А ты умеешь чинить людей?

В сугробе оказалось на удивление тепло. Наверное, если бы он летел дольше – то успел бы отметить глубину снега под стройкой. Хотя если бы он летел дольше, то вряд ли бы думал о чём-то сейчас. Медленно проплыла в мозгу мысль, что надо вставать. Что он может отморозить почки. Но небо так красиво падало на него, осыпалось кусочками облаков, ложилось на бледную кожу, блестело в глазах. Звёзды замирали на ресницах, изломанные лучи фонаря освещали красную ссадину на скуле. Нет, вставать не хотелось. Ничего не хотелось. Только, может быть, плакать – а это уже совсем бред полнейший. Зачем плакать, когда можно смотреть на небо. Даня бы улыбнулся, если бы обкусанные губы так не болели от холода. – Данёк! Даня бы улыбнулся, если бы истерзанная душа так не выла где-то внутри на какую-то внутреннюю луну. – Даня! На плечо легла ладонь, слишком горячая для этой зимы, возвращая из накатывающего забытья, и звёзды перестали быть видны. – Вань, иди домой. Тот неуверенно усмехнулся: – Дань, ты головой ушибся, да? – Нет, блять, я упал с крыши и ничем не ушибся! – язвительность сама закралась в голос, и теперь уже парень почувствовал, что ему холодно лежать в сугробе. Он натолкнулся взглядом на глаза Вани и хотел уже фыркнуть «Ты что, плачешь?», но «брат» уже обхватил его руками за спину и вытащил из снега. – Стоять можешь? – на удивление дрожащий голос. Даня не ответил, просто вывернулся из рук придерживающего его Вани, но после пары шагов ноги заплелись и пришлось искать опору. Таковой оказался «брат», и Даня уткнулся ему в плечо. Чёрт. – Дурак, – бросил Ваня, крепче обхватывая спину «брата», холодную от снега, одной рукой зарываясь в волосы. – Ты нахера с крыши спрыгнул? – Я тебя спасал, – промычал куда-то в ткань толстовки парень, позволяя гладить свою шею. – Ну и зачем? – Ну и кто из нас дурак? – Прости меня, – Ваня немного отстраняется и ведёт пальцем по скуле, на что Данила недовольно морщится и отводит лицо из-под руки. А Ваня только ловит себя на мысли, что хочет коснуться губами этой ссадины на скуле, но вместо этого он лишь вновь сжимает «брата» в объятьях. Они стояли ещё несколько минут, пока вокруг кружились снежинки, серебря одежду и волосы. – Я пиздец за тебя испугался, – похоже, Ваня надеялся, что шёпот не будет услышан. Даня вздохнул в плечо, и Ваня подумал, что сейчас ему плевать. Плевать на то, что он, похоже, пидор, и на то, что Даня таковым, несмотря на все оскорбления, вряд ли является, а если и так – то это совсем не значит, что ему нужен будет такой, как Ваня. Ему плевать, и имеет значение только то, что Даня жив. Что Даня бездомным котёнком жмётся к «брату», как будто доверяет, что он позволяет перебирать пряди его волос, что руками ведёт где-то по спине, и тонкие пальцы заставляют внутри затягиваться тугому узлу. Объятья получаются совсем не дружескими, и всё, чего Ване хочется – это стоять вот так вот и дальше, но он чувствует, как тонкое тело в его руках дрожит от холода, и шепчет: «Пошли уже домой, а то замёрзнешь» И когда Даня отстраняется – такое чувство, будто он теряет что-то очень важное. Впрочем, «брат» тут же спотыкается, и Ваня крепко его подхватывает, не давая упасть обратно в снег. Не давая остаться одному в этом зимнем воздухе. ●●● Дома так поразительно тепло, что аж дышать сложно. Хочется превратиться в снеговика – и растечься лужицей растаявшего снега по чистому блестящему полу в холле. Но сейчас главное – проскользнуть в комнату и там запереться, потому что Даня выглядит ужасно – белый, будто он не человек, а сделанная из белой бумаги фигурка-оригами, глаза выделяются на худом лице упавшими звёздами, и вся одежда в снегу, так что если их сейчас запалят – проблем не оберёшься. Хотя сначала Ваня настаивал как раз на том, чтобы Даню первым делом показать родителям – если у него что-то сломано, то сами они не справятся. Но парень заявил, что всё с ним в порядке, хотя до дома он шёл, опираясь на Ваню, и пару раз чуть не упал. – Сейчас тихо, – предупредил Ваня, подхватывая брата крепче за талию, чувствуя, что его рёбра можно пересчитать. – Нет, сейчас как начну орать! – огрызнулся «брат», прикладывая все силы на то, чтобы не споткнуться на лестнице. – Чел, сарказм не твоя сильная сторона, – Ваня подавил в себе смех. Им потребовалось несколько секунд чтобы наконец повернуть ручку в своей комнате, запираясь. Включать свет не понадобилось, только ночник над столом, и в оранжевом полусумраке почти ничего не было видно. Ваня сгрузил брата на кровать, и тот залез на неё с ногами, усаживаясь спиной к стене, стягивая шарф и куртку, избавляясь от принесённого с улицы холода. Ваня изначально был в одной толстовке, которую сейчас забросил в угол комнаты и в одних джинсах прошёл к шкафу за кофтой. Даня будто зацепился за него взглядом и рубашку снял уже на автомате, дёрнул головой, нахмурился и поспешно потянулся за висящим на стуле свитером. Ваня честно хотел не придавать взгляду брата значение, но сейчас это показалось невозможным, и он, не успев надеть кофту, шагнул к нему и накрыл ладонь своей, не давая взять свитер. Поднятые на него глаза стоили всех случившихся сегодня с ними бед, потому что Даня, кажется, был испуган и – сукаблять серьёзно?! – возбуждён, или это пережитый страх сказывался? Что поселило в этих серебристых глазах такой блеск? – Чё залип? – без обиняков дёрнул подбородком Ваня, не давая «брату» путей к отступлению. – Тебе показалось, – нервно дёрнувшийся кадык заставил растянуть губы в улыбке, потому что очень хотелось разукрасить бледную шею засосами – на ней они смотрелись бы даже круче, чем на шее репетиторши по английскому. На шее вообще кого-либо. – Уверен? – пьяная, несмотря на трезвое сознание парня, улыбка работала безотказно – Даня попытался спрятаться от взгляда, пронзающего на этот раз его самого. – Я просто устал, – едва слышно выдавил он из себя. Хотелось исчезнуть, потому что именно сейчас этот стёб был неуместен – Даня никогда не чувствовал того, что почувствовал, хватая Ваню за руку, и теперь в голове проявлялась теория. Очень нехорошая, неправильная теория. И тёплые пальцы, накрывающие его собственную руку, дело не спасали. Пальцы сплелись с его, и этот жест не был похож на дружеский, и когда Данила поднял взгляд, то в глазах напротив не нашёл насмешки. Только отражение собственных страхов. – Вань, пожалуйста… – слова царапали горло, мешали дышать – но сейчас сказать это было важнее какого-то там процесса превращения кислорода в углекислый газ. – Если это шутка, то она не смешная. Ваня, пожалуйста, не смотри так, будто ты тоже боялся сегодня. Боялся не потерять брата – боялся потерять смысл своей грёбаной жизни. Не веди тонкими пальцами по запястью вверх, так, что аж больно в груди – там никогда не взрывались такие салюты, какие ты зажигаешь своей улыбкой, но ведь сейчас ты даже не улыбаешься. Вань, пожалуйста, не молчи, осознание того, что мы понимаем друг друга с полуслова слишком пугающе, и если ты понимаешь, что я сейчас хочу – то это значит, что ты знаешь меня ещё лучше меня самого, ведь я н е п о н и м а ю . Вань, пожалуйста, если ты меня сейчас поцелуешь – а я вижу это по твоим глазам, их читать ещё легче, чем переводить числа из двоичной системы в десятичную, – то я должен буду тебя ударить, чтобы остановить эту глупую шутку, её ведь надо остановить, ты ждёшь от меня, что я её оборву – но я не хочу. Вань, пожалуйста, я понятия не имею что делать, когда твои губы на губах, и от тебя, придурок, пахнет зимой и «Marlboro» с кнопкой, и это, знаешь, приятно, как если бы я был токсикоманом и тащился от запаха ацетона, и твой язык на зубах – тоже приятно, и рука, оставляющая частички тепла на животе, – это странно, это неправильно, и это приятно, как запах твоих сигарет где-то в моих лёгких. Если бы Даня был гуманитарием, в какой-нибудь параллельной вселенной, то наверняка вёл бы дневник, и точно был бы прекрасным писателем, как в этой вселенной он был прекрасным компьютерщиком, но он бы никогда в жизни не смог написать и слова о том, каково было целоваться с Ваней. Потому что тот безумный, тот совершенно не заботится о том, что они ведут себя по-гейски, что расстёгивать ремень парня, поваленного на кровать, задевая стояк и усмехаясь – это очень, ну очень-очень по гейски. И ни один из них об этом не заботился. В рыжем свете волосы Дани казались золотистыми, а в глаза закрались фонарики, наподобие новогодних гирлянд, но Ване не нужно было сейчас его видеть – он чувствовал солёную кожу с запахом их дорогого мыла под губами, когда целовал парня в шею, заставляя откинуть назад голову и стиснуть зубы. Чувствовал, что Данила дрожит, и прижимал к кровати сильнее, проводя рукой по выпирающим рёбрам, по впалому животу, заставляя задыхаться, ведя рукой ниже, чувствовал, как тот цеплялся пальцами в спину. Вжимался сильнее, чтобы тот чувствовал тоже – всё всерьёз, что если Даня хочет остановиться – то надо сейчас, потому что потом – будет уже поздно. И Даня не глупый, Даня знает, что если ты выгибаешься и физически не можешь сдержать вырвавшийся вместе с воздухом полустон-полувсхлип, если тебе до синяков вцепляются в бёдра, если весь мир сошёлся на губах, впивающихся в ключицы, а сам ты теряешься в пространстве, – то это значит, что ты в л ю б и л с я . Но влюбляться ещё рано, но влюбляться в парня – вообще неправильно, это как будто он всю жизнь решал задачу, а в итоге вышло совершенно иррациональное число, и теперь осталось лишь, скрепя сердце, записать его в ответ. И он записывает. – Вот ты такой дохуя умный, – шёпот в шею сплетается с дыханием, и голос не вырывает из безумия – а лишь сильнее туда затягивает. – В компьютерах шаришь, телефон можешь за полчаса починить… Ботаник ты, – зачем ты тогда так сильно прижимаешься, так хватаешь за запястья, разводя руки в стороны, так невесомо ведёшь пальцами по бедру? – Причём типичный. Но я давно хотел тебя спросить… А ты умеешь чинить людей? Потому что, Дань, я сломан, и виноват в этом ты. Тебя насильно поселили в мою комнату, насильно запихнули нас в жизни друг к другу – а вот место в моих мыслях ты занял по своей воле, а я тебе ещё и разрешил. Потому что, Дань, ты сломал меня, заставил думать о чём-то, кроме девчонок и тус, заставил сегодня чуть не умирать, сбегая по ступеням той стройки, представляя тебя мёртвым, представляя свою жизнь без твоих вещей в моей комнате. Воздуха на ответ нет, приходится запутаться пальцами в волосах, чтобы не вздумал отстраниться и всё-таки уйти, и молчать несколько секунд, и лишь потом, когда Ваня приподнимается и смотрит в глаза, без смеха и издёвки, и видно, что этот странный и глупый вопрос его правда очень волнует, Даня чуть хмурит брови и запинаясь шепчет: – Ты имеешь ввиду умею ли я накладывать шины при переломах? Ваня смотрит несколько секунд, а потом смеётся, заставляя парня под ним растеряться ещё сильнее. – Вань, ты задаёшь глупые вопросы, но если ты хотел спросить, нравишься ли ты мне, просто выразил это какой-то непонятной метафорой, то вспомни пожалуйста, что я не признаю любовь как… – Ну ты и зануда. – Ваня поражается, откуда брат берёт воздух. – Про любовь никто и не говорил. – А вот я говорю. – И Даня зажмуривается, прячется от взгляда, прячется от всего, кроме чувств, потому что от них невозможно спрятаться. И он не хочет. Даня не знает, что значит «чинить людей». Ваня понимает, что Даня это совершенно точно умеет.