Случай

В первые три дня пропало четыре человека: два организатора, техработник сцены и водитель. Мирон всерьёз взялся за охрану. Каждую свободную минуту торчал на нескольких уровнях одновременно, сопровождая всех, кто был рядом, о ком он что-то знал. Не спал семь суток. На восьмой вечер, после концерта, на минутку расслабился в кресле в номере. Очнулся, когда пора было отчаливать. Внизу муж гостиничной работницы шумно выяснял, когда вчера его благоверная ушла со службы и где она сейчас. На второй вопрос никто не мог ответить. «Ещё пара-тройка пропавших – будет нам репутация. Потом подкинут в машину ухо или палец. И еду в Магадан. Опять помирай, переезжай. Только разжился! А ведь из-за кого?» Понятно, из-за паразита. Говнюк сильно смахивает на Чёрное Зеркало. Пафосная элита, кукловоды и тэ дэ. Крайне редко до людей снисходят. «А вот жизнь заставила в дерьмо сунуться. Ему бы скорее закончить и руки умыть. И вдруг я на дороге. Обидно, конечно, - десяти часов сна не хватило. Фёдорова шатает, глаза слипаются. - Такую серьёзную хуйню надо выпиливать, даже по большой цене. Но мы стрелу назначили. Зачем крысятничать? Я ж не зову подмогу. Хотя должен бы. Но тогда их обоих уложат… Надо с Гнойным перетереть. Не мог он сам это придумать». Пришлось постараться, чтобы ехать в отдельной машине. Устроился на заднем, попросил водителя разбудить на месте. Посильнее натянул капюшон. Представил нужное лицо. В метро внезапно час пик. Слава предлагал пройтись, но Замай уверяет, что надо спешить. На улице вспомнится, куда. Пока на первом плане борьба между желаниями пожрать и поблевать: слишком много людей, слишком сильные запахи. "Надо загуглить, как ослабить нюх. А то уже из дому не выйти…" На станции впёрлось ещё больше. Хорошо, через одну выходить. Но они ещё и шевелятся! Кто-то из середины лезет к выходу. Упёрся в спину. Машнов с трудом подвинулся, чтобы пропустить, повернулся боком. Упасть не мог – начал медленно оседать. Но стоящий вплотную к нему товарищ Оксимирон одной рукой обнял, поддержал, повернул к себе. Вторая рука кое-как протиснулась вверх, чтобы прижать палец к губам: тихо, мол. Опуститься не смогла. Повисла, уцепившись за воротник куртки, открывая ключицу. Слава и не сказал бы ничего: во рту всё онемело, слюны так много, что скоро закапает. Запах Мирона перебил все остальные. Заодно звуки, мысли и гравитацию. Жид смотрит в глаза и нагло лыбится. Его голос внутри головы: - Шалом на хату. - Чего припёрся? Пощады просить? – вместо Славы ответил Голлум. Настоящий друг. - Хватит меня доставать. Кажется, обо всём договорились. - Хочу насмотреться напоследок. Скоро будет не на что. - Команда моя при чём? - Поп-корн, детка. - Звались уже. Не с тобой говорят. Ты кого наебать хочешь? - Фёдоров подался вперёд. Уткнулся в шею Славы. Продолжил тихо, но вслух. - Гнойный, выходи. С каких пор ты меня боишься? Эй! Машнов боялся одного: что ему снится не только Оксимирон, но и все эти люди. Что на самом деле он отрубился, стоя в логичном для этого времени полупустом вагоне. Что сейчас трётся стояком об кого-то, прижатого к поручню. Бормоча разными голосами реплики всех персонажей сна. Жертва – бабка-ветеран из пригорода с мешком картохи – со страху только и может держаться за него, чтобы не упасть. А эффект пассажиров создаёт Хан Замай, который толкает братишку, но не может привести в чувства. Станция. «Копы подоспели. Что ж они нас так не любят? – думал Слава, мотаясь в потоке входящих и выходящих, перекрикивая спор в голове. - Харэ трясти! Позовите врача, пускай чего вколет!» Попробовал сбить гастрономические сублимации базовым Фрейдом. За домогательства в бессознанке старушка вряд ли заяву подаст: пожалеет убогого, постесняется. А вот за откушенное лицо пустят по всей строгости. Когда народ угомонился, оттеснив их в центр вагона и плотно подперев со всех сторон, Карелин уже во всю лапал Мирона, зарывшись носом в приоткрытый воротник. Базарные бабы в черепе стихли. Может, потому, что Слава заговорил от себя: - Ты не должен косплеить мой любимый хентай. Это подло. У меня в голове ты не подлый, - всё-таки не хотелось беспокоить соседей, потому Машнов не делал ничего особенного. Гладил спину Окси под одеждой и задницу поверх джинсов. Но это делал хорошо - скоро почувствовал ответную реакцию. «Если это не бабуля, а работяга с большим гаечным ключом? Сейчас достанет из широких штанин и котелок проломит. Будет дурачку наука». Фёдоров не отпускал его, дышал тяжело. Но сам не двигался и молчал как партизан. Начал остывать и терять запах. - Что, сказать нечего? Убегаешь? Ну и вали. Эти грязные приёмы тебе не помогут. Мы уже назначили день и час, когда твоя империя лишится головы. - Я в курсе, - хрипло отозвался Мирон, теряя последнюю материальность. - Но до тех пор оставь меня в покое. - Нахуй ты кому нужен! – почти заорал Слава, понимая, что держит в руках пустоту, - Всех заебал уже! Сам отвали! Сзади его схватили за куртку. С горем пополам выволокли из вагона. Усадили на лавочку. - Что ты там делал? – Замай маячит перед лицом, по очереди раздвигает пальцами веки. Карелин ничего не принимал, но со зрачками полный пиздец, судя по реакции. - У, брат… Можешь не рассказывать. Никуда ты не идёшь. Сейчас вызываю такси, запираю тебя дома. В окно точно не выйдешь? Или всё-таки скорую? - В норме. Говорил – давай пешком. Это обострение синдрома Аспергера. Я не рассказывал? В детстве не до конца вырезали. С тех пор такая поебень в каждом ноябре. Ближе к новолунию. Андрей немного расслабился. Хлопнул по плечу. - Хуйню нести можешь. Значит, жить будешь. Всё, давай, шевели батонами.