О свитерах и чем-то там еще

      Маринетт ненавидит свитера. Они колются, от них зудит тело и очень жарко. Маринетт копит карманные деньги на вещи с длинными рукавами из хорошей ткани и пряжи и придумывает более-менее правдоподобную отмазку для Адриана и остальных, когда на улице стоит небывалая для октября жара, а она натягивает рукав блузки, пошитый на три четверти, почти до самого запястья, потому что узел бинта развязался и по нему успели протоптаться.       Мама говорит, что стыдиться нечего, время ведь теперь другое совсем, и выставление чужого имени напоказ больше не считается дурным тоном. Мама хорошая и правильные вещи часто говорит, но она не понимает ничего.       Маринетт водит пальчиком по красивому письму на внутренней стороне левой руки, от сгиба локтя до самого запястья, покусывая нижнюю губу трепетно. Ей нравится размашистая надпись, занимающая все предплечье. У ее соулмэйта красивый почерк, который она почти научилась копировать за полтора года. Маринетт гадает, где у наречного написано ее имя, смотрит ли он на него каждый день, как она, или ему это сделать сложнее. Морщится ли он брезгливо, глядя на ее неидеальный почерк, или удивляется тому, как точно скопирована его «а». Маринетт обводит пальчиком каждую закорючку и петельку, колечко и линии разной толщины, затаив дыхание. Делает ли он так же когда-нибудь? У нее немножко кружится голова и сердце бьется через раз, стоит вообразить хотя бы, что это возможно. Девочка знает, что шансов на это почти нет.       Ее соулмэйт овдовел два года назад (совпадение или нет, но в тот же день появилась метка на ее руке), а Маринетт всего лишь неполных пятнадцать, и она учится в одном классе с его сыном-ровесником вот уже несколько месяцев.       Маринетт думает, Судьба немного ошиблась, всего на поколение.       Судьба, однако, любит шутить.       Предназначенного ей человека зовут Габриэль Агрест, и Маринетт знает о нем всю информацию, которую только можно было выудить из журналов с его интервью и книг за его авторством. Она следит за его деятельностью с тех пор, как после болезненного дня мучений смогла различить чужое имя на своей руке, вбить его в строку поиска и немного прийти в себя. Маринетт уверена, что не ошиблась, даже если в мире есть еще с десяток людей с тем же именем и среди них есть тот, кто больше соответствует ее возрасту. Даже если у Адриана второе имя принадлежит отцу.       А еще она уверена, что тому не нужно знать о надписи у нее на предплечье, так же, как и остальным. Поэтому деньги, которые мама дает на обед, отправляются в копилку, к остальной мелочи и мятым банкнотам. Маринетт не стыдится метки, вовсе нет. Просто так будет легче, не возникнет лишних проблем и вопросов, на которые не найдется ответа. Так проще.       На самом деле, она надеется, что снова сможет носить футболки, топы и сарафаны когда-нибудь. Поэтому Маринетт изучает в свободное время теорию моды и учится шить. В комнате теперь много игрушек, с которыми любит играться дочь маминой знакомой, что остается под ее присмотром периодически. В шкафу появляются юбки и платья с рукавом, которые она все равно почему-то почти не носит, не находя повода. Она еще хочет освоить хорошенько вязание и сделать Адриану подарок, для начала. Шарфик. Да, пожалуй, из голубой пряжи, в которую будет приятно зарываться носом и которая будет греть, сохраняя тепло. Потому что Адриан хороший друг. И похож на своего отца немного. А потом свитер, красивый и очень мягкий, на который не будет аллергии. Потому что она хочет сохранить эту дружбу.       Но ближе к его отцу быть тоже хочется, поэтому она подаст документы в Институт Марангони после лицея и будет учиться на отделении дизайна. Потом ее ждет стажировка в индустрии моды, а после – постоянная работа по специальности, коль сможет заинтересовать кого-то. Только тогда, может, он узнает ее. И тогда Маринетт не хочет смотреть на него снизу вверх. Маринетт будет стремиться быть с ним наравне, и он, наверное, ее признает, ну а если нет, будет не так больно падать.       Она восхищается им и хочет хотя бы немного походить на того Габриэля Агреста, чью коллекцию «Осень-Зима» назвали самой ожидаемой в следующем году по многочисленным опросам и чьи модели до сих пор производят настоящий фурор в мире моды. Маринетт хочется думать, что в первую очередь он – идеал, к которому нужно стремиться в профессиональном плане, а свои чувства отвести на второй план. Это то, что она себе повторяет каждый раз, когда отвлекается, потому что ее наивное и пылкое девичье сердечко вкупе с обыкновенно обостренными в этом возрасте нежными и прочими чувствами каждый раз пытаются увести куда-то не в ту степь. Отсюда и многочисленные сценарии встреч и разговоров, что никогда не произойдут, так и оставшись в чертогах разума, даже если в ее возрасте полагается думать побольше об учебе и поменьше о мальчиках.       Маринетт этим правилам следует, потому что на роль «мальчика» куда больше подходит сын ее соулмэйта, за что волноваться не приходится, ведь у них замечательная дружба. По крайней мере, пока у нее есть длинные рукава и, на крайний случай, бинты. Маринетт вытряхивает из копилки всю имеющуюся мелочь и пальцами пытается зацепиться за банкноты, вставшие поперек. Пересчитывает несколько раз. Ей все еще не хватает пары десятков евро на нужное количество мотков, но цель все ближе. Маринетт нашла уже нужные схемы и отыскала спицы с крючками.       Кажется, со свитером она успеет только к следующей осени.

***

      Маринетт понимает, что в этой жизни ничто не идет по плану, а Судьба – та еще юмористка, которой нравится придумывать самые необычные сюжетные повороты и воплощать их в жизнь, наблюдая, что будет дальше.       «А что, если он неожиданно решит провести конкурс на лучший дизайн, где будут участвовать студенты ее коллежа? Логика? Да зачем?! Гениально, ну!»       Да уж, шедевр сценарного мастерства, словно из какой-то дешевой мелодрамы. Маринетт аплодирует стоя. Кажется, все эти тупые и предсказуемые повороты в кино брались напрямую из реальной жизни, даже придумывать ничего не нужно. И все равно она весь день корпит над дизайном несчастной шляпы-котелка, которую раньше никогда не делала. То вдохновенья нет, то Хлоя, кажется, собирается украсть идею (хотя для таких случаев подготовлена недо-защита-от-копирования), то времени в обрез, но она все равно как-то успевает даже противной однокласснице нос утереть и его впечатлить.       Так их пути пересекаются в первый раз, и в голове ни разу не возникало сюжета вроде «я с легкостью докажу, что дизайн был придуман мной, Габриэль Агрест восхитится моим талантом, а шляпу наденет Адриан на свою фотосессию». Вот ни разу. Теперь она забальзамирует это в памяти, придумывая перед сном другие варианты дальнего развития событий, и будет вздыхать приглушенно в подушку. Ей интересно только: узнал или нет. Должен был, потому как ошибиться она не могла, а имя у нее не самое распространенное. Однако на лице его ни один мускул не дрогнул от удивления. А может, он просто не подал виду.       Но ему правда понравилось то, что она сделала? Это не сон, и Габриэль Агрест назвал ее работу заслуживающей внимания и изысканной, а ее саму – талантливой? Нет, ей, конечно, говорили это многие, включая Алью и Адриана, но слышать такое из уст профессионала, идола и родственной души было просто невероятно, сердечко ее так и не выдерживало! Это мало похоже на правду, но модельеру смысла врать не было никакого (тем более что выбор был не особо большим). Он мог сказать: «Неплохо». Но произнес именно то, что она услышала. Это не входило в ее планы или мечты об их первой встрече, но Маринетт осталась довольна. Все прошло куда лучше, чем она представляла. Теперь только надо еще больше постараться!       — Прости, Адриан.       Мальчик пытается в ответ улыбнуться, в очередной раз уговаривая, что она ни в чем не виновата, и все же серия чихов почти валит его со скамьи.       — Все в порядке, Маринетт, ты ведь не знала, — он с благодарным кивком принимает протянутый платок, аккуратно сжимая нос пальцами, и держится за спинку лавки, прочищая пазухи.       Об этом не пишут в журналах и статьях, это сущая мелочь, о которой знают только работники дома «Агрест», рабочий персонал и некоторые его друзья теперь. Маринетт сочувственно глядит на одноклассника, ноготками впиваясь в кожу ладоней, нервно удерживая их на коленях. У Адриана немного слезятся глаза, и он пытается не смазать грим, то и дело поглядывая в экран телефона, как в зеркало.       Он улыбается по-доброму, глядя на то, как неловко она щипает нижнюю губу зубами, кладет руку ей на плечо, заражая своим светом. Маринетт даже немного прощает себя за то, что ее другу придется мучиться с аллергией некоторое время по ее вине.       — Кажется, ты произвела на отца большое впечатление, — заговорчески на нее поглядывая, говорит он в нос, хотя в голосе отчетливо слышится хитринка.       Маринетт неожиданно для себя густо краснеет и взглядом упирается в побелевшие кулачки. Губы почему-то дрожат, а дыхание перехватывает.       — Д-думаешь? — заикаясь, произносит она. Внезапно, с искренней надеждой.       И хочется, чтобы это было правдой, не всего лишь домыслом. Адриан посмеивается, прежде чем расчихаться вновь. В этот раз она на него смотрит, поджимая губы, чувствуя, как горят кончики ушей и стучит в ушах пульс. Почему-то такая мелочь имеет для нее большое значение.       — Конечно, — с трудом произносит он, сморкаясь в хлопковую ткань, — ты же удивительная, Маринетт! И очень-очень талантливая! И раз вижу я, то и он подавно!       Она глупо улыбается до ушей, а в горле застревает восторженный визг, почти лишая кислорода. Адриан все же больше похож на отца, чем кажется. Они даже говорят похоже. Вот только слова одноклассника не производят на нее такого же эффекта, как если бы эта реплика прозвучала из уст его отца. Маринетт думает, что это не пройдет само по себе и вообще бесполезно с этим что-то делать. У нее в браузере появляется много вкладок о конкурсах, связанных с дизайном одежды.

***

      В коллекциях сезона «Осень-Зима» этого года, показ которых проходят в холодном марте, много необычных по фасону свитеров. Особенно ей нравятся модели с открытыми плечами, которые надеваются поверх блузок и тонких водолазок. Ей нравится комбинация разнообразной фактуры, техники вязки и материалов на моделях самых разных дизайнеров. Габриэль Агрест в своей новой коллекции делает ставку на никогда не стареющую классику и приглушенные цвета. Маринетт мечтает попасть на показ, но даже Адриан не в силах ей помочь, так что она просто мониторит новости, пока не видит первые видео и фото с показа.       Она рассматривает все в мельчайших деталях, ставит видео с официального сайта на репит. Музыка застревает в голове, изливается трудноразличимым мычанием и напевными «ла-ла-ла» и «на-на-на», щекоткой танцуя на самом кончике языка. Мытье посуды, уборка, решение задач и прочие бытовые дела не обходятся без навязчивой мелодии, вырывающейся откуда-то ниже горла слабой вибрацией. Окружающие ее люди гадают, что за песню она напевает, но Маринетт лишь отмахивается, мол, всего лишь навязчивая музыка, не может от нее избавиться.       Некоторые обвиняют Габриэля Агреста в плагиате коллекции многолетней давности, на что тот наотрез отказывается от комментариев, а Маринетт негодует. Это же неправда! Как могут они его обвинять?! Да как они смеют?! Она уверяется в чужой неправоте, вновь и вновь сравнивая, изучая все новые детали. Да как же? Вовсе и не плагиат это! Кроме того, повторение того, что было уже давно, – не воровство! Почему он не возражает подобной клевете?       Она читает интервью о создании коллекции, и почти может видеть, как он работает допоздна, засучив рукава едва смявшейся после долгого дня рубашки, сидя в мягком кресле, но сгорбившись над столом, исправляет мелкие недочеты или кардинально меняет эскиз, выпивая крепкого кофе в белой чашке, стоящей на таком же гладком блюдце. Очки его, наверняка, лежат в футляре, дорогом, возможно, именном, где-то между лампой с холодным светом и какой-нибудь фотографией в массивной раме. Маринетт от таких мыслей расплывается, плавится, словно вишневое мороженое под горячим солнцем. Интересно, а Габриэль Агрест такое мороженое любит? И любит ли его вообще или предпочитает что-то погорячее и менее сладкое? У него, наверное, нет времени, чтобы поесть дома, и он не особо привередничает на всех этих ужинах, а в ресторанах ест только самое лучшее. И недоедает, наверняка, потому что в ресторанах так полагается, иначе – неприлично.       Маринетт ради него научилась бы готовить. Даже, наверное, оставила стремления стать модельером, как он, если бы вдруг оказалось, что соулмэйту нужно, чтобы его избранница дома сидела, не работала. Но это, более чем вероятно, было не так, поэтому Маринетт могла бы приспособиться и работать, и готовить ему что-нибудь по вечерам. Вкусное. Домашнее. Адриан говорит, что не может вспомнить, когда они с отцом в последний раз обедали за одним столом. Маринетт хотелось бы, чтобы все было иначе. Чтобы ее друг больше не ел в одиночестве, слушать его рассказы отцу обо всем, что случилось за день, чтобы ее соулмэйт внимательно слушал своего ребенка и интересовался его жизнью. Она уверена, что ему вовсе не плевать на Адриана, но вслух этого не говорит, потому что друг ей вряд ли поверит.       Маринетт учили, что женщина – сердце дома, то, что удерживает всех вместе, не дает развалиться. Она думает, Агрестам просто не хватает женской руки, потому что Адриан обмолвился, что до смерти матери отец был все же другим. Он говорил еще, что дома слишком холодно и неприятно находиться. Маринетт может представить, каково это, но без понимания это просто не имеет смысла. Потому что их жизни слишком разные, но они с Адрианом все равно друг к другу тянутся. Просто Маринетт научилась находить общие темы для разговоров, которых, казалось бы, должно быть ничтожно мало. И, общаясь с ним, она очень ясно поняла одно: Адриану недостает матери. Она также знает, что никогда не станет ей заменой, даже если все удачно сложится, но попытаться можно. Хотя бы быть с ним рядом. И чтобы его отец тоже был всегда готов поддержать. Маринетт думается, что она слишком юна, чтобы так рассуждать и решать за всех, но она знает, что так будет лучше. Для всех.

***

      Спустя долгое время понимает, что на первом месте всегда была эгоистичная мысль, что так будет лучше для нее самой. И она как-то позабыла, что существует не так уж и мало случаев, когда люди просто не сходятся, выпивают друг из друга все соки, потому что имя на коже – лишь очень шаткий фундамент для построения отношений. У ее родителей просто имена сходятся, и те в браке счастливы уже много лет, в том году отметив бирюзовую свадьбу. Маринетт дарила им семейку слоников, вырезанную из этого минерала, и как-то не думала, что может сложиться как-то иначе, что им просто повезло и так бывает далеко не всегда.       Теперь, глядя на человека, что носил имя, начертанное на ее руке, она начинает это осознавать. И жалеть, что родители так и не обговорили с ней самый вероятный исход. Наверное, потому что заботились о ней. Или потому что это Маринетт слушать ничего подобного не хотела, пропуская мимо ушей. Она смотрит прямо, и ее взгляд упирается в мужскую грудь. Чувствует, как леденеют руки от самых кончиков пальцев, и только метка легко обжигает. Гулко, с большими промежутками стучит пульс в ушах. Нет, она, конечно, прикидывала не раз, насколько высоким должен быть ее соулмэйт, но только когда их разделяет метр, рождается мысль, казалось бы, такая очевидная.       Какая же она кроха по сравнению с ним.       Слишком маленькая.       Габриэль Агрест даже повыше отца будет.       Почему это не Адриан? Почему не он? Почему это…       — У нас довольно тепло, — говорит он негромко, но в пустой голове шумно отзываются эхом его слова, — может, снимете кофту?       — В самом деле, Маринетт, — поддакивает его сын.       Маринетт задирает голову, отрешенно смотря в такое знакомое и чужое одновременно лицо, а Габриэль Агрест мягко усмехается краешком губ и не очень хорошими искорками в холодных серых глазах. Что-то застревает в горле, когда она пытается сглотнуть.       Маринетт почти видит перед собой стену из толстого стекла, которое, кажется, не пробить даже из огнестрела. За ним соулмэйт кривится в злой насмешке, только не вглядываясь можно решить иначе. Колени подгибаются так, будто она готова упасть со своих невысоких каблуков. На ней в кои-то веке юбка, а волосы не убраны в те детские хвостики, с которыми все привыкли видеть. Розовые тени и почти прозрачный блеск для губ сверкают неярко, ничуть не спасая положение. Маринетт не хочется думать, какой выглядит в его глазах, но ответ лежит совсем на поверхности, и не нужно строить гипотезы, искать опровержения, составлять целые блокады из догадок. Даже ей все ясно и так.       Девчонка. Она выглядит в его глазах мелкой девчонкой.       Пальто в руках – последний оплот, который Маринетт притягивает к груди, пытаясь устоять на зыбкой почве, выглядящей твердым полом, и мотает головой, пытаясь себя не выдать хотя бы перед Адрианом.       Потому что его отец уже знает. Он знает, кто она. Только по этой причине он мог так издеваться над ней, зная прекрасно об ахиллесовой пяте, с аполлоновской точностью ударяя точно в цель. И он находит слабое место, даже не моргнув глазом.       Маринетт только надеялась, что он не станет того делать перед ее другом. Видимо, хотела слишком многого.       Она все это время была права. Где-то там, под слоями одежды, выписано ее имя, которое точно так же ни с каким другим не перепутаешь.       — Спасибо, но я лучше так, мерзну быстро, — оправдание выходит нервным, невнятным, путанным, однако Габриэль Агрест решает прекратить ее пытку.       — Дело ваше, — кивает он, вытягивая руку. — Адриан сказал, что ваши наброски стоят моего внимания. Так могу я взглянуть?       Она будто просыпается, стягивает сумку с плеча, роняя пальто. Быстро опускается на колени, стремясь поднять, а Адриан делает это медленнее, но его руки точно так же цепляются за полиэстеровую ткань, и одежду они поднимают в итоге вместе. Адриан чуть смеется, пока она почти жонглирует сумкой, которая готова точно так же выпасть из внезапно неуклюжих рук. Все же выудив из недр сумки достаточно толстую книжицу, Маринетт протягивает ее этому человеку, чувствуя, как горят уши.       Девчонка. Неуклюжая девчонка. Он-то стоит все это время, учтиво воздерживаясь от комментариев, ровно, но она чувствует на себе взгляд, что красноречивей любых слов.       — Пройдемте в мой кабинет, Марин.       Собственное имя из уст этого человека вышибает из легких воздух, как Хлоя однажды коленом, когда в очередной раз Адриан предпочел говорить с ней, а не со своей старой подругой. Так ее назвали при рождении, после сменив на более девчачье и ласковое Маринетт, и никто не называл ее так никогда, она сама всех исправляла, что именно это ее имя, не уменьшительное от Марин.       Рука чешется от самого запястья и до локтя. Возможно, из-за шерсти, возможно, из-за нервов, а возможно, что реакция на соулмэйта такая. Маринетт не может перестать тереть ее через ткань кофты, тихо поскрипывая зубами, пока они добираются до кабинета, находящегося в другом крыле, а в ушах отдается стук каблуков, ее и этого человека.       — Вам все же не следует носить такое, если у вас аллергия на пряжу, — говорит он, усаживаясь за стол и раскрывая перед собой альбом.       Маринетт прикрывает за собой дверь, чуть прижимается к ней спиной, удерживая ладонь на дверной ручке. Предплечье сводит зудом, какого, наверное, не было с того дня, как появилась надпись на нем.       — Я же говорила, мне так лучше, — старается она не сквозить через зубы, но, кажется, не выходит. Голова начинает болеть из-за борьбы с инстинктом. Кажется, когда она окажется дома, то без чувств отключится на кровати до самой ночи.       Мне так лучше жить.       Габриэль Агрест смотрит на нее некоторое время, хмыкает неслышно себе под нос, и поводит плечами немного нервно, прежде чем вернуться к альбому с набросками. За секунду до этого ей кажется, что она видит в его глазах нечто похожее на сочувствие. Однако после оно сменяется чем-то похожим на заинтересованность, когда он с профессиональным подходом рассматривает ее идеи.       Ей кажется, что она растянула рукав, пока пыталась успокоить зуд твердыми и грубыми движения. Отчего бы ни чесалось предплечье, теперь причина была в трении с пряжей, которая, вообще-то, ей советовалась в магазине как гипоаллергенная.       — Это… — говорит он, разглядывая внимательно страницы и перелистывая аккуратно, — это интересно.       Она замирает, обращая все свое внимание на него, совершенно не замечая то, что рука больше не доставляет неудобств.       — Наверняка есть ошибки.       — Конечно же есть, и многие идеи нуждаются в доработке, вы ведь еще молоды совсем. Вам не хватает практики, да и теории, собственно, — он кивает на стул рядом с собой, — это нам и стоит обсудить, коль вы за этим и пришли.       Маринетт садится рядом и слушает каждое слово внимательно, пока Габриэль Агрест объясняет каждый промах и удачный момент в набросках, делая записи на полях и помарки, и она ловит себя на мысли, что без проблем может прочесть все, что он написал.       Мысли сосредотачиваются на обмозгование каждой реплики, потому что второго шанса не будет. Маринетт не знает, какими правдами и неправдами Адриан уговорил своего отца на консультацию непрофессиональной студентки коллежа, увлекающейся модой, даже если та подруга сына и была выбрана победителем в конкурсе им самим, скольких трудов ему это стоило. Сейчас ей главное узнать как можно больше полезной информации, которой не достанешь из книг и статей в интернете.       Сердце в груди бьется через раз, тоже замирая от чужой речи. Маринетт не решается спорить в моментах, когда кажется, что он неправ. Это она тут неопытная, а у этого человека за плечами годы работы, он все же лучше знает, а мнение иногда нужно держать при себе. Сейчас, к примеру.       Он задает вопросы, которые, кажется, не сильно должны его интересовать, например, о планах на будущее, местах, в которые она собирается поступать, в каком направлении хочет работать. Маринетт отвечает честно, в некоторых местах теряясь из-за того, что продумала не настолько досконально. Габриэль Агрест никак на ее рассказы не реагирует, только кивает, давая понять, что ответ засчитан. Ей кажутся странными все эти вопросы, даже если те вызваны профессиональным интересом.       Когда они заканчивают спустя не один час и Маринетт собирается уходить, ее заставляет замереть последний его вопрос.       «Почему вам так интересна индустрия моды, Марин?»       Она останавливается на середине пути к выходу, поворачивая в его сторону сначала голову, а затем и весь корпус постепенно. Соулмэйт смотрит на нее пристально, терпеливо ожидая ответа. Ей хочется сглотнуть, но, внезапно, не выходит. Маринетт знает, откуда ноги растут у этого вопроса, что именно он хочет узнать.       — Я хочу материализовать то, что творится в моей голове, — говорит она негромко, почти не волнуясь. Ответ на данный вопрос она продумывала с тех пор, как пришлось скрывать предплечья. — Привнести что-то новое в этот мир. Создавать для себя то, что хочется мне, потому что среди предложенного нет того, что бы мне подходило.       — Новый свитер, к примеру? — усмехается он, не скрывая.       — И его тоже, — она не теряется, кивает, стоя на своем, коль уж решилась. — Ведь мир большой, и людей, подобных мне, тоже далеко не мало. Я хочу видеть то, что было создано мной, на других, расширить горизонты.       Соулмэйт молчит и не прерывает. Маринетт твердо стоит на своих каблуках, не собираясь больше падать.       — Разве у вас не так же, месье Агрест?       Она видит, как хмурится он, словно размышляя о чем-то. Маринетт не хочет ему мешать, прощаясь и покидая этот дом на долгие годы. Понимает, что нужно следовать первоначальному плану и встать на ноги самой.

***

      Для нее эта встреча с соулмэйтом становится сильным толчком во всех смыслах. На полках появляется больше книг, приходится чаще покупать альбомы для набросков из-за того, что те быстро заканчиваются. Она начинает носить юбки и платья, каблуки, учится немного краситься, держит осанку и больше не поддается на провокации Хлои. Маринетт хорошо сдает экзамены, собирает портфолио и подает документы в нужное учебное заведение, окончательно определяя свой курс.       Адриан говорит, что она очень повзрослела за столь короткое время. Маринетт обнимает его руками в длинных перчатках за шею, смеется негромко, откидываясь назад, и улыбается солнечно, под стать ему. У нее жизнь только начинается, столько всего нужно еще сделать. Друг держит руки на ее талии, пока они танцуют на выпускном, пытаясь не отдавить друг другу ноги, что несколько проблематично спустя столько проб и ошибок при подготовке.       Маринетт думается, что, может, и хорошо, что все складывается именно так, и Адриан ей все еще друг, который за ее поступление переживает больше, чем за свое. За несколько дней до объявления результатов, он впервые задает вопрос, которого она раньше боялась, как огня.       — У тебя на руке чье-то имя, да?       Маринетт пожимает плечами, больше не стыдясь. Их взгляды оказываются на ее левом предплечье, обмотанном бинтом. Она носит дома майки, а имя прячет все равно.       — Ну да. Можешь не переживать, оно точно не твое, — улыбается она таинственно, отводя глаза.       Он сидит справа от нее, а потому Адриану приходится поддаться вперед, чтобы взять чужую руку в свою и положить на колени.       — Кому-то с тобой очень повезло, — уголки его губ расплываются в подобие улыбки, его теплые ладони обхватывают ее собственную. Так хорошо, но никакого тока не проходит через тело, как если бы между ними что-то было. Просто по-дружески тепло и спокойно. Она чувствует себя в безопасности, удивительно спокойно.       — Если это и так, — посмеивается она легко, — то он об этом даже не догадывается.       Она смотрит, как мягко он трет тыльную сторону ладони и аккуратно жмет на нужные точки, откуда-то зная о тонкостях массажа рук.       — Для тебя понятия личного пространства не существует, да?       Адриан хихикает.       — Именно так.       На ее месте любая бы девчонка влюбилась. Да что там, Маринетт сама бы в него влюбилась без памяти. В каждую подобную мелочь, незаметную деталь, в поступки, говорящие красноречивее слов. Он многое для нее сделал, она всегда будет ему благодарна за помощь и поддержку. Но Маринетт влюблена в него не больше, чем в друга. Может, это какая-то магия соулмэйтов или из-за того, что она сразу знала, кто он, когда они встретились, но для Маринетт Адриан, скорее, брат, хоть и не по крови, даже, наверное, младший. Пусть тот старше ее и явно умнее, он очень простой и легкий, словно ванильно-банановый пудинг, хоть и закрывается частенько от всех. Ей всегда хотелось иметь младшего брата или сестру.       Когда Адриан оставляет ее руку в покое, она незамедлительно протягивает правую, уставшую от долгой работы, фыркая несмешливо, взглядом шуточно упрекая друга, мол, сам на это подписался. Тот не возражает, растирая и вторую ладонь.       — Он поймет, — говорит Адриан после некоторого молчания в отрыве от контекста. Она смотрит на него вопросительно. — Тот, кто тебе предначертан. Он поймет, какая ты замечательная. И влюбится по уши.       Маринетт смеется.       — Ну, раз ты так говоришь…       — Я серьезно, — говорит он, слишком сильно стискивая руку и извиняясь. Улыбки уходят с их лиц.       Маринетт накрывает его ладони своей, и та кажется ей слишком бледной, словно ей недостает солнца, хотя вот оно, сидит прямо перед ней.       — Спасибо, Адриан.       Он просто кивает, и в этот момент особенно похож на отца в своем задумчиво-хмуром выражении лица.       Маринетт думается, что она никогда не прекратит их сравнивать и чувства все же не денутся никуда по щелчку пальцев. Детские чувства, еще толком не ясные, не понятные ей, но слишком навязчивые. Однако верить хочется, что вовсе не они повлияли на ее решения и выборы. Об этом она думает, когда фотографирует бумагу о поступлении в лицей, чтобы скинуть другу.       Спустя несколько дней Маринетт все же заканчивает вязать свитер и обнимает его, крепко прижимая к груди, лежа на кровати под холодные дуновения вентилятора. Мягкий, красивый, теплый, от которого не зудит ничего. Почти идеальный. А к совершенству она будет стремиться. В конце концов, времени у нее навалом.