Абстинентный синдром

Уже неделю каждое утро Чарльза Ксавье начиналось абсолютно одинаково. Если быть точнее, приблизительно неделю каждое приблизительно утро начиналось абсолютно одинаково. От этого сам Чарльз начинал ощущать себя каким-то размытым и приблизительным, отчего становилось ещё более тошно. Каждое утро в стене темного помещения прорезался прямоугольник света. После этого свет вспыхивал и в самой комнате. Всё неизменно происходило в такой последовательности, словно за пару озаренных мгновений одиночества Чарльза могло случиться что-то непоправимое. Тусклая лампа под потолком освещала низкую прямоугольную комнату, напоминавшую собой то ли гроб, то ли коробку из-под обуви. Коробку с каменными отсыревшими стенками, поросшими мхом, к одной из которых приделали грязно-серый умывальник с постоянно капающим краном и некую конструкцию, нечто среднее между унитазом и писсуаром, а в угол, образованный двумя другими, поставили жесткую кушетку с кожаными ремнями, служившей сменщицей-дурнушкой для кровати. Потом на фоне дверного проема вырисовывалась чья-либо фигура. А потом начиналось самое страшное… Хотя, самое страшное началось приблизительно неделю назад, и с тех пор не прекращалось. Просто однажды утром Чарльз проснулся не в комнате особняка с большими окнами, выходящими в сад, а в незнакомом темном помещении непонятных размеров. В первые мгновения телепату показалось, что это сон. Он несколько раз моргнул, но ничего не изменилось: перед глазами по-прежнему стоял непроглядный мрак. При попытке протереть их руками в кисти впились кожаные ремни, препятствовавшие любому движению. Такие же ремни обнаружились на предплечьях и груди. В голове Чарльза скользнула мысль, что, должно быть, подобным образом зафиксированы и его ноги, но это было лишено смыла. Да, около года назад новое изобретение Хэнка вернуло ему возможность ходить. Оно представляло собой сложное устройство, вживленное телепату в организм. Хэнк работал над ним больше года. Ещё несколько месяцев Чарльзу потребовалось на то, чтобы с помощью МакКоя и мучительных тренировок воскресить атрофировавшиеся мышечные ткани, а потом вновь научиться ходить. Зато в итоге ни одна живая душа, увидев идущего куда-либо Чарльза, не догадалась бы, что его ноги и позвоночник чем-то отличаются от тех, что изображены у схематичного человека в школьном учебнике биологии. Но у Ресусимьенто* – именно так Хэнк окрестил своё творение – был существенный недостаток: для работы прибору необходима была подпитка из энергии телепата, а энергии ему требовалось очень много: примерно в сорок раз больше, чем при обычном передвижении, согласно подсчетам гениального изобретателя. Иначе говоря, даже недлинный путь от спальни до кухни отнимал у Чарльза столько же сил, сколько дорога в милю, а сантиметровая лента пути превращалась в километровую. А тем утром сил у телепата не было совсем, будто кто-то бесцеремонно их выкачал. Внезапная усталость обрушилась на него, едва он открыл глаза, могильной плитой вдавливая в кушетку. Но в ней обнаружилась неожиданная польза: сил на панику и страх не хватило. Очищенное от вредных примесей сознание работало в разы чище и трезвее. Оно тут же предложило воспользоваться тем единственным, что не было ограничено в перемещении - телепатическими способностями. Без отточенного прикосновения пальцев к виску концентрироваться было труднее. Перед глазами поплыли разноцветные круги – абсолютный мрак комнаты заменял опущенные веки. Телепатия растеклась вокруг, с легкостью просачиваясь сквозь невидимые стены. Наконец, одна из струек потока сознания зацепила человеческий разум. Чарльз привычно нырнул в чужое сознание. Но вместо знакомого моря разноцветных воспоминаний, по которому юркими рыбками проплывали сиюминутные мысли и желания, телепат погрузился в туман, больше напоминающий сигаретный дым. Это было необычно, ненормально. Чарльз встречался с подобным лишь однажды, несколько лет назад, на одной из студенческих вечеринок, где все друг другу друзья, друзья друзей и друзья друзей в прогрессии. Какой-то парень, то ли студент другого факультета, то ли чей-то знакомый, проявлял симпатию к Рейвен, и Чарльз решил завязать с ним беседу, лишь для того, чтобы осведомиться о серьезности его намерений. Не прерывая разговора ни о чем и обо всем сразу, телепат скользнул в сознание собеседника. Всё было вроде бы обычно - не особо умные насущные мысли, не слишком скрываемые примитивные желания, но стоило Чарльзу в поисках ответа забрести чуть подальше, как он утонул в дымчатом тумане. Окутанные им мысли и воспоминания, принципы и мечты были едва различимы. Они мутнели, выцветали, терялись бесследно, как в Бермудском треугольнике. На бледно-сером фоне ярко-алым пауком пульсировала единственная цель, разраставшаяся, набухающая, заполняющая собой весь разум, оплетая недосягаемые уголки своей сетью. Мысль была до отвращения проста: парень был наркоманом, нуждавшимся в новой дозе. То ли от мерзкого ужаса, то ли от непривычного тумана, у телепата закружилась голова, и у него едва хватило сил, чтобы вежливо закончить разговор. При прощальном взгляде на собеседника Чарльзу показалось, что он и сам будто посерел и стерся, как постаревшая черно-белая фотография. Этот человек утратил прошлое, и у него не было будущего – лишь настоящее, пронизанное, словно венами, лишь одной пульсирующей, как сердце, мыслью. Как сердце, каждый удар которого гонит в могилу. Но туман, окутавший незнакомый разум, был ещё гуще и непроглядней. Не виднелось ни очертания мысли, словно их не было вовсе. Гулкий, скользкий туман, за который нельзя уцепиться, чтобы что-то внушить - всё равно, что кидать камни в бездонную пещеру: сколько ни целься, никуда не попадешь. Чарльз выскользнул из чужого сознания, как выскальзывают уборщицы из гостиничного номера, который ещё вчера был чьим-то, а теперь никак не свидетельствовал о своем бывшем постояльце. Телепат продолжил поиски. Но все люди, чей разум попадал в границы действия его способностей, в ментальном плане не отличались ничем: такое же одурманено-затуманенное сознание было у каждого. В сером дыму утонула и причина происходящего, та центральная мысле-цель, что поселяется в мозгу наркоманов – если она там вообще была. Чарльзу стало тошно, мерзко и отчаянно. С опозданием проснулся страх. Засосало под ложечкой. Больше всего хотелось закрыть глаза и уснуть, а потом вновь проснуться на мягкой кровати в комнате с большими окнами в сад. Или хотя бы почувствовать человеческое присутствие, прочитать хоть одну мысль… По ощущениям, вокруг не было ни души, лишь эти странные создания, чьё сознание напоминало гриб-дождевик, взрывающийся дымным облаком от прикосновения. А может, с этими людьми всё в порядке, а проблемы у него? Вдруг он разучился читать мысли? Или они что-то сделали с его способностями? От подобных размышлений стало лишь гаже. Через равные промежутки времени где-то капала вода. Веяло сыростью и затхлостью. Чтобы не впадать в отчаяние, даже не узнав, что происходит, телепат начал решать подброшенное ему судьбой уравнение, где всё, кроме одной постоянной – его самого, было неизвестно. Всё было странно, непонятно, но этому должно было быть объяснение. И когда Чарльзу начало казаться, что он почти ухватился за конец нити клубка Ариадны, который должен был вывести его из этого путанного лабиринта и мрачного помещения, скрипнула обитая железом дверь, открываясь впервые, должно быть, пропуская здешнего Минотавра. Под потолком вспыхнула бледно-желтая лампочка. Свет ударил в глаза, ослепительно резанув по сознанию, вынуждая зажмуриться. И кто бы мог подумать, что эта слабая электрическая склянка способна на такую мощь. А может, дело было лишь в непривычке. Перед опущенными веками запрыгали разноцветные пятна неестественно ярких оттенков. Мысленно сосчитав до пяти в неловкой попытке упорядочить происходящий хаос хоть внутри собственной головы, Чарльз открыл глаза, опасаясь новой вспышки света даже меньше, чем того, что она озарит. Его взор уперся в давяще низкий мокро-серый потолок. Опустив взгляд, он увидел мрачную комнату небольших размеров, непропорционально вытянутую в длину. Грязный унитаз. Капающая раковина. Вовсе не то место, где хотелось бы просыпаться по утрам. Оставалось только радоваться, что здесь вообще удалось проснуться. Из кричаще скромного убранства комнаты выбивался стул темного дерева с красной мягкой обивкой, больше подходивший для салона какой-нибудь стареющей именитой вдовы XIX века. В своей пышной помпезности он выглядел нелепо, как разряженная барышня в трущобе. Однако, Чарльзу не удалось уделить этому красавцу того внимания, которое ему причиталось: в дверном проеме появился человек. Первое, что бросалось в глаза – его рост. Метр восемьдесят с чем-то, что на фоне вдавленного потолка смотрелся то ли величественно, то ли неуклюже. Взгляд голубых глаз впился в гигантскую фигуру, выуживая из неё всё, для чего не требовалось способностей. Темно-русые с каплей рыжести волосы, несколько длинные, убранные назад, открывающие волевой лоб, прорезанный несколькими тонкими, но глубоко въевшимися морщинами. Серо-зеленые глаза, казавшиеся холодными, словно лед, и такими же непроницаемыми. Легкая щетина по щекам и над плотносомкнутыми губами. Незнакомца можно было назвать человеком привлекательным, ничуть не покривив против истины. Казалось, стоило ему улыбнуться, хоть чуть-чуть вздернув уголки губ, и это лицо обретет своеобразное очарование обаяния, которое с легкостью растопит лед серо-зеленых глаз и холод сердец. Но почему-то Чарльз почувствовал, что этот человек не улыбался. Давно, очень давно, чтобы не сказать никогда. Тем временем незнакомец сел на стул, очевидно, приготовленный специально для него, и наконец обратил внимание на телепата. Под его сухим взглядом Чарльз ощутил всю неловкость и беззащитность своего положения, словно он – причудливый зверек на лабораторном столе пытливого исследователя. Что ж, тогда и он проведет свой опыт. Небольшое мысленное напряжение, и телепатия, чье привычное подконтрольное поведение радовало в этих непривычных и неконтролируемых условиях, скользнула на приступ. Нет, на этот раз его ждал не туман. Болото. Тянущее, обезнадеживающее и иссасывавшее болото, крывшееся в грязно-зеленых глазах, на миг поглотило, а потом выплюнуло, чуть ли с презрением впечатывая в стену. В одно мгновение – сначала липко и противно, затем оглушительно пусто, словно в трясине застряли и собственные мысли, чада сознания. Чарльз невольно зажмурился от противного ощущения, что не укрылось от цепкого взгляда мужчины. - Не стоит. Бесполезно, - сказал он неспешно, равнодушно, низким глубоким голосом, чуть покачав головой. Сквозь слова сквозил едва заметный акцент, отдававший чем-то славянским. Чарльз, уже успевший открыть глаза, словно бы пропустил обращенные к нему слова мимо ушей, как непонятные и его не касающиеся, но уложил их в сознании. Тем временем мужчина, раз уже нарушив тишину, решил взять ведение разговора на себя. – Приветствую вас, профессор. Или как к вам лучше обращаться? Меня зовут Арье. Никакой вежливости, даже напускной, в его тоне не было. Просто констатация фактов. Даже звание профессора, которым ещё несколько лет назад Чарльз так гордился, прозвучало из уст мужчины так же, как мог бы прозвучать портье или попрошайка. И никакого интереса. Просто пара лишних слов, потому, что так надо. И хоть бы намек на чувство, за которое можно было бы зацепиться, которому можно было бы что-то противопоставить. Ничего. Игра на бесчувственном уровне. - Очень приятно, - буркнул Чарльз, но вместо инея его слова отдавали перцем. Вполне удовлетворенный проскользнувшим намеком на чувство, пусть и чувство раздражения – ведь чувствовать, значит, быть слабым, Арье не сталь выдерживать мучительной паузы, выуживающую из собеседника вопросы, которые ему важней, чем спрашивающему, а взял быка за рога. - Не сомневаюсь, что вас интересует цель вашего здесь пребывания? – поинтересовался он с той же непроницаемостью, от которой отскакивали всякие попытки интерпретации его настроения и строя мыслей. – Охотно вам её открою. Мне бы хотелось поговорить. - Неужели нельзя было выбрать другое место? – натянуто спросил телепат, подавив истерически накатывающее раздражение нелепостью происходящего. - Нельзя. Иначе вы бы не стали меня слушать, - молвил Арье, чуть прищурившись – первое мимическое движение, хоть сколько-нибудь потеснившее с его лица непроницаемую маску. - Я всегда готов выслушать кого бы то ни было, - ответил Чарльз спокойно. Похоже, единственное, что можно было сделать в этом положении – оставаться верным себе. Но, затем в его голосе отдалось нетерпеливое возмущение: – И, может, вы меня развяжете? - Не подменяйте понятий, профессор. Меня не надо выслушивать, меня надо слушать, - Чарльзу казалось, что он усмехнется или надменно ухмыльнется экспромтному подобию каламбура собственного сочинения, но ничего такого не произошло. Холодно, ровно, размеренно. – Вас развяжут, но сначала придется меня послушать. - Хорошо, - ответил Чарльз безысходно. Ему, пожалуй, было даже немного интересно, что хочет от него этот человек, но отсутствие выбора не подогревало любопытство. Телепат ожидал долгого, подробного рассказа, в котором, чтобы добраться до сути, необходимо продраться через тернии отвлеченных рассуждений, её предваряющих, а на самом деле, от неё уводящих. Но этого не последовало. - Я хочу стереть с лица земли мутантов, - произнес Арье так непринужденно и спокойно, как будто речь шла о хлебных крошках на кухонном столе. – И вам придётся мне помочь. - Ни за что, - ответил телепат с давящей сдержанностью, разделяя лексические единицы, впрыскивая в каждую из них дозу бури, ярившейся внутри. «Ни» - шприц недоумения. «За» - укол негодования. "Что" – ампула отвращения. Отравляющей смеси, сосудом которой стал он сам, ещё много. Но больше не вольешь, через край хлынет. - Как вам угодно, - ответил Арье, интонационно пожимая плечами, словно официант, принимающий заказ излишне привередливого клиента и готовый мириться со всеми его причудами с ироничным пониманием. На пару мгновений он задумался, отрешенно глядя в никуда, а потом добавил: – Тогда я вынужден предоставить вам шанс познакомиться с собратьями поближе. После этих слов Арье встал, слегка дернул головой, что можно было расценить как кивок на прощание, хотя, наверно, он разминал затекшую шею, и вышел. Не успел Чарльз опомниться, как в комнате очутился угловатый бугай. Угрюмый, темноволосый, неуклюжий, с грубыми чертами лица, словно высеченным из камня небрежным скульптором, его можно было принять за потерянное Дарвином звено человеческой эволюции или её тупиковое ответвление. В его присутствии отсырелая комната казалась ещё более нелепо крошечной. Великан нацелил взор бессмысленных, подернутых туманом глаз на пленника. Каменную физиономию рассекла корявая ухмылка, обнажавшая отсутствие пары зубов. Губы Чарльза дернулись в сомневающейся ответной улыбке. Мысли в неуклюжей спешке скользнули в разные стороны. Если это такой же узник, то почему… Скудную реальность пронзила резкая, режущая боль в предплечье правой руки. Чарльз впился зубами в застывшие в нелепой улыбке губы, не чтобы не кричать – от неожиданности. Жестом фокусника бугай продемонстрировал гигантские ладони грязных волосатых рук, на пару секунд задержав их в воздухе, после чего одну опустил, а ладонь другой плавно, с усилием, стал сжимать в кулак. В мозг телепата хлынула приливная волна боли, затопив сознание кипящей кислотой, рвущей все связи с миром, кроме натянутых, словно колючей проволокой обвитых нервов, завязанных на терзаемой руке. Чарльз зажмурился, впившись ногтями в ладони, потом, силясь отвлечь внимание, вновь распахнул глаза. Перед ними прыгало ухмыляющееся лицо с пустыми, затуманенными зрачками. А потом их стеклянная поволока будто треснула, и туман расползся по комнате. Откуда-то издалека послышался характерный хруст ломающейся кости. Марево стало насыщенно-красным, сгустилось до непроглядности и растворило в себе телепата, унося из мира концентрированный боли в пустоту обморока. Пробуждение накрыло нагло, бесцеремонно. Вытолкнуло из пустоты неосязаемой в пустоту ощущаемую. Затхлая подушка под головой. Жесткая кушетка снизу. Разве что нет ремней на кистях. Судорожный миг оцепенения за мгновение до того, как суровая действительность станет ещё более жестокой. Чарльз молча ждал, пока в сломанной руке проснется боль. Но та упорно запаздывала. Реальность сосредоточилась в стуке падающих капель. Одна в двенадцать с половиной секунд. Структурирующая четкость. Спустя две минуты – или десять капель – Чарльз решился шевельнуть правой рукой. Никакой боли. Никаких ремней. Лишь чуть сыроватый, холодящий воздух вокруг. И будто крахмальная жесткость ткани пижамы, прилипшей к коже руки в том месте, откуда прежде торчала кость, а теперь, если верить осязанию, не осталось даже шрама. Опершись на левую руку, Чарльз сел. Закружилась голова. В висках задребезжала боль. Подкатила голодная дурнота, застрявшая в горле, обхватившая его висельной веревкой. Чарльз решил потратить последние силы на то, чтобы воспользоваться случайной свободой и добраться до раковины. Та сила, которая удержит наплаву, в какой бы безысходности ты не оказался, зовется гордостью. Сохранить её – значит, сохранить себя. Даже Дантов Ад не сломил Фаринаты*, хранившего гордость в душевной могиле, и пусть он не лучший пример для подражания, но поддержать подобие благополучия было необходимо. Иначе четыре мшистых стены раздавят, размолотят по частям, прикрыв изуродованную сущность гробовой крышкой низкого потолка. Босые ноги беззвучно ступили на холодный пол. Продвигаясь в абсолютной темноте, стараясь ощупью предотвратить каждый лишний, истощающий шаг, Чарльз, словно ночной вор, крался к раковине, ориентируясь на редкий стук капель. Наконец, его рука коснулась чугунного умывальника. Телепат повернул кран, потекла вода. Приятная прохлада остудила разгорячённые щеки и лоб, омыла окровавленную руку, заглушила сухость во рту привкусом хлорированной ржавчины. Подкатили рвотные позывы, но пустой желудок не оставлял им возможности для реализации. Закашлявшись, Чарльз попытался закрыть кран, но его конструкция не позволила избавиться от настойчивого стука капель в давящую тишину, разве что свести его повторение к разу в три минуты. Сбив ногой нечто, что, должно быть, являлось его тюремным рационом, и ни малость не пожалев об этом за отсутствием аппетита, Чарльз добрался до кушетки, укрылся рваным, замызганным пледом и провалился в тревожный сон. Жизнь превратилась в существование. Существование разделилось на две части. В одной части, озаренной светом тусклой лампочки, сгустилась вся физическая боль. Другую, бессветную, заполнила пустота душевная. Относительным началом каждого дня, гимном безрадостному пробуждению служил скрип обитой железом двери. Однажды Чарльз с горькой внутренней усмешкой отметил, что пятно белого сияния, бьющего из коридора, чем-то подобно свету в конце туннеля. Но вместо смерти или жизни, вместо надежды или забвения он нес лишь новую муку. Какая гротескная аллегория представлений пессимистов о мире. Увы, чрезвычайно, болезненно близкая к реализму. Тело Чарльза превратилось в испытательный полигон для мутантских способностей. Карамельный блондинчик, чьему взгляду с предательской беспринципностью подчинялись внутренние органы, заставлявший воздух застрять в легких, а сердце замирать – без всякой метафорической романтики, убийственно буквально. Оплывший мужичок с залысиной, которого ожидаешь увидеть консультантом в мебельном салоне или помощником престижного юриста, специализирующегося на бракоразводных процессах, способный заставить прохлаждаться любого – дрожа всем телом, под аккомпанемент стука собственных зубов Чарльз упрямо пытался сосредоточиться на лексической стороне вопроса, мысленно споря с автором выражения «зуб на зуб не попадает», ведь зубы попадали друг на друга с завидной регулярностью. Черноволосая молодящаяся дама, чей острый взор линчевал хлеще всякого ножа – после знакомства с ней некогда голубой оттенок пижамы было уже не вернуть, и Чарльзу пришлось смириться с узором из кровавых медуз. Снова беззубый бугай, на этот раз щелчком пальцев ломавший ребра и под конец вогнавший искривленную кость в печень – вот что, должно быть, чувствовал непокорный Прометей, раны которого затягивались лишь для того, чтобы он мог дожить до новой пытки, чтобы плоть была готова к новому страданию. Сравнение с гордым титаном было лестным. Чарльза всегда восхищал Прометей, страдавший за любовь к людям. Но кто бы мог подумать, что полюса так сместятся, и ему, Чарльзу Ксавье, придётся искупать любовь к своему роду… И если мудрый титан знал, когда закончится его мука и как её прекратить, то для Чарльза и это было терзающей неизвестностью. Единственное, что он знал – надо терпеть. Пусть иногда и не сдерживая крика боли – главное, чтобы не мольбы о пощаде. От иллюзии окружающей пустоты и одиночества, знакомой по обрывкам детских воспоминаний, когда способности ещё не пробудилось, становилось ещё тоскливей. Арье выбрал изощренный способ перетолкнуть его на свою сторону – в полном, мрачном одиночестве, ассистируемом ощущением безнадежности вперемешку с адской болью, заставить подчиниться, а в идеале - взрастить в нём ненависть к мутантам. Если вдуматься, становилось жутко от того, какие кровожадные, мучительные, бесчеловечные способности есть у его собратьев. Но Чарльз знал, догадывался, чувствовал, что тот блондин, который днем – когда горел свет - поочередно приводил в бездействие его жизненноважные органы, ночами – когда Чарльз спал - подлатывал его тело, исцеляя раны и сращивая кости – не от жалости, конечно, просто от полуживого телепата толку в полраза больше, чем от полумертвого. И тот же телекинетик, который заставлял ремни обвиться вокруг его рук и тела перед тем, как откроется дверь, под покровом темноты переносил к кровати тарелку с какой-никакой пищей – вода только из-под крана; а Ксавье был уверен, что ни одно действие, связанное с его пленением, не производится без применения мутантских способностей: таков был принцип, такова концепция. А ещё, в те короткие мгновения, когда у Чарльза была возможность рассмотреть своих мучителей прежде, чем они приступали к делу, он видел их глаза, затуманенные, одурманенные, пустые, видел их лица, не искаженные жестокостью, безэмоциональные, даже не обреченные, а смирившиеся, видел – и понимал, что в происходящим их воли даже меньше, чем его. Но что могло заставить этих мутантов, каждый из которых с легкостью управился бы с Арье, который, очевидно, состоял в партийном руководстве этого союза – братства-рабства – ему подчиняться? Чарльз не знал. Симптоматика смахивала на наркотическую, но чрезмерную, гипертрофированную, раздутую до нарыва – казалось, эти анатомические модели, бывшие люди, даже на вдох не решатся, поступи на этот счет особое распоряжение; о такой мощной дури научному сообществу, к которому телепат имел основания себя причислить, известно не было. Разве что литературному, второе десятилетие кипуче обсуждавшему «1984» как способ изготовления людской кальки с мозгами, в котором неподчинению нет ни места, ни слова. Но и здесь был тупик: Чарльз видел, что в его палачах нет ни дюйма преклонения, поклонения или обожания, которые могли бы пойти на мантию здешнему цезарю, лишь страх и вымученная необходимость. «Боли самой по себе иногда недостаточно. Бывают случаи, когда индивид сопротивляется боли до смертного мига. Но для каждого человека есть что-то непереносимое, немыслимое. Та форма давления, которой вы не можете противостоять, даже если бы захотели*», - вползали в голову Чарльза сумрачные мысли – хоть какие-то чужие в этом телепатическом вакууме, плавно перетекавшие уже в пугающе собственные – а с что бы могло сломить его самого? Единственное его слабое место находилось за много миль отсюда, в Вестчестере, в фамильном особняке Ксавье. Каждый из его обитателей – вот его ахиллесова пята, малейшая угроза которой заставила бы его быть посговорчивей. Но его инквизитор то ли не додумался до такого хода, то ли считал его шулерским, предпочитая сломить упорство пленника иными путями, не прибегая к чувствам душевным, разложив карты лишь на физических. А может – и от одной мысли об этом Чарльзу становилось хуже, чем от скудной пищи, жесткой кровати, душного воздуха и затхлой воды – может, угрожать было уже нечем – некем. Может, его слабая точка была соскоблена с карты жизни, может, теперь нет особняка, нет тех, кто считал его своим домом, а он об этом даже не знает… Но эту мысль Чарльз никогда не додумывал, засовывал в долгий ящик своего создания, спешно скомкав. Да, он был богаче Уинстона*, богаче всех своих мучителей, ведь у него была надежда. Надежда, что одно из завтр не будет забито стуком железной двери и освещено тусклой лампой, что ребята придут и заберут его отсюда. И хотя им не следовало бы этого делать, и сам Чарльз никогда бы не позволил им так рисковать, но он знал, что они не бросят его, ведь он сам поступил бы так же, знал - и гордился ими. Но слабостью Чарльза, гордиевым узлом завязанной с силой, были не отдельные люди, не человечество – человечность. На приблизительно пятый день в столпе света вырисовалась хрупкая подростковая фигура. В комнату скользнула девчушка лет тринадцати, рыжеволосая, в веснушках, со следами синей ручки на ладонях – и такими же пустыми, затуманенными глазами, как у остальных. Внутри что-то скривилось, сжалось – видеть этого ребенка здесь было страшнее, чем здоровенного амбала, страшнее всего. Мутантка посмотрела на Чарльза сверху вниз, в сощуре глаз телепату показалась – показалось - решительная злоба. На испачканных ладонях вспыхнули желто-красные шары, окончательно обессмыслив ослабелый труд старой лампочки. Тот редкий случай, когда способность сквозит уже во внешности – пирокенез. Чарльз привычно стиснул зубы и закрыл глаза, готовясь к неизбежному. Желейный воздух дрожал от напряжения. И вдруг его неуклюже проткнул всхлип. Лицо рыжеволосой искривилось, она закусила губу и затряслась от рыданий, закрыв потухшими ладонями потухшие глаза. - Я не хочу… не хочу… - прорвались сквозь сдавленные рыдания слова. - Что случилось? – почему-то тихо спросил вконец растерянный Чарльз, ощущавший себя как приговоренный на плахе, вынужденный утешать собственного палача, слишком огорченного ссорой с женой, чтобы взять в руки топор. Вместо ответа посыпались другие глаголы и отрицания, истерически дрожащие, напуганной птицей бившиеся о грязные стены камеры. Чарльз стал мягко говорить что-то утешительное, успокаивающее, в этот момент как никогда ненавидя свои змеевидные путы, мешавшие утешить несчастного ребенка. Постепенно плач стал затихать, может, под влиянием утешений Чарльза, может, истощившись. Девочка ещё вздрагивала и всхлипывала, но уже не так надорвано, истерически. А потом вскинула головку, посмотрела телепату в глаза и отчаянно забормотала, в стерильной тишине, прерываемая лишь стуком капель и собственными редкими всхлипами: - Он сказал… сказал, если я не заставлю вас… не заставлю подчиниться, то он вновь это сделает… обессмыслит… Он это так называет… Когда жить не хочется, готов на всё пойти, лишь бы отпустило… Сказал, что угодно делать, но заставить… Я не могу, не выйдет… - девочка, теребившая до этого край синей кофты, вцепилась в него побелевшими пальцами, и с робкой мольбой в утихшем голосе прошептала: - Я домой хочу… Помогите… Из сбивчивых, сметенных, сумбурных объяснений Чарльз смог понять лишь одно: причудливым уравнением, над которым он бился эти пять дней, жизнь поставила судьбу этого ребенка в зависимость от него, подневольного, но самого независимого в этой искусно-реалистичной постановке злобного гения. И исходя из принципиальных констант, неизменных принципов, единственного, в чем он мог быть уверен, сейчас у Чарльза было лишь одно решение. - Зови его сюда. Я буду с ним говорить, - сказал телепат тихо, как говорят вещи самые важные – лишь грубые лозунги для праздной толпы вопят с трибун, - и обязательно что-нибудь сделаю. - Правда? – только и вымолвила девочка, скорее радостно, чем недоверчиво, словно боясь уничтожить надежду словом сомнения. - Конечно, - заверил Чарльз, вымучив на лицо улыбку. – Всё будет хорошо, обещаю. Это даже не было ложью во спасение, иначе он врал бы так, как не делал этого и Мюнхгаузен. Это были жалкие, пустые слова, сказанные, чтобы успокоить, дать несбыточную надежду. Но можно ли было сказать что-то другое? Девочка улыбнулась в ответ, обнадеженная, шепнула «спасибо» и скользнула за дверь так быстро, словно самое страшное было в этой комнате, а за её пределами уже ждала мама, изведшаяся, постаревшая за дни разлуки, с заплаканными глазами, но теперь очень счастливая. А Чарльз закрыл глаза и сжал кулаки, ощущая себя самым гнусным лгуном на свете, ненавидя себя – и того, по чьей милости страдает этот ребенок. Конечно, Чарльз не надеялся, что Арье тут же на радостях влетит в его комнату – такой человек даже победу празднует с неторопливой гордостью. Но тот не появился и на следующий день, как и не появились новые мучители. Не загорелся свет, не встрепенулись кожаные путы, обвивая руки телепата, готовя его к посещению почетного визитера, в комнате не побывало ни живой души, за исключением жирного червя, которого Чарльзу удалось вовремя выудить из своего обеда, вступившего в кровосмесительный союз с ужином и завтраком. Потянулись бесконечные часы ожидания, но ожидания уже оконкреченного, хотя, по большому счету, это была та же чертовщина – часовщина, затхлая, гнилая, беспроглядная, гиблая и обреченная. Телепат уже смирился с отсутствием чужих мыслей и теперь пытался привыкнуть к своим, как мотыльки над лампочкой увивавшимся над стеклянным куполом, под которым должна была крыться разгадка, отчаянно, безрассудно бившимся в него, падая в безысходность сломанными догадками и обрушившимися теориями. Но потом к ним подкрадывалась картонная реальность с вырисованной угольком усмешкой и словно по секрету объясняла, что под куполом находится не решение, а они сами. В голове траурным хороводом кружили помощник юриста, стареющая леди, манерный блондин и рыжая девчушка, а в его центре могильным крестом высился угрюмый и грозный Арье, в руках которого должен был быть ключ ко всему – но он упорно прятал ладони в карманы или складывал их за спиной. Где-то должны были быть другие, светлые, радостные мысли, но Чарльз почему-то боялся вспоминать о них, словно это послужило бы приглашением на мрачный бал, вплело бы их в траурный венок, втянуло дорогих ему людей в этот ад, где потухло пламя, пылает лишь ненависть и жжет лишь боль. Когда постылые мысли пошли повторяться по двадцатому кругу, ничуть не сузившемуся к решению проблемы, дверь знакомо простонала и загорелся свет. В комнату всеменил приземистый человек в мешковатом костюме, поставил в центре старинный стул и спешно скрылся, при этом едва не врезавшись во входившего в дверь мужчину - Арье. Тот, не удостоив неуклюжего приспешника и взглядом, со спокойным достоинством прошел в середину комнаты, расположился на стуле и устремил выжидающий взгляд на Чарльза. Понимая, что вступление должен разыгрывать он, телепат твердо сказал: - Отпустите девочку. - Почему именно девочку? – с небрежной невозмутимостью поинтересовался его собеседник. – Я ожидал от вас большей непредвзятости. - Отпустите девочку, - стиснув зубы, повторил Чарльз. - Уже не получится, - ответил Арье с таким выражением, что не понять, что он имел в виду, было решительно невозможно. - Вы… - прошептал телепат, задыхаясь в бессильном гневе, - гнусный человек! - А вот тут вы ошибаетесь, - сказал Арье с какой-то странной мягкостью, будто профессор подающему надежды студенту, допустившему нелепую оплошность в ответе. - К сожалению, я не человек. Под изучающим взглядом тюремщика, читавшего с бледного листа чужой мимики, Чарльз старательно скрыл удивление. Это было несложно, ведь его почти не было. Парадоксальный, казалось бы, факт так точно вписался в цепочку других, столько раз перевернутых и обдуманных, что вместо недоумения и изумления приплелось лишь безрадостное, вымученно-усталое «вот теперь всё понятно», хотя это было вовсе не так. А может, у Чарльза просто не осталось сил удивляться. - Думаю, теперь, когда вы имели счастье познакомиться с представителями вашего рода поближе, вы разделяете моё огорчение. К несчастью, - Арье чуть качнул головой, будто бы и правда скорбя, - я не могу побудить вас к этому иными путями. Природа дальновидна: наши способности бессильны, если применять их друг против друга. Но и природа совершает ошибки. Мутанты – одна из них. - Мутанты – не ошибка, они – новое звено эволюции, - возразил Чарльз с натянутым спокойствием, бесцельно поддерживая атмосферу интеллектуального спора. - Я бы сказал, её тупик, - холодно бросил Арье. - Вы не сыны природы, а дети атома, и в мире вне войны вам нет места. - Но мы тоже хотим мира! – несдержанно воскликнул телепат. - Скажете это вашему приятелю, Магнето, и его Братству, которое все силы тратит на то, чтобы распалить индийский конфликт, - ответил его оппонент с мнимым равнодушием, но сквозь сухость презрительно брошенных слов просачивалась необъяснимая, прогорклая ненависть. При упоминании Леншерра Чарльз невольно покривился. Это был грязный прием, удар ниже пояса, и телепат дорого бы дал, чтобы понять, случайное ли это попадание или продуманный, выверенный ход. - Не все мутанты такие, - спустя пару секунд заминки, произнес он. - Но даже нескольких десятков хватит, чтобы уничтожить планету, - резко оборвал его Арье, впившись пальцами в манжету рубашки. – Ведь вы бы не хотели остаться в комнате с сотней змей, зная, что из них лишь пара ядовиты? Вы, мутанты не способны договориться между собою, придётся решить проблему за вас, - несколько дрожащих секунд в воздухе висела колючая тишина, прерванная уже спокойным, едва ли не смягчившимся голосом Арье: - Но надеюсь, что у нас договориться всё же выйдет, - мужчина посмотрел на пленника выжидающие, и, казалось, даже готов был протянуть ему руку. - Нет, - отрезал Чарльз, после чего процедил: - Ни за что. - Напрасно, - ответил Арье, пожимая голосом, как плечами, будто положительный ответ был вовсе не в его интересах и нес выгоду лишь собеседнику. После этого он встал, оправил пиджак и удалился, вместо прощания бросив: - У вас ещё есть время подумать. Проводив мутанта немигающим взглядом, Чарльз закрыл глаза, за мгновение до того, как потухла престарелая лампочка. В изможденном, загнанном сознании предательски неуместно вырисовался из ниоткуда взявшийся образ Эрика, того Эрика, которого он ещё мог назвать другом. Уже неделю каждое утро Чарльза Ксавье начиналось абсолютно одинаково. Это утро не было исключением. Скрипнула дверь, как-то особо жалобно и обреченно. В дверной проём хлынул поток белого света. На слепящем фоне высилась фигура в длинном плаще. *Ресусимьенто – сокращенно от исп. resucitar movimiento, «воскрешенное движение». * Фарината – реальное историческое лицо, представленное Данте в «Божественной комедии» в качестве грешника на шестом круге Ада, где терзаются еретики. Этот образ поражает тем, что даже в адских условиях он сохраняет свою гордость. «А он, чело и грудь вздымая властно, казалось, Ад с презреньем озирал», - пишет о нём Данте. *Неточная цитата из «1984» Оруэлла. *Уинстон – главный герой «1984», по сюжету подвергавшийся жестоким пыткам.