А ты умеешь чинить людей?

Небо было таким чернильным, что Ваня сомневался, где он вообще – на крыше заброшенной стройки морозит спину или умирает в гробу под землёй?.. Но вот в чем он не сомневался – так это в том, что домой он не вернётся. Во-первых, бухой уже. Во-вторых, совсем не хочется опять залипнуть на пронзительные глаза, пробирающиеся если не в душу, то хотя бы в мозг, и пытаться нелепо отшутиться. В-третьих, больше всего на свете хотелось въебать "брату", так чтобы на лице красными цветами на заиндевевшем асфальте расцвели синяки и ссадины, чтобы больно было скептически поднимать бровь и улыбаться, чтобы нахуй стереть эту неправильную вампирскую красоту. Только в голове фонариком на вечном аккумуляторе горело понимание: а ведь из собственных мыслей выдрать уже не получится. В собственной голове уже всё так запутано и неправильно, что никуда не денешься. Не спрячешься. Можно только залить алкоголем, но и это не очень работает. Когда микросхемы в голове дали сбой, понять было так же невозможно, как найти причину их с Даней взаимной ненависти, если убрать из уравнения Элю. Собственно, её никто и не вписывал. Дело было далеко не в ней, и Ваня это понимал. Эля – девочка-идеал, и раньше казалось само собой разумеющимся быть в нее влюблённым – она красивая, с зачетной фигурой, умеет одеваться, дерзкая, весёлая, богатая. И-де-ал. А Даня? "Даня идеальный", от этой фразы в горле давило от смешка, и хотелось ну прям очень-очень скептически поднять бровь, если бы Ваня умел так делать. Вот "Даня охуенный" так и вертелось на языке, заело в мозгу, в тех пресловутых микросхемах, закоротило. Бред, полный бред, безумие – и хотелось постоянно причинять Дане неприятности, необъяснимо, глупо, по-детски. А сейчас этот ломанный бледный парень трахается с кем-то, а может, и нет. От мыслей об этом хотелось глотнуть как можно больше алкоголя, затянуться до боли в лёгких, до кружащейся головы. И это правда не должно его ебать, с хера ли! Ступени старой полуразрушенной лестницы поскрипывают, сплетая этот унылый звук со стонами ветра, но Ваня ловит изменение – сначала тихо, затем отчётливее по ступеням стучат шаги, и парень досадливо чертыхается, с трудом поднимаясь и готовясь к ругани со сторожем. Но только через пустой проём, в который так и не вставили дверь, спотыкаясь вваливается совсем не ворчливый старичок в форме. И лучше бы это был он. – Ты какого хрена?.. – Ваня не считает нужным заканчивать вопрос, а Даня - на него отвечать, хотя дело может быть в том, что врывающийся в лёгкие ледяной воздух замораживает их изнутри. – Я тебя ищу уже два с половиной часа, – наконец сдержанно подаёт голос Данил, настороженно глядя на «брата». – Зачем? – слова звучат внезапно хрипло, и Даня вздрагивает от агрессивности сказанного. – Чтобы ты не сдох в каких-то долбанных сугробах, алкаш. – В жопу иди, – со смехом выталкивает из себя Ваня, пряча руки с онемевшими от холода пальцами в карманы. – Нашлась, блять, нянька. Ты за мной ещё в туалет ходи, вообще заебись будет! Глаза напротив расширяются и смотрят с такой отвергнутой преданностью, что можно было бы пожалеть, если бы выскресть изнутри эту ненависть, не позволяющую принять заботу брата. Если убить в себе то, что так упорно убивает кое-что другое кое-где глубоко, гораздо глубже ненависти. Даня не даёт эмоциям никакой воли, резко натягивая на бледные искусанные губы улыбку. – А знаешь, ты сам виноват, что Эля не тебя выбрала. Ведёшь себя как придурок. – Ебал я твою Элю, – откидывая волосы с лица и спотыкаясь на месте, грубит парень, подходя ближе и слегка наклоняясь. Ебаная разница в росте, из-за которой он видит эти рассветные глаза с такого умильного ракурса, а Даня как бы случайно замирает взглядом на губах. И как же это всё, сука, бесит! – Нет, ты влюблён в неё как дебил, – на Данином лице так странно видеть это злорадство, искреннее желание причинить боль - откуда это взялось? Отразилось из зелёных с алкогольной поволокой глаз напротив? – Ты за ней как щенок побитый бегаешь, дрочишь по полчаса в туалете с её фотками, и во сне иногда стонешь... Осёкшись, Даня отводит глаза. Наверное, он залез не туда, не стоило этого упоминать. Ваню будто по голове ударили, он даже назад отшагнул, почти на край крыши, заставив Даню дёрнуться, попытался что-то сказать. Ему стало не по себе - потому что Эля ему никогда не снилась. Из темноты под веками выплеталась совсем не сексуальная подруга детства, мечта половины класса. – Короче, ты влюблён в неё, как ребёнок, – неловко закончил Данила, не давая заглянуть в глаза, скрывая их рыжеватыми ресницами с замершими на них снежинками. Он зря упомянул про стоны ночью. Они бесили его всегда, приходилось затыкать уши наушниками, тратя зарядку телефона, утром заявляя Ване, что он уже достал, а тот только покладисто усмехался, хлопая брата по плечу и оставляя стоять посреди комнаты с не сошедшим с лица строгим выражением. Он лишь однажды слышал, чьё имя стонал "брат", и запихнул это воспоминание глубоко за воображаемый компьютер внутри головы, затолкал подальше, убедил себя, что ошибся. Но это ничего не отменяло. – Слышь, задрот, сам за ней носишься как привязанный, дрочил бы на неё – если бы умел! Даня ограничился выразительно поднятой бровью. Молчание между ними так непривычно – обычно Ваня что-нибудь пиздел без умолку, и сейчас нависшая тишина напрягала, хотя куда уж дальше. Но когда сказать и правда нечего, когда ты пытаешься найти в мыслях хоть одну фразу – а там чистая пустота, тогда Ваня обычно выходил из себя, и сделать с этим было нечего. В голову бил алкоголь, путал и без того перепутанные мысли окончательно. – Пошли домой. – А давай ты один пойдёшь, только нахуй! Вот что у Дани хорошо получается – так это закатывать глаза, что он и делает – но в этот раз совмещая с шагом вперёд и резким захватом Вани за руку. – Отъебись от меня, придурок! – парень пытается стряхнуть его руку, но Даня, оказывается, гораздо сильнее, чем кажется с виду – хотя сам он просто чувствует, как нарастающая тревога за брата заставляет выкладывать все силы в попытку увести Ваню с крыши. Просто, блять, увести его с долбанной крыши. Он совсем не хотел осуществления своих недавних страхов. Ваня ударил первым – несильно, в скулу, но Даня на секунду потерял воздух и возможность его вернуть, но руку не выпустил. Ваня был выше, Даня это знал прекрасно - не раз таскал на себе эту шпалу после пьянок, но координация в данный момент не была Ваниной сильной стороной. Он успел заехать Дане в колено, но намертво сцепленые пальцы брат разжал, отчаянно пытаясь схватить за ткань толстовки, только после того, как Ваня резко врезался ему под дых, заставив судорожно задыхаться. Видеть хрупкого Даню с кровью на скуле, без возможности вдохнуть и сказать что-то дохуя умное, оказалось (больно) приятно, и Ваня нашёл бы в себе силы улыбнуться, если бы не оступился на краю крыши. Находящиеся в алкогольном опьянении люди не боятся падения с крыши – они не успевают этого осознать, а поэтому у них больше шансов выжить, чем у трезвых. Трезвый человек понимает, что сейчас может умереть – и у него в мозгу от этого осознания что-то там лопается, и он умирает даже не от переломов или кровопотерь. Интересно, Даня мог думать о чём-то менее заумном в такой момент? Хотя, вероятно, именно это хладнокровие не дало ему сойти с ума за одну секунду. Вероятно, именно мысли о привычной статистике позволили собрать себя по частям в тот самый момент, когда он развалился, разлетелся, растворился в пространстве, превратился в сгусток нервов, превратился в мысль, или, скорее, в чувство – страх. «В а н я м о ж е т с е й ч а с у м е р е т ь» Даня даже не почувствовал, в какой именно момент его пальцы схватили запястье пытавшегося удержать равновесие брата. Только рывок, резкий и внезапный. Его тоже утягивало за край. И в тот момент, когда он падал сам было не так страшно, как когда он смотрел на падающего брата, подмечая детали, будто видел его в последний раз – взметнувшиеся волосы, мягкие, Даня проверил однажды, когда Ваня спал, пьяная ухмылка, на самом деле до боли глубоко в груди знакомая, выплёскивающийся из бутылки алкоголь. Ваня больше не падал, Даня смог его рывком затянуть на крышу. И эта мысль не дала Дане подумать о том, что он вот-вот умрёт.