Живущие по-разному.

Отмывая с рук следы чернил хвойным мылом, Джулия в который раз прокляла этот день. Все с утра началось наперекосяк: отвратительные спазмы — предвестники скорой течки, забытая в конце шкафа неглаженая блузка и растекшаяся на середине лекции ручка, размазанная случайным движением по всему расписанному листку, была лучшим показателем отчаяния, если бы ей не хотелось кого-нибудь ударить головой об парту.  Пока она шла по коридору в сторону уборной, чернила успели подсохнуть на коже и под ногтями. Вчерашний маникюр молочно-бежевого цвета безнадежно испоганен. Да и эти перепады настроения от слезливо-отчайного до гневно-воинственного — та ещё морока для её окружения. Перестав бесполезное отмывание ладоней, в её груди расплылась злость на себя, на измятую блузку, испорченный конспект и вообще на весь этот день. — "Блядство!" — подумала она, приняв неизменное решение, усиленное яростью настроения, прогулять остаток пар к черту. Огненные локоны спадали по спине, ярко контрастируя с белой блузкой, лучистые блики зелёных глаз с длинными черными ресницами в грозном прищуре создавали образ огненной фурии. Распахнув дверь, она врезалась в кого-то, и всё — сегодняшняя жертва была найдена. Но едкие слова так и застыли на языке, не смея выйти наружу, ноги подкосились, как всегда, когда она рядом, её тело реагирует быстрее её мозга, и омежий организм кричит о себе. В голову подкралась грязная мысль о свободной туалетной кабинке и середине продолжающейся пары — как вовремя; есть и место, и время. Чужие руки легли ей на плечи, фиксируя от уклонения, в то время как Джулия просто дышала, дышала и не могла надышаться. Даже через призму подавителей, через слой одежды она могла распознать, учуять, уловить ее. Это могло случиться очень редко: в строю на физкультуре, в коридоре, когда она незаметно могла идти ближе, подсев к ней сзади на паре, и эти редкие моменты их такой далекой близости были для неё важными среди всей кутерьмы её дней. — Извини, всё О'кей? Легкий голос, отличающийся от громкого тембра парней. Без актерской хриплости или соблазнительного шёпота. Взгляд, направленный на неё, и Джулия хотела, желала, чтобы в этих глазах, как сейчас, было только её отражение. Всегда. — Да, это я должна извиниться. — «Смотри только на меня, только на меня! Всегда». — Точно всё нормально? Не нужна помощь? Рассматривая её, она прикрыла слегка рукавом свой нос. Этот жест осадил Джулию: чтобы от неё могло дурно пахнуть? Но резкая пульсация между ног дала понять, в чем может быть дело, а мокрое и слизкое нижнее белье утвердило его. Течка.  — «Почему именно сейчас? Почему именно перед ней?» — Всё нормально, я… в порядке. Эти слова дались ей тяжело, но ещё тяжелей стало отойти от такой вожделенной альфы и рывком влететь в туалет. Рухнув напротив дверей женских кабинок, Джулия прислонилась спиной к кафельной поверхности стены и поджала под себя ноги. Её била дрожь, дыхание участилось, кровь прилила к лицу, и бусинки пота собрались на висках. — О, Боже... Как же так? Вот же... До течки оставалось ещё два дня! Нормальную мыслительную цепочку прервал круговорот в нижней части: от страстного желания до убийственных спазмов тела, не получаемого разрядки. Единственное, что могла сделать она, — это предпринять попытки успокоить свой организм, дабы дойти до сумочки и вытащить подавители. Она подтянула колени и положила на них свой лоб.  Скрип двери и звуки шагов. Ей было не до этого. Смазка уже пропитала ткань колготок и отвратительно остывала на коже при движении ног. Состояние не улучшалось, не хватало сил, чтобы просто подмыться, вымыть лицо... Жар быстро охватывал все тело, и желание распылялось в воздухе. В помещение снова подула прохлада из коридора, и на этот раз шаги остановились перед ней. Аурелия присела, открывая сумочку, и старательно, как можно аккуратнее, помещала в неё тетради и ручки. Копна рыжих волос пришла в движение, и на неё смотрели два зеленых огня. — Я предупредила преподавателя, скажи свой адрес. — Она достала свой телефон и посмотрела вслед за своей просьбой, чтобы убедиться — собеседница её услышала. — Что ты здесь делаешь? — Адрес? —настойчивее повторила она. — 46-я линия от Центральной площади, дом 209. Запах феромона летал вокруг и обволакивал. Аурелию тошнило, глубокий воротник и куртка Максимилиана не спасала ситуацию. Она ужасна для неё. Ведь даже сквозь приглушенные рецепторы она могла прекрасно прочувствовать всю прелесть омеги, и, пока голова ещё на месте, ей нужно побыстрее со всем этим разобраться. Встав на ноги, открыв форточку, она вызвала такси и стала ждать. Сейчас ей, откровенно говоря, херово с большой буквы, но она не могла оставить ее так. Хоть иногда к ней подкрадывается мысль о назойливости данной особы, но все-таки она одна из тех, кто знает, хотя бы как ее зовут. Да к тому же она единственная, кто с таким непробиваемым усердием и системностью зовет ее в ресторан возле университета, парк или спрашивает, посетит ли она званый благотворительный вечер у мистера Роджера. А может, Аурелии просто захотелось помочь, помочь тому, кому ужасно плохо, пусть и... — Бросив быстрый взгляд в сторону Джулии, уловив зелень возбуждения и страсти, — ...плохо специфически. Эсвард шла сюда просто умыться. Смыть зарождающийся пот на лице и шее. Избавить себя от идеи, что ее запах может усилиться. И вот к чему это привело.  Во времена, когда она так лежала на холодном грязном кафеле, ей никто не помог. Но для нее это привычно. Привычно безразличие людей и привычны все боли тела. Она не хочет, чтобы это «привычно» как-то коснулось другого человека. Аурелия поможет по мере ее сил. Солидарность? Отнюдь. Они слишком разные. Просто помощь, ничего более этого слова. Это ведь Джулия, такая... Джулия. — Ты можешь ходить? Могу Эдварда или... — Не надо. — Предложение конечно же резко отклонили. — Я не хочу... Выглядеть так. Она всегда была такой гордячкой. Ей не нравится, что ее, красавицу и богачку всея факультета, могут увидеть здесь, поджав ноги перед туалетами, испытывающую агонию течки. Эта мысль позабавила Аурелию, некоторые люди неизменны и в таких ситуациях, наверное, в этом есть что-то хорошее. В постоянстве. И сейчас Джулия — младшая дочь одних из влиятельнейших банкиров в конвульсиях течки, даже не рассматривает помощь других людей. Прислонившись к стене, она предприняла попытку разрушить дамбу надменности младшей наследницы: — Но я ведь вижу. — Они не ты. Сказано это было непоколебимо, несмотря на состояние человека, это произнесшего. Потому что Джулия, который раз убедилась в этом. Раньше тихо наблюдая издалека, теперь непосредственно вблизи. Аурелия не они, и они все не с ней. Не с чем сравнивать. Никто не сравнится. — Ладно, но вряд ли я смогу донести тебя на руках не споткнувшись. — Ч-что... Релия поняла по заплетающейся речи — здравомыслие в течении считанных минут покинет эту красивую рыжую голову, а значит, она может накинуться на нее с понятными в её ситуации потребностями. И решила, медленно проговаривая каждое слово, донести информацию.  — Ты не в состоянии ходить, такси скоро будет на месте, давай я позову ребят, помочь спуститься с четвертого этажа? — Я с-с-сама... Аурелия поняла, что она тоже «сама». Сама случайно столкнулась с ней, сама решила помочь и теперь сама будет с этим разбираться. Нет сил, нет терпения на дальнейшие разговоры. Голова гудела, тошнило, и чертова физиология отвечает на омегу в течке перед ней. Закинув на плечи обе сумки, она пригнулась к Джулии, просунула руку между спиной и кафелем, вторую под коленями и потянула горячее тело вверх. Та, в свою очередь, который раз за день не сводила с неё своего горящего взгляда, останавливаясь на её губах.  На сегодня простительно. Прикинув вес и силы, она пришла к выводу, что через стиснутые зубы сможет донести Джулию вниз. Из рта последней выскочил лишь судорожный вздох. Она проходила через лестницы вблизи перил, подстраховываясь, в то время как Джулия, прижавшись к ней, обняв руками и полностью опустив лицо ей под ворот кофты, вдыхала запах кожи. Если бы Релия не была для неё чем-то непостижимым, ах, если она учует хоть маленький отголосок её возбуждения, у неё, Джулии, снесёт крышу. И эта мысль не принесла ничего, кроме новой войны возбуждения. Аурелия Эсвард, Аурелия, Аурелия, Релия... Представить только: неприступная, с учащенным дыханием, Релия. С красными щеками и поволокой возбуждения в глазах под ней. Руки на бёдрах и твёрдые касания, которые оставляют свои следы на тонкой белой коже. Мимолетный стон, прорываемый через губы. И их тела сплетаются. Ох, если бы всё было так. Джулия жалела, что у Рели феноменальная выдержка и она способна нести её во время течки на руках и не взглянув. Но как же, чёрт возьми, было прелестно, если бы между ними что-нибудь произошло, даже в том чёртовом туалете, Джулия не упустила бы момент. Она бы всеми конечностями схватилась за него, за неё. Стало холодно, а дневной свет резал глаза. Пот уже успел остыть и создать ощущение липкости на теле, усиливая запах феромонов. Релия поставила её на землю, придерживая, щёлкнула дверной ручкой машины и помогла ей сесть. Аурелия переговаривалась с водителем-бетой, и Джулия в который раз за день ею любовалась, даже в полудреме возбуждения она не переставала для неё быть прекрасной в той не пошлой красоте. Чёрные волосы в каре, белоснежная кожа, обсидиановые глаза напрочь уводили её в мир грёз. И увидев, что Аурелия завершила разговор, Джулия в который раз за время их знакомства переступила свою гордость, схватилась за рукав её одежды и сжала в кулак. — Давай... вместе со мной... Джулия Блэкуэлл, красивая и обеспеченная, за которой бегали все Альфы и Беты, начиная с детского садика и по сей день, в период своей течки пытается соблазнить сама кого-то. Позор. — Пока не забыла, — Аурелия вытащила из забытой сумки телефон Джулии и протянула ей для разблокировки. Последующими действиями она не интересовалась. Картинка плыла перед глазами, тело начало трясти. Разум окончательно его покинул. Релия поставила смартфон на место, последний раз взглянула на скрюченную фигуру Джулии и захлопнула дверь. Как Джулия добралась до дома, она не помнила, разум окончательно перешёл в режим «плодиться и размножаться». Её накрыла полнейшая лихорадка похоти.

***

Лёжа на чистых, прохладных простынях, Джулия ощущала, как кровь течёт по венам конечностей, что лианами лежали на поверхности. Она проснулась в ночи, мозг в мареве подавителей и прочих лекарств вместо серого вещества. И вот так, в тишине полночи, она перебирала всё произошедшее с ней. Как давно это началось? Как давно, что приходится вспоминать? Ненавязчиво, сначала любопытно. Впервые это был интерес к человеку. Тихие шёпоты и сплетни о дочери Равана Эсварда. Потом картина длинноволосой улыбающейся девушки, бегающей по коридорам, первое их знакомство и первый совместный обед с друзьями. Если она скажет, что это было притяжение с первого взгляда, она, конечно, соврёт. Интерес, вытекаемый из информации: кто родители? Какая компания? Сколько стоят часики на запястье? Аурелия Эсвард была одной из самых узнаваемых особ. Идеальный пример юной наследницы. Спорт, занятия, отличные оценки, лучшие награды, прекрасная внешность, сильнейшая менталика, сногсшибательный аромат и самое значительное — Альфа. Редкость, встречаемая в мире — альфа в девичьем обличии. Ей предвещали, нет, все знали, что у неё прекрасное будущее, будущее наследницы одной из самой богатой и аристократической семьи. Но в каком времени и в каком месте всё стало таким, как является сейчас, Джулия не знала. Она не тесно общалась с ней, вокруг неё всегда были хороводы всех, от омег, бет и альф разного калибра. Но когда из любимицы всех она стала таким... жалким своим подобием, неизвестно. Известны лишь замятые скандалы с наркотиками, передозом и прочей дрянью. Всё, чего было бы достаточно в малейшем количестве, для того чтобы уничтожить репутацию, да и самого человека, наследника какой-либо компании. Ведь их готовят с самого рождения управлять и властвовать, а ненужного, не справившегося, уносят на свалку отходов. Однажды, где-то на задворках школы, там, куда и лишний солнечный луч не пробьётся, её швырнули в стену. Один из многих воздыхателей, возлюбленный или просто какой-то ублюдок, она слабо помнит, но помнит момент, когда над ней возвысилась чья-то ладонь в намерении удара. Она помнит, какой болью в ней отозвался тот оскал, который выдавило её лицо. И отзвук голоса сзади остановил мудака. Началась перепалка, Джулия вспоминала лишь обрывки, да и не до этого ей было, лопнувшая губа кровила, ноги в каблуках изрядно износились и болели. В миг она позабыла, как дышать. Подняв взгляд, она увидела сквозь силуэт стоявшего перед ней серьёзное выражение лица и злой прищур глаз, взгляд, заставлявший задрожать, и её аура, подавляющая всё вокруг. Если Джулии сказали бы, что вся заросль редких растений вокруг пожухла, она бы поверила, с такой силой только подавлять, подавлять и властвовать. Она, по-видимому, отключилась, и в память врезалось лишь тепло и чужой аромат, чужой настолько приятный, что долго преследовал её. И всё. Больше она не видела её. Словно та ушла из школы, города, страны. — «Неудивительно», — думала она тогда. «Скорее всего, она где-то во французской Ривьере или в казино Марокко», — так Джулия предполагала. И обычный день явил ей её, совершенно другую. С ворохом проблем в учёбе, с усталым взглядом и худым телом. Что могло случиться с таким солнцем? Что сломило? Редкие новости о наркотиках, горящие статьи, которые быстро удалялись, слухи доходили до отвратительных, неузнаваемых высказываний. Уродливых сплетен об родителях, их похождениях и прочем. Когда ещё предоставится возможность кинуть корзину с тухлыми яйцами в семейку Эсвард? Когда в их окружении найдётся изгой, если все взаимосвязаны и равны? Но Аурелия оставалась на своей планке и, на удивление, пропускала мимо себя все высказывания в свой адрес, но когда дело касалось её родителей, когда смешки и взгляды приходили в действие. Один, трое, десять — ей было без разницы. С кровью и сломанными костями она уничтожала всех на своём пути, за что и в дальнейшем была виновата.  Отступившись один раз, ты не вознесешься в то же место. И она, Джулия, как и все, избегала её. Те, кто только вчера собирались вокруг неё с улыбками, скалили свои губы в такой же, и каждый мнил себя победителем. С ней не говорили, не стояли рядом и даже не сидели. О ней все забыли.  Того, кто не по зубам, едят глазами и сплетнями. Все делали это с превеликим удовольствием. Им и оставалось только это. Джулия не была исключением. Ей под влиянием слухов также казалось, что, возможно, она не такая, какой виделась ей, а потом это и закрепилось в сознании.  — «Наркоманка и ...» — и дальше кто на что горазд.  Наверное, Аурелии было бы лучше уехать, жить новой жизнью в другой стране. Но из-за того, что по миру звенели несколько зверских убийств не кого-нибудь, а именно детей-наследников, да и не только высоких корпораций, не все решали отпускать своё чадо. И ходило смелое предположение, что это кто-то из "своих кругов". Распространённая практика, берущая начало ещё из древности: убей дитя противника — получишь богатства и противника. Одним днём она стояла у главного входа, ожидая машину. Проблемы, проблемы и проблемы окружали её повсюду. Навязчивый до раздражения поклонник, ссора со старшими братьями, встречи, встречи, нескончаемые встречи и вечера, где она чувствовала себя по началу богиней, а со временем красивой куклой, которой улыбались сальными улыбочками тухлые старики с огромным пузом. Мерзость. Джулии чудилось, что её семья ею пользуется, как красивой оберткой семьи Блэкуэлл. Особенно отец.  Её раздражал папа, который в её глазах был странным дефектом, насмешкой природы. Как это омега, омега-мужчина? В лучшем случае она проходила мимо, в худшем могла бросить словесную шпильку или непонимающий ситуацию родительский взгляд. Он с терпеливой улыбкой принимал, словно извинялся перед ней за то, какой он в её глазах. Всегда преподносил самые вкусные куски мяса на обеденном столе и смотрел на неё с благоговением. И это раздражало ещё больше, потому как она чувствовала себя неправой и чертовски неблагодарной тому, кто подарил ей жизнь.   — Блядская опаздывающая машина! Чертов дождь! — Джулия, нервная и напряжённая в течение недели, хотела порвать кого-то в клочья, но вместо этого слезы начали течь по её щекам. Она, злобно расстроенная, стояла под занавесью проливного дождя. Не замечавшая уходящих, входящих, никого. Шаги стихли, и только дождевая дрель была музыкой вокруг неё. Кто-то остановился рядом.   — На центральной пробка. Тихий спокойный голос. Она обернулась и узнала Аурелию, склонившуюся завязать шнурки. Остригла волосы под короткую стрижку, ходила в бесформенной одежде. И едва одаривала взглядом темных глаз окружающих. Она поднялась, накинула капюшон, завязала завязки шнурков на нем. Вытащила зонт, раскрыла его и прорвала цепочку прозрачных бусин, нависших через школьную крышу.   — Машины не будет, час точно.   — Не твое дело.   Под приказным «возьми» Джулии в руки всучили деревянную рукоятку. Миг, и она стоит под проливным дождём, передние пряди волос быстро увлажнились и потемнели сильнее — она просто ушла, оставив Джулию, потерянную с зонтом в руках. Спустя две минуты она все же решила пойти домой, сев на автобус не без помощи навигатора, она смотрела через мокрое стекло на свой город, который так редко видела отсюда, со стороны обычного стекла, а не в салоне крутой тачки. Проходила пешком несколько кварталов под полами большого черного зонта и думала об этом жесте девушки, который был преподнесён с видом спокойствия и некого пофигизма. Казалось, оттолкни она ее руку, упади этот зонт на уличную грязь, Аурелия, не моргнув, подняла бы его и пошла дальше. И … она была благодарна. Под этим зонтом впервые за долгое, продолжительное время Джулия бредёт по красивым улицам этого спального района, видит зелень, слышит запах мокрой земли.  Как давно она не ходила, просто не ходила по улочкам, паркам, по лесу, когда она в последний раз была здесь? Когда держала папу за руку и вышагивала по красным плитам, обходя белые?  Джулия зашла в свой дом, пригнулась расстегнуть тонкие ремешки каблуков, пока горничная громогласно объявила о ее приходе. Навстречу к ней выбежал папа и сильно обнял, и в этом объятии, в этот миг она поняла, как же ошибалась, что ставила его в разряд ошибки природы. То, как он ее любил, не полюбит ее никто. Вслед за ним, глухо топая по лестнице, спускались и ее старшие братья с облегчением на лицах. Целый день папа с ней носился, и носилась вся семья, братья, с которыми она вдребезги, кажется, вчера поссорилась. Отец, который вечно на работе. Краем глаза она заметила, как горничная аккуратно уносит черный зонт, вестника спокойствия этого дома и изменника человеческих сердец.   Джулия стала наблюдать за Аурелией Эсвард. За ее темным силуэтом. Сначала краем глаза, потом бывать там, где и она. Под тенью большого дерева, в прохладе и шепоте листвы. На школьной крыше в тишине и нежась под порывами ветра, над синим бескрайним небом. Подкармливая дворовую окотившуюся кошку. Шло время, и Джулия не могла понять, когда началось ее влечение к ней. Не помнила, когда она безрезультатно начала звать и спрашивать ее о том, посетит ли она то или иное мероприятие высшего света, куда неизменно брали детей. Ей было интересно, как она отреагирует, что ответит и как себя поставит. Всегда и всегда она оставалась для нее загадкой. Неизведанным материком со своими обитателями. Она простила ей ее ошибки прошлого, и то, что неделями назад казалось ужасным и кощунственным, недостойным светского общества, сегодня было чем-то далеким, незначительным и, в оправдание Аурелии, юношескими забавами. Сейчас, спустя столько времени, Джулия с точностью может сказать, что Аурелия — это одна из самых прекрасных альф, встретившихся на ее пути. Она честна, всегда прямо выговаривала все, что считала нужным, при этом не раня людей — умна и рациональна в решениях.  Джулия прочно осознала, что человек, говорящий тебе в лицо про твои недостатки, никогда не совершит подлости за твоей спиной. Аурелия была такой. И Джулия собирается добиться ее. А Джулия Блэкуэлл всегда добивается поставленного.  

***

Вдох кислорода, проходя через нос, импульсом тока ударял в виски. Отголоски следов омеги растворяются, но липкий, приторный, словно патока, феромон застывает в гортани, вынуждая разорвать горло в приступе кашля.  Ближайшая мусорная урна становится спасением для эстетов и технического персонала. Релия идет на вынужденном поводу у своего тела и опустошает желудок от утренней трапезы.  Слегка пошатываясь, выпрямляясь, она бредет по улице города. Глубокий капюшон скрывает ее зеленоватый оттенок лица и увеличенные зрачки, как после приема какой-то дури. Люди оборачиваются и ловят примесь феромонов, которые, кажется, куда лучше любого наркотика. Ключи ложатся со звоном об деревянную поверхность. Ее встречает пустой дом, рюкзак сползает с плеча на пол, ботинки небрежно снимаются у входа. Вожделенная ванная становится так близко, не прикрыв двери, она снимает с себя все. Резким быстрым движением, словно избавляется от улик, засовывает одежду в барабан стиральной машины. Ей чудится, что на руках, как кляксы от краски, застывают следы запаха, краской ложатся на нее. Лицо приобретает гримасу отвращения. Желчь подходит к горлу, Рели опирается об колени и доходит до ванны, поворачивает вентиль в холодную сторону и ожидает нового приступа. Кишечник завязывается в узел, желудок сжимается, и она чувствует себя как те вещи, что вертятся с бешеной скоростью в барабане.  Холодные капли разбиваются об бортики ванны и более мелкими ложатся на ее тело. Долгожданный приступ все же наступает, и девушка рада, что все проходит быстрее, чем ожидалось. Окончив неприятную процедуру, она замечает каплю крови, растворяющуюся в воде, и проходится ладонью по подбородку, стирая мелкую, горячую струю алой жидкости. Эсвард с остервенением мылится и начищается мочалкой, пытаясь убрать навязчивый запах, который, как ей кажется, въелся в каждую ее пору.  — Ненавижу, ненавижу, ненавижу.  — Зачем только я влезла? Зачем? Нужно было послать за ней омег.  — Ненавижу запахи. Ненавижу омег. Ненавижу эту жизнь! Эти феромоны, эти взгляды, эти дрянные усилители. Вся эта вонючая природа.  Прислонившись лбом об рельефную плитку, она берет в руки первый попавшийся гель для душа. Различается эвкалипт, ментол и ещё какой-то элемент.  Отец.  Еще лучше. Аурелия боялась себя. Не такой больной и сломанной, а той альфы, которая в ней проснулась: неожиданно и медленно, впервые за два года едва ли трепыхнулась, но этого было в край достаточно, чтобы заржавевшие шестерёнки её физиологии пришли в движение. И вот оно, последствие лёгкого настигшего возбуждения — окрашивает воду, не переставая, в красный, потом в розовый и растворяется, будто и не было вовсе.  Повышенное давление, лопнувшие капилляры, тошнота и рвота — цена сегодняшней благотворительности. Оправданно, учитывая сколько лет она подавляла гормоны и тут вдруг решила развязать поводок своему организму. Но надо же было сразу столкнуться с омегой при течке! Эта жизнь ее не щадит.  Ей чудилось, что шлейф запаха течной омеги, вперемешку с её, осéл по всему её пути в доме и поджидает за дверью.   Наспех обтеревшись, Рели обмоталась полотенцем. Запах геля паром обволакивал и оседал на коже. Она с пубертата была гиперчувствительная к запахам, ароматам, духам и феромонам. Конечно, родители не впадали в эту юрисдикцию.   Родительский запах защищает, устанавливает кокон, барьер. Феромон не влияет ментально и не подавляет волю, но при желании родитель может показать своё место зазнавшемуся дитя. Нет ничего особенного. Родители не действуют на детей, дети не способны действовать на родителей.   От нее сейчас пахло отцовским отрешением. Она протерла ладонью запотевшее зеркало и в размытом отражении попыталась построить холодный, острый взгляд своего папаши, на её удивление получилось схоже.   Распахнув дверь со всей дури, на которую могла быть способна петля, девушка встретилась с удивленно поднятой бровью, кого не ожидала бы никогда видеть — отца. Она ужаснулась, потому что сбылись её опасения: в воздухе витал едва отличимый запах её феромона и запах кричащего феромона течки вперемешку, а она выходит из ванной, и если сложить один к одному, то....  — Вот черт! Он всё поймёт. И поймёт не так! Подумает, что я веду в дом омег в их отсутствие....   Отец, который на дух не переносил посторонних навязчивых запахов, вычислит её и выстегнет на месте. Уничтожит взглядом. Все объяснения сейчас станут звучать как оправдания... Да и кто поверит? Она бы, и сама не поверила! Пришла, увидела, помогла чем смогла, вот, просто мылась в ванне с желтым утенком... Но он лишь продолжил свой путь к кабинету, и она услышала вслед сухое:    — Проветри этаж.    Злоба с горечью покатились по всему телу, от волос до пят. Как же она могла забыть, с кем живет? Здесь ведь это в порядке вещей — заводить шлюх в дом. Она сжала кулаки в ярости, изо рта послышался полурык-полустон.   Отец шел спокойно, с высоко поднятой головой; широкие плечи и большую спину облегала белоснежная ткань рубашки, закатанной на локтях. А она смотрела ему вслед с яростным пламенем негодования в глазах. И это должно быть нормально? Что, настолько привычно чувствовать в воздухе феромоны течки?   Мерзотно. Отвратно.   Хотя пора бы привыкнуть, смириться с нескончаемым потоком родительских любовников и любовниц, но на душе, под слоем кожи и костей где-то в груди ей было больно. Больно в который раз замечать на идеально белой рубашке следы от косметики, а в воздухе прочесть новый запах популярных омежьих духов.  В тишине дома переливы вечерних сумерек через окно выцветали вдали, на небе. В этой тишине холодные капли спадали вниз по прядям волос, разбиваясь об пол. За сегодня она прочувствовала многое, но последнее — разочарование.