Не отрекаются, любя

Раскаленное солнце медленно опускалось за горизонт. Воздух дрожал жарким июльским маревом, казалось, даже дома плавились в этом непереносимом зное. Духота стояла страшная, воздух царапал гортань, проваливаясь сухими комьями в легкие, так, что даже дышать хотелось через раз. Ичиго лежал на кровати в своей комнате и страдал от жары. Не помогало ничего: ни кондиционер, ни вентилятор, ни холодная вода, которая нагревалась в стакане практически моментально. Ичиго страдал от жары и от осознания того, что это последний день здесь, дома. Завтра он уезжает в Токио, учиться в медицинском университете, жить в общежитии с каким-нибудь прибабахнутым соседом, в общем, вести, «нормальную» человеческую жизнь, а не скакать по трем измерениям, спасать мир от очередного сдвинутого гения и прочее, прочее… Ближе к вечеру, когда жара немного спала, он добрел до магазинчика Урахары, на «прощальный банкет» в составе своих близких и не очень друзей. Ренджи напоследок хлопнул своей могучей пятерней по плечу и обещал навещать по мере своих возможностей. Рукия весь вечер натянуто улыбалась и очень старалась не выглядеть расстроенной. Исида не слишком расстраивался, поскольку он тоже поступил в Токийский университет. Орихиме из всех сил сдерживала водопады слез и кроме «Куросаки-кун» мало что могла выговорить. Чад молчал как всегда, хотя за его молчанием скрывалось гораздо больше, чем миллион слов. Йороучи-сама как обычно ела за пятерых, пила за десятерых и двусмысленно шутила, вгоняя Ичиго в краску. А Урахара… Урахара все так же обмахивался веером и мерзко подхихикивал. Что сказать, вечер удался. Ичиго был бы доволен, он был бы рад, и даже счастлив, если бы не одно НО, которое не давало ему покоя уже два месяца. Вспоминать о нем не хотелось, потому что оно было вызывающе непонятным и даже пугающим. Ненавижу эту жару, — с раздражением подумал Ичиго и уставился в окно на неподвижный лунный серп. Последний день июля, последний день дома, последний день, когда он еще мог надеяться… На что?

***

Прошло не так много времени после победы над арранкарами, Айзен был запечатан, Сейретей подсчитывал потери и зализывал раны, Маюри в своей истерично-маниакальной манере шастал между Обществом душ и Уэко-Мундо, сгребая все, что могло представить хоть какой-нибудь интерес для его исследований. На грунте воцарились мир и спокойствие. В одну тихую и прекрасную весеннюю ночь Ичиго внезапно проснулся с ощущением неотвратимо надвигающейся лавины. То, что он потерял свою силу шинигами, не означало, что его интуиция (ну или пятая точка, тут уже трудно сказать), тоже отмерла. Немного поборовшись с этим ощущением и выпив стакан сока, ему удалось заснуть. На следующую ночь все повторилось. И снова. Ичиго начал нервничать, потом злиться, потом наступили выпускные экзамены и он списал все на волнение. Плюс к этому он нашел способ вернуть себе силу, вернее нашли его, но об этом он предпочитал не вспоминать. К концу весны он был похож на бомбу с замедленным действием, на пружину от завода, готовую сорваться в любую секунду. Поэтому когда Ичиго проснулся в очередной раз посреди ночи от того же самого ощущения, он, не задумываясь, шлепнул по груди удостоверением и помчался к источнику раздражения. — Йоу, шинигами! — осклабился во все свои тридцать два Гриммджо. И, не дав опомниться, ринулся на него в ярком блеске луны. В глазах арранкара читалось только одно: «Убить, разорвать, распотрошить, уничтожить, стереть с лица земли и всех планет вселенной. Убить… убить… убить…» Ичиго сначала вроде как просто недоуменно отбивался, но в навязанном бою кровь все—таки вскипела, реяцу полилась по всем венам и жилам, распирая тело и душу, и вот он уже сам с безумием в глазах нападает, уворачивается, уходит в шунпо, чтобы напасть неожиданно, чувствуя как его все больше затягивает в этот бесконечный кровавый круговорот, где правда только одна: «Убей или умри». «БАН-КАЙ!» — исступленно орет он. — Я думал, ты не попросишь, — насмешливо доносится в ответ. «Разорви, ПАНТЕРА!» И снова безумный вихрь движений, лязг металла, вкус крови на губах, уже неважно своей или чужой, сумасшедшие бирюзовые глаза с узкими зрачками, в которых плещется ненависть, такая знакомая и такая… родная? О, да, ему не хватало этой бешеной пляски адреналина в его крови, хождения по стальному лезвию босиком, ощущения превосходства и обреченности одновременно, как же не хватало! Ичиго не знал, даже не мог себе представить, сколько уже они кружат в этом бесконечном танце смерти. И только когда он понял, что больше уже не в силах держать Зангецу, увидел, что Гриммджо тоже еле держится в релизе. Просто опираясь на меч, он стоял и смотрел, как противник пытается собрать серо в руке, но оно было таким слабым, впрочем, как и его Гецуга в данный момент. И Гриммджо тоже это понимает. Арранкар открывает портал и сквозь зубы выплевывает: «Я еще вернусь». Ичиго в изнеможении сваливается на траву. Он выполняет свои обещания, он приходит почти каждую ночь, и все повторяется вновь. Ичиго не понимает упорства Гриммджо, его жажды сражаться именно с ним, ведь тогда он его победил, он сильнее, и Гриммджо знает об этом, но все равно приходит. Ичиго рассказал об этом только одному человеку — Ренджи, тот сразу взрывается, предлагает свою помощь, рассказать Обществу и что-то там еще, но Куросаки запрещает даже думать об этом. «Это наше с ним дело, и это его право». Ренджи выразительно приподнимает бровь, но молчит. Ничего не предпринимает только по одной причине, потому что тоже понимает, что Ичиго сильнее, потому что верит в него. Гриммджо никогда не сбегает, он уходит только тогда, когда понимает, что Куросаки тоже обессилен и не может драться в полную силу. День за днем, неделя за неделей, бесконечный марафон. Это утомляет, выматывает, иссушает Ичиго, потому что, в отличие от арранкара, он не испытывает к нему ненависти, он не хочет его убивать. Для Ичиго война закончилась победой над Айзеном, Гриммджо не враг ему, но он — враг для Гриммджо, и этого достаточно для битвы. Так продолжается месяц, в испепеляющих боях, в ненависти бирюзовых глаз, в хриплом рыке ненасытной Пантеры. И вдруг все кончается. Последний бой Ичиго никогда не забудет. Ему уже все осточертело, он понимает, что может поставить финальную точку в любой момент, но опять же, Гриммджо не враг ему, он не хочет его убивать. Ичиго понимает, что это несусветная глупость, но он не может. Эти мысли отвлекают от боя и, словно чувствуя нерешительность шинигами, арранкар использует этот шанс. С размаху влетая задними лапами в солнечное сплетение, Гриммджо опрокидывает Ичиго и прижимает его к земле, попутно впиваясь когтями в руку, вынуждая ослабить хватку меча, хватает за лезвие Зангецу, разрезая себе руку, вырывает и отбрасывает в сторону. Ичиго смотрит на это будто со стороны: катана, жалобно лязгнув, падает в траву, Гриммджо с торжествующим блеском в ослепленных жаждой его крови глазах заносит лапу, чтобы вырвать из горла Куросаки последний предсмертный хрип и… останавливается. Жажда в глазах сменяется на удивление, что еще безумнее с точки зрения Ичиго. Арранкар медленно, словно сам не ожидая такого от себя, прочерчивает когтями кровавую полосу на шее Куросаки, а потом резко взметывается, открывает портал и запрыгивает в него, даже не оборачиваясь. Ичиго не пытается понять что это было, он не чувствует кровавых струек, стекающих за воротник, не чувствует своего тела. Он настолько ошеломлен поступком Гриммджо, что не чувствует ничего. Больше он не приходил. Это было удивительно, первую неделю Ичиго долго не мог заснуть в ожидании знакомой вспышки реяцу, потом наступило отупляющее спокойствие, осознание, что не надо никуда рваться, а можно просто поспать. Потом недоумение: неужели Гриммджо так легко отказался от такой желанной добычи? Потом злость, что он больше не видит в нем достойного противника. Чувства и эмоции сменяли друг друга с постоянством лотерейных шаров. Ичиго уже сам не понимал, чего он хочет больше, распылить эту больную на всю голову кошку до состояния атомов, или же… или же… на этом его мысль заканчивалась. Он даже начал волноваться, если это можно было так назвать. Почему-то мысли «А он вообще еще жив?» и «Куда он мог вляпаться, этот псих?» посещали его голову все чаще и чаще. В конце концов, он не выдержал и в конце июля пришел к Урахаре с просьбой открыть гарганту. Ушлый торгаш загадочно и как-то сочувственно глядел на него из-за веера и в результате выдал: — Нет, это невозможно. — Почему? — Нууууу…понимаешь ли, Куросаки-кун… Куросаки-кун понимать отказывался и пытался настоять на своем. Но требовать что-то от Урахары было не меньшим безрассудством, чем ждать улыбки от Бьякуи. — Того, что ты ищешь, там все равно нет, — донесся до него тихий голос, когда Ичиго был уже у дверей. Ичиго вздрогнул как от удара плетью. Но не обернулся, просто вышел, глядя перед собой невидящим взглядом.

***

Ичиго довольно быстро влился в студенческую жизнь. Да, он уставал, учеба доставалась нелегко, но это была какая-то приятная усталость, правильная, человеческая. В вечерние и ночные смены он подрабатывал в больнице, денег хватало и на пропитание, и на карманные расходы. Иногда он уничтожал пустых, если они были довольно близко, так, для разминки. С местными шинигами не общался, да и зачем? Раз в месяц заглядывал Ренджи, реже Рукия, рассказывали о делах в Сейретее, и в эти минуты Ичиго все-таки было приятно чувствовать себя частью того мира. Хотя бы чуть-чуть, на мгновенье вспомнить, что он не просто человек, не только человек. Первая сессия прошла довольно удачно, не смотря на хронические недосыпы из-за работы и регулярные пропуски из-за пустых. Новый год он встретил дома, в Каракуре, но практически сразу ему пришлось вернуться в Токио, на работе каникул не было. Перед началом второго семестра в гости наведался Ренджи. Как всегда в немыслимых очках, вызывающих джинсах и неизменным «ананасом» на голове. — Пошли, отметим твою сееееееееессию, — ехидно протянул он. Ну конечно, чего еще ждать от мертвого вот уже добрую сотню лет шинигами. Они завалились в какой-то бар, Ренджи взял пива и сакэ. — У меня трехдневный отгул после о-о-очень сложного задания, — пояснил он, — так что не будем терять время. Ичиго пил только пиво, от сакэ он мужественно отказался, внутренне содрогнувшись при мысли, что ему придется волочить эту тушу до дома. Где-то между третьей и четвертой стопкой сакэ Ренджи вдруг нахмурился, выпил и уставился в темное окно. Ичиго сначала хотел поинтересоваться, в чем собственно дело, но потом подумал, мало ли, ну задумался, с кем не бывает, и решил вплотную заняться своим пивом. — Знаешь, Ичиго… — начал неуверенно Ренджи, все также глядя в окно, будто сомневаясь, стоит ли продолжать, — Я его видел. — Кого? — отрешенно спросил Ичиго, занятый созерцанием пузырьков в своем бокале. Ренджи молчал. Ичиго поднял голову и уткнулся взглядом в темные, мерцающие алыми сполохами, абсолютно трезвые глаза. Во взгляде Ренджи читалось только одно: «Ты идиот, Куросаки?» Ичиго почувствовал, будто на его грудь упал весь Лас-Ночес, сердце сделало глухое «бум» и замерло.