еще и… Она неправильная. Я боюсь, что либо ты влюбишься в меня и захочешь продолжить, а я буду не в силах отказать, либо же я сам влюблюсь настолько сильно, что не смогу потом отказаться, что буду тобой дышать.  — Это смешно.  — Смешно?  — Очень. Ты читаешь столько книжек, а так ничему и не научился. Юнги просто молчал, слушая Чона.  — Не понял, что неважно, какая любовь и кто любит. Любовь — это любовь, она не может быть неправильной, это невозможно. А те, кто так говорят, они… Просто ничего не смыслящие глупцы.  — К чему все это? Даже если ты и прав, нет взаимности, никакой, поэтому и продолжения нет. Я не хочу это продолжать. Давай, пожалуйста, общаться как раньше.  — Ты не можешь быть уверен, я сам не уверен.  — В чем? Легкая дрожь по телу, страх услышать то, что слышать совсем не надо.  — В том, что она не взаимная. Юнги замедлил шаг, почти остановился, снял с шеи шарф и жалобным голосом попросил:  — Не надо. Перестань, прошу.  — Юнги…  — Я… Дальше я дойду сам. Не провожай. Иди к себе. До встречи. Мин ускорился сразу после того, как шарф оказался в руках Хосока. Он чуть ли не бежал, стараясь как можно скорее оставить растерянного парня позади, а еще лучше — и весь их разговор, все эти чувства, все это оставить там, в прошлом. Зачем он делает это? Зачем растит в себе любовь ко мне? Я не хочу. Это неправильно. Все неправильно. Неправильно то, что только рядом с этим глупым парнем, помешанным на глупых танцах, я становлюсь сам не свой, не такой, каким являюсь. Зачем так случилось? Не хочу! Принципиального Юнги пытается сбить с дороги сам Юнги. Нужна ли еще какая-то комедия? А желающего уйти с настоящего пути Хосока возвращает на этот «верный» путь сам Хосок. Он, в растерянности стоя на дороге и глядя вслед быстро исчезающему из поля зрения Юнги, сжимал в руках теплый шарф. В голове столько мыслей. Мина хотелось полюбить даже хотя бы для того, чтобы доказать ему, что он ошибается. Хосок всегда так делал: пытался доказать, что Юнги неправ, и неважно, в каком вопросе. Глупое соревнование, в котором никак не удавалось выиграть. А сейчас появился шанс.