Зона номер шесть

Чертов оптимист!.. Незуми хочется сжать кулаки, когда он обводит взглядом прозрачно-холодных глаз комнату с общарпанными каменными стенами, картонными коробками и книжными шкафами. Аккуратная полоска бумаги с призывом о помощи жжет руку, хочется смять ее в маленький, бесконечно маленький твердый шуршащий шарик, хочется потерять его в пыльном углу так, чтобы потом не найти — словно ничего и не было. Словно и не появлялась эта ощутимая, будто шершавая ткань в пальцах, угроза того, что у него отнимут Шиона. Потому что стоит тому лишь узнать обо всем, и он тут же ринется в Номер Шесть, очертя голову, выскользнет призрачно-легким пепельного цвета дымом из рук, словно и не было его никогда, словно он едко не опалял своей нестерпимостью ему легкие и то, чем тот дышал — мечту разрушить эту чертову клетку, желание с хрустом раздавить паразита, провернув каблук, безжалостно и хладнокровно сминая жалкую тварь под своей стальной волей. С этого глупца станется отдать свою кровь — и как он дурак не понимает, что это его кровь? Ее нельзя смешивать с чужой так же, как нельзя смешать черное и белое, чтобы потом, по его мыслям, этой густой серой краской рисовать новую дорогу, третью. Для Незуми мир монохромен: белое-черное, правда-ложь, ноль-единица — как этот глупый гений не может этого уразуметь? Пусть хоть на уровне компьютерной логики, но он должен, черт возьми понять, что все два варианта. Есть сигнал — нет сигнала. Сейчас сигнал есть, пусть Шиона в данный момент и нет рядом. Зато вот кусочки памяти о нем, маленькая мозаика из его вещей, на которой, даже собрав воедино, нельзя увидеть целую картинку, потому что все фрагменты должны быть связаны мальчишескими глупостями между собой, вот она, разбросана по комнате. Вот посуда — они так и не закончили есть, вот книги, которые тот читает этим маленьким оборванцам, будто может позволить себе эту благотворительность, вот плащ, который он оставил. Коричневый. Цветной. Как и сам Шион, тот сам весь какой-то густо-ореховый, теплый, он четыре года назад даже внешне был таков, он во многом обычен и изнежен — изнежен в том, что позволяет себе не выживать, а жить. Черт возьми, из-за него эта никакая комната с сыроватым воздухом стала теплее, желтовато-охристой, беспорядочной. Жилой комнатой, черт возьми, а не затхлой каморкой с маленькой библиотекой, в которую сам он раньше приходил лишь ночевать и читать вслух. Для пустоты. Теперь у него есть зритель, и он не может без этого восторга в чужих... нет, в глазах Шиона — потому что чужие глаза на него смотрели всегда. Бумажка в ладони становится слегка влажной и кожа начинает от этого неприятно чесаться. Пора что-то делать. Кажется, придется перестать перебирать такие правильные черно-белые клавиши стоящего в углу фортепиано, придется начать добавлять новые цвета. В конце концов, если в черный добавить много-много белого, то получится почти серебрянный. Как его волосы.