Пять стадий

      Мерно гудел привод, опуская лифт сквозь ветхое здание вокзала Виктория. В щелях дверной решетки мелькали пустующие этажи, блики тусклого ночного света падали из разбитых окон на бетонную крошку пола. Этажи унеслись ввысь, сквозь толщу породы лифт погрузился в темноту. Иви успела хорошо запомнить этот маршрут.       Когда мотор затих, и с металлическим лязгом лифт остановился, Иви вышла в каменный лабиринт, один из концов которого, она знала, открывался в центральный зал Галереи Теней. В обступившем мраке еще сверкали взрывы и фейерверки, что несколько минут назад разнесли Парламент. Иви до сих пор не видела ничего, кроме цветных вспышек, и, боясь пропустить нужный поворот, вела по шероховатым стенам кончиками пальцев, багровыми от чужой крови.       — Па-пара-пара па-парам-пам-пам… — шептала она знакомую мелодию.       В ушах еще звенело от грохота взрывов, и сквозь него Иви не различала даже звука собственных шагов в пустоте каменной кишки.       — Па-пара-пара па-парам-пам-пам… — шептала она, и слезы текли по обветренным губам. Торжественная увертюра Чайковского. Иви слышала ее лишь дважды: ровно год назад и сегодня, пятого ноября.       Левая рука провалилась в пространство. Иви свернула следом.       За обшитой металлом дверью было светло и тепло, горели десятки негасимых огней: восточные фонарики из цветного стекла, парчовые абажуры и керосиновые лампы, куда V встроил патроны вместо фитилей, были разбросаны по резным столикам и полкам, по углам, венчали груды довоенных книг. Гоняли масло чугунные калориферы, пощелкивая термостатами и не позволяя сырости и холоду проникать в обитель. Иви вдохнула знакомые запахи пыли, канифоли, пряностей, выделанной кожи, сухого камня, амбры и роз… Затворив за собой дверь, она робко шагнула в зал, кутаясь в черный дублет, сидящий явно не по размеру.       Перед светящимся музыкальным аппаратом она остановилась и подняла руку, но долго не решалась нажать запуск: застыла недвижно и слушала тишину, силясь различить в ней знакомую поступь. Но горло сдавило очередным всхлипом, и она судорожно набрала воздуха в грудь:       — Горе налегает сильнее, если заметит, что ему поддаются! — громко, звонко, с чужой интонацией продекламировала Иви.       — А музыка глушит печаль… — добавила она едва слышно и запустила пластинку, оставив красный отпечаток на клавише.       Всего год назад, в ее первый вечер в Галерее, V прижимал ее к груди и гладил по волосам, и утирал размазанную по лицу тушь. Он говорил: «Иви Хэммонд плачет, плачет, как ребенок — ведь она и есть ребенок. Плачет, потому что ее вечный кошмар наконец закончился».       Отерев слезы рукавом, Иви пошла в кухонный угол, чтобы зажечь конфорку под закопченным чайником. Она помнила, как V ставил на стол фарфоровую чашку с клеймом прошлого столетия на донце, а потом открывал шкаф и поочередно принюхивался к банкам чая, выбирая сегодняшний аромат. Раньше Иви даже не догадывалась, что после войны где-то еще растет чай. «О, номенклатура великодушно с нами поделилась…» — сказал тогда V и усмехнулся под маской.       Его наследница выбрала Эрл Грей. Насыпала заварку в ситечко с фантазийной ручкой, залила кипятком и села за полированный стол. Разморенная теплом жилища, почти убаюканная тихой мелодией, она натянула рукава дублета на окровавленные ладони и обняла стенки чашки. «Так надо: пей, пей мелкими глотками и успокаивайся» — говорил ей когда-то V. Она пила через силу. Так надо.       Умывалась она тоже через силу: аккуратно сняв черный дублет и повесив на крючок в уборной, разделась и обливалась водой, стоя в бронзовом тазу, и нежно водила мылом по рукам, смывая чужую кровь.       Голая и мокрая, она вернулась в свою келью и села на постель, уложив черный дублет на коленях. Она смотрела сквозь запертую дверь и чутко вслушивалась, как тогда, давно, лежа на холодом полу одиночной камеры, вот только шагов снаружи уже не боялась. Но от тишины лишь звенело в ушах. Сломанная ознобом, Иви забралась под одеяло, свернулась дрожащим клубком и закрыла глаза.       Огнистые сполохи затихали в темноте ноябрьского неба, в темноте коридоров, в темноте внутреннего взора: росчерки сверкали и растворялись, а в их наслоении угадывался контур гротескной улыбки под широкими полями шляпы. Без голоса, одними губами Иви шептала:       — Каким бы счастьем было для меня       Проснувшись утром, увидать воочью       Тот ясный лик в лучах живого дня,       Что мне светил туманно мертвой ночью…       Уткнувшись лицом в жесткую черную ткань, она гасила новые и новые приливы рыданий, боясь захлебнуться, если они затопят ее келью доверху. Если никто не отворит дверь и не скажет:       — Ты свободна, Иви Хэммонд.