О свитерах и чем-то там еще

      Годами он носит обручальное кольцо на положенном ему месте. Словно все как прежде. Будто дома его ждет любимая жена, поэтому прочим женщинам свои руки держать лучше при себе. Годами он пытается убедить себя в том, что никто более ему не нужен, что он все еще занят.       После кольцо оказывается на среднем пальце, а его вновь начинают окружать женщины. Не то, чтобы его статус их как-то отталкивал, но он замечает повышенное внимание к своей персоне с тех пор. Ему, впрочем, все равно, потому что ни холодно ни жарко, когда одинокая дама, от которой требовалось только сделать и принести фотографии тканей, пытается привлечь внимание к своей персоне, якобы невзначай наклоняясь так, чтобы видны были лучшие ее черты и достоинства.       Напоминает какие-то игры, с которыми он завязал еще в юности, потому что не видел в них смысла. Собственно, некоторые он продолжает, якобы с интересом скользя взглядом по секретарше делового партнера, о которой тот отзывается весьма неподобающим образом, не упуская случая ее потискать и полапать за бедра, и плевать хотелось на присутствие других людей. Ему хочется сказать партнеру и почти другу, что даже странно, что еще не приходили повестки в суд за домогательства и прочие оскорбляющие женщин действия (в конце концов, несколько лет назад те добились запрета слова «мадемуазель», подчеркивающего их статус). Однако продолжает молча следить за его действиями, подыгрывая, мол, да, он бы ее тоже с удовольствием (а на самом деле нет), а моделей-то каких понабрали прекрасных. До тошноты мерзко, совсем уже не по возрасту подобные игры, но куда деваться, если нужно поддерживать хорошие отношения в этом бизнесе.       Габриэлю надоело это все.       В настоящее время его окрестили бы «демисексуалом», потому что внезапно всем понадобилось понавесить на каждое отдельное явление свой ярлык, видимо, чтоб не запутаться, ведь сейчас каждый второй «особенный». Вот и напридумывали новых слов, чтобы при знакомстве где-то на сайтах описывать свои предпочтения на две трети всех данных, писать сложными определениями, значение которых порой приходится искать еще на отдельной вкладке. Невероятно глупо, потому что это явно не то, что должно описывать человека. Да и название еще какое-то неправильное совсем, потому как «деми» означает «полу». «Наполовину сексуален», чего только не придумают! А на деле все гораздо проще: не хочет он подпускать так близко к себе малознакомых женщин, к которым не испытывает ничего. Он, несомненно, получает какое-то удовольствие от проведенных с ними ночей, в конце концов, нервные окончания-то у него есть, и все работает как надо. И все же это совершенно не так, как когда занимаешься любовью с женщиной, с которой еще до начала отношений прошел через многое, к которой привязан и которую просто не хочешь отпускать. Совершенно другой уровень удовольствия. Правильный.       Так бывало лишь с Женевьев, с которой они долго знакомы были, с которой вместе учились, а после и работали, с которой встреч было много, прежде чем все дошло до чего-то посерьезней. Она понимала его и никогда не давила. Улыбалась солнечно, была теплой и свежей, как вечерний ветерок после жаркого дня. С ней было легче, Габриэль множество раз ловил себя на мысли, что эмоционально привязан к ней, что слишком уж сильно она на него влияла.       Он все больше влюблялся в мелочи, которые обычно замечаешь лишь при долгом изучении, которые становятся такими привычными, что на них даже не обращаешь внимание. Как она, продолжая долго смеяться, издавала глупые звуки, похожие на завывание белуги, пытаясь вдохнуть. Как невзначай оставляла часть своих снеков в упаковке рядом с ним, если он задерживался дольше нее на учебе или работе. Женевьев приносила сладкий чай и сдобы, когда они ругались, потому что Габриэль не любит сахар, по большей части, и притом улыбалась, говоря, что вовсе не в обиде, вот, перекусить принесла. После такой маленькой мести они обычно мирились. Когда он злился, она пыталась его не трогать. Когда она была не в духе, он покупал чай с новыми добавками и заваривал для нее в одной из парных кружек. И это казалось таким привычным, что стало частью жизни, и Габриэль не мог себе представить, чтобы было как-то по-другому.       На самом деле, встречались они недолго, прежде чем Габриэль спросил, выйдет ли она за него, слишком просто, совсем неромантично, выцеловывая плечи в одну из ночей. Женевьев тогда плакала, признавшись, что думала, будто никогда не выйдет замуж.       Ее растили в семье достаточно религиозной, где считалось, будто Судьба выбирает тебе того самого, единственного, с кем ты должен прожить долгую жизнь, и от кого ты не в праве отказаться даже после его смерти, ибо то есть предательство. И плевать те хотели, что рождаются люди совсем без подписей, или сразу с несколькими, или люди в итоге вообще ничего общего не имеют меж собой, только мучая друг друга и собственное чадо. Религия данная придерживалась мнения, что те, кто остались чисты по достижению двадцати лет, не должны, по решению Судьбы, с кем-то связывать свою жизнь, что было смешно, потому что в конце концов метка могла появиться и многие годы, если не десятилетия, спустя, притом что у родственных душ они очень редко появлялись одновременно.       Благо, что государство у них светское и религии никакие никто сверху не навязывает достаточно долгое время. Габриэль и сам всегда предпочитал не верить ни во что. У него родители женаты были по расчету, он сам видел, что имена у них на ключице и плече разные совсем, не принадлежащие друг другу, но не слишком они это скрыть пытались. Любви у них тоже сильной не было, они больше выглядели старыми друзьями, чем супругами. Зато и они никогда ничего не навязывали, говорили, мол, твоя жизнь, твори, что хочешь, живи, с кем пожелаешь. То же самое говорили его младшей сестре, с именем которой заморачиваться не стали и назвали тем же именем, что и сына. Благо, что хоть на письме имена различались, но изначально это создавало настоящую путаницу. Их с Габи родителям, однако, похоже, нравилось, когда было все шиворот навыворот. Сестра быстро нашла своего «наречного», пока они оба пребывали в Италии, получая образование, да так и осталась во Флоренции, теперь преподавая в одном из учебных заведений. На его же теле так ничьей подписи не появилось, даже когда перевалило за двадцать, но он не видел в этом никакой трагедии.       Они сыграли свадьбу, когда ему было двадцать два, а ей – двадцать четыре. Они работали в одной компании, и Габриэль сам пошил ей платье на торжество, отмахиваясь ото всех глупых примет, сетуя, что те давно устарели. Свадьбу они сыграли тихую, позвав только самых близких друзей. Они не венчались в церкви, ведь «не были друг другу предназначены».       Габриэлю, собственно, было все равно, даже брак – всего лишь юридическая формальность, чтобы, случись чего, жену могли пустить к нему в реанимацию или и вовсе позволить наследовать его имущество, которого, возможно, было не так много, но все же. Он вовсе не планировал прыгать под машину или скоро отправляться на тот свет, но просто для их же спокойствия лучше было сделать так.       Совсем иное чувствовала Женевьев, родители которой даже приглашение на свадьбу отослали обратно, в штыки принимая «не ее человека» и «весь этот цирк», как те выразились в прилагающемся письме, больше похожем на религиозный манифест или абсурдную брошюру такого же содержания. На нее это произвело достаточно сильный эффект, но стоило заикнуться о переносе даты, как она еще отчаянней в него вцепилась, умоляя этого не делать.       «Все… все хорошо, не нужно этого делать, пожалуйста, Габриэль»       Женские пальцы стискивали его рубашку, и он слышал ее всхлип, отозвавшийся вибрацией где-то в груди. Она тогда подняла на него заплаканное лицо с неестественно широко растянутыми уголками губ.       «Видишь? Я улыбаюсь, я в порядке!»       Габриэль знал, что нет, но, побоявшись сделать только хуже, перечить не стал.       — Почему? Почему они просто не могут за тебя порадоваться?       — Я их не виню. Не могу винить. Но и отступаться от тебя тоже не намерена.       Она вертела на безымянном пальце левой руки золотое колечко с вязью узоров и россыпью мелких фианитов, которое он все же для порядка купил вскоре после принятого предложения.       — Я люблю тебя и хочу быть с тобой, если ты тоже этого хочешь.       Он хотел этого больше всего на свете.       Год спустя их небольшую семью уже ждало пополнение. Габриэль выбрался с работы, как только смог, но и тогда ему пришлось ждать слишком долго, меряя комнаты шагами, потеряв сон и голод, а в ушах стояли крики жены, от которых хотелось скорей прекратить ее мучения, жалея, что не может быть рядом с ней. Отчего-то Женевьев была категорически против его присутствия при родах, не желая, чтобы он видел ее такой.       Слыша, как она, надрываясь, зовет мать, Габриэль понял, что никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Когда ему показалось, что он уже не в силах слышать, как она мучается, раздался еще один пронзительный крик, ей не принадлежавший. Высокий, тонкий и звонкий, от которого его сердце пропустило удар.       «Мальчик!» — выкрикнула акушер, и Габриэль почувствовал, как вздохнул невольно с облегчением, спускаясь по стенке, когда жена сквозь слезы радостно повторила это слово, не веря, пытаясь отдышаться. Представляя ее выражение лица в этот самый момент, он едва осознал, что его губы расплываются в глупой улыбке.       Пустили его лишь некоторое время спустя, приведя Женевьев и ребенка в более-менее надлежащий вид. Его жена, вымотанная долгими мучительными часами родов, что были для нее достаточно тяжелыми, все же нашла в себе силы на то, чтобы поднести их новорожденного сына, которому и часа отродясь не было, к груди, месяцами до этого очень муторно объясняя всю важность этого события, когда начиталась книг. Тогда же и настояла, чтобы роды были на дому.       Женевьев, которая едва держала открытыми глаза, с тихим восторгом перевела взгляд с младенца на него, хрипло шепча малышу:       — Вот и папа твой здесь, Адриан.       Адриан, названный в честь своего прадеда, единственного родственника по материнской линии, который принял выбор его жены и был на их свадьбе, однако умер всего несколькими месяцами ранее, так и не увидев правнука, не спешил, однако, оторваться от дела. Габриэль, осторожно к ним приблизившись, погладил мать своего ребенка по голове, дрожащими пальцами чуть зарываясь во влажные волосы, и поцеловал в лоб, на котором видны были следы морщин. Он тогда опустился рядом на кровать, наблюдая за своей семьей, увлеченной процессом, и пытался осмыслить то, что, совсем немного погодя, кто-то будет называть его едва различимо «папой», и чувствовал, как улыбается устало.       Именно тогда он понял, что хочет, чтобы его семья не знала нужды ни в чем. Чтобы Адриан получил достойное образование, а его жена могла позволить себе все, что захочет, в том числе и работу, не выходя из дома. И чтобы этот самый дом был большим, чтоб в нем было, где разгуляться, настоящий дворец, достойный его семьи. Он решил работать усерднее, раскручиваться сам в той жестокой сфере, которую избрал, искать связи и спонсоров, чтобы открыть свое собственное дело.       Он никак не мог предвидеть, что спустя всего несколько месяцев после рождения сына лопатку начнет нестерпимо жечь, словно раскаленным металлом, чтобы после оставить клеймо.       «Марин Дюпен-Чэн», — огласила его женщина, протирая надпись холодной мокрой тряпкой.       Повернув голову на бок, он посмотрел на нее снизу вверх. Ее рука, словно одеревеневшая, двигалась по его спине, в то время как взгляд мигом увядших глаз зацепился за метку, которая для него не значила ровным счетом ничего, не желая отрываться. Габриэль видел, как она закусила губу, пытаясь держать себя в руках, отвела глаза, замечая его пристальный взгляд и улыбаясь натянуто, словно для нее это тоже все пустяки. Он опустил ладонь на ее колено, и Женевьев вздрогнула, как от неожиданности, рассмеялась совсем невесело, оставляя в покое тряпку и накрывая его руку своей, сжимая чувственно. Ладонь у нее была ледяной, а в уголках глаз блестело что-то, отдаленно напоминавшее слезы.       — Как думаешь, какая она, эта Марин? — задала жена вопрос глубокой ночью.       Сон не шел, Габриэль часто ворочался, пытаясь устроиться нормально. В комнате было темно, и лишь иногда на стене виднелся далекий свет фар проезжавших мимо машин.       — Мне как-то все равно, — передернул он плечами, перетягивая одеяло на свою сторону и пытаясь устроиться поудобней.       — Наверняка молоденькая, — продолжала, однако, женщина рядом с ним, и Габриэль почти видел улыбку на ее лице. — И красивая. А у меня уже морщины пошли.       Он нахмурился. Разговор этот ему не нравился совершенно.       — Жижи, какие морщины? Какая красота? Ты же знаешь, что это последнее, что меня волнует!       — Пять лет – и я буду тебе не под стать, — не унималась его жена, — тебе будет стыдно со мной где-то появляться. Посмотри на меня, Габриэль, у меня уже начинает понемногу обвисать грудь! А эти растяжки? Ты же видишь все это! Как ты можешь игнорировать очевидное?       — Жижи, — вздохнул он тяжело, оборачиваясь через плечо, — ты – самая прекрасная женщина, которую я знаю. Ты – это ты. Ничего не изменится ни через пять лет, ни через десять, ни через пятнадцать. Ты все еще будешь прекрасна в моих глазах, а мнение окружающих меня не волнует. Ты этой грудью кормишь моего ребенка, а растяжки – результат того, что ты носила его под сердцем столько времени и, в конце концов, сделала меня самым счастливым человеком. Я люблю тебя, Жижи, и буду любить, даже если у тебя повыпадают зубы и волосы. Я хочу с тобой старость встретить, в конце концов.       Габриэль тогда пытался играть в романтика, будто бы слащавые слова прямиком из стародавних книг могли решить все проблемы, но, благо, он еще читал книги и статьи и знал о неустойчивости психики женщин в первые месяцы после родов, знал, что нельзя давить сильно и бросаться словами. Что жене нужна поддержка, а не попрекательство за излишнюю чувственность, даже если ему кажется это глупым. Он знал, что женщинам обычно нравится, когда их уговариваешь насчет того, как они прекрасны, и любят слова, как из любовных романов. Отец говорил, женщина становится женщиной, только будучи рядом со своим мужчиной, и у Габриэля не было причин ему не верить.       Только Женевьев не походила ни на одну знакомую ему женщину.       Уже почти засыпая, он услышал насмешливое «Это ты сейчас так говоришь».       — Женевьев, пожалуйста, давай спать.       Она делала больно и ему, и себе самой. Габриэль тогда понял, что ничего уже не будет как раньше.       Поэтому стоило поднапрячься еще сильней, чтобы поднакопить денег и заработать имя, чтобы открыть собственное дело, однако нельзя получить многое, не жертвуя ничем.       Адриан по большей части рос без них, хоть Женевьев и не чаяла в нем души. Она разрывалась, всю себя отдавая делу своей жизни и семье. Дома она работала над эскизами, позволяя Адриану крутиться рядом, но чаще включалась в игры с ним, не очень любя всяких нянь из агентства, с радостью участвовала в его воспитании.       О нем же сказать такого было нельзя. Он не жалел ни сил, не времени, работая над своими проектами, набираясь опыта в своей сфере, пытаясь встать на ноги. Женевьев часто упрекала его, Габриэля, в том, что тот едва ли проводит время с их чадом.       «Ребенок скоро забудет, как выглядит его отец!» — часто возмущалась она. Доводы о том, что в этом возрасте у детей память вообще не слишком хорошая, на нее не действовали.       Габриэль повторял из раза в раз, что все это делает ради них, что скоро все изменится, и если бы он только мог, то проводил бы с их небольшой семьей больше времени. Да он в лепешку готов был расшибиться, только чтобы у них все было. Женевьев должна была понимать, они же в одних кругах крутятся, и она понимала, но легче от этого не становилось. Часто бывало так, что жена так и засыпала, укладывая Адриана, а Габриэль так и не решался ее разбудить, чтобы шла в их спальню или, что было еще хуже, идти работать дальше. Он слабо чувствовал себя отцом, едва ли видясь с сыном, который иногда его даже побаивался. Габриэль с сожалением осознавал, что не питает сильной привязанности к Адриану, и да, он мог это исправить, попытавшись наверстать упущенное, вот только…       Времени не было. На самое важное, наверное, никогда его не хватает, так что он радовался полученному во Флоренции образованию, которое не приходилось получать сейчас и которое совсем кстати пришлось теперь.       Известность и всеобщее признание пришли далеко не сразу, но долгие вечера и ночи работы над коллекциями оказались плодотворными, и уже спустя несколько лет о Габриэле Агресте говорил если не весь город, то большая его часть. О нем слышали и за границей, полетели приглашения на различные показы и заманчивые вакансии, но останавливаться он даже не собирался. На седьмую годовщину свадьбы он сделал жене и сыну подарок, о котором когда-то мог лишь мечтать. Большой дом. Настоящий дворец, как он всегда и хотел. Потому что его семья не заслуживала меньшего, и если этим можно было искупить хотя бы часть вины перед ними, то больше ничего значения не имело.       На их с Женевьев восьмую годовщину он уже открыл собственный Дом моды, но особой радости это в их семью не принесло. Они могли не видеть друг друга целыми днями, даже будучи в одном доме, в соседних комнатах, а когда сталкивались, то ссорились, надеясь, что Адриан их не слышит. Большой дом был холодным, хоть и протапливался отлично. В нем было пусто, и Габриэль часто ловил себя на мысли, что не хочет туда возвращаться. Еще он не мог вспомнить, когда они исполняли супружеский долг, как положено.       Габриэль не узнавал ее и не мог понять, что стало с той женщиной, которую он полюбил когда-то. Где был лоск ее волос, таких приятных на ощупь, а теперь выцветших совсем, потускневших, которые она теперь, кажется, красила? Где мягкие губы, шептавшие когда-то нечто убаюкивающее во время бессонницы? Теперь Женевьев сама стала причиной этой бессонницы.       Габриэль и сам начинал верить в ее слова о том, что она больше не так красива и что он больше не хочет ее так, как раньше. Все больше думал над тем, что ему нужны были другие дамы, свежие, пахнущие духами, с красивыми фигурами и в облегающих платьях. Жена перешла на брючные костюмы, а на работе их отношения были похожи больше на отношения коллег, а то и вовсе начальника и сотрудницы. Он думал о том, что должен хотеть всего того нормального, чего желают остальные мужчины его возраста. О красивой жене, которая за собой следит, слова поперек не скажет и ублажает в постели. Того хотели мужчины, с которыми он общался по долгу работы и в компании которых сидел, потому что неприлично было отказаться. Габриэль тогда начал много пить, понемногу, но часто.       Они не понимали тогда друг друга. Иной раз жена в запале упоминала имя той, что была ему якобы предначертана высшими силами. Говорила найти уже эту девицу и оставить ее, Женевьев, в покое. Будто совсем его не любила. Будто не хотела, чтобы они были вместе. Габриэль и сам не был уверен, хочет ли того же. Он злился, считая, что жена не ценит его, ни во что не ставит все то, чего он добился ради них.       — Я этого не просила! — срывалась она. — И Адриану нужно вовсе не это!       Он ненавидел, когда жена упоминала их сына во время ссор. Он вообще терпеть не мог, когда она приплетала его в их разборки.       — Так что же ты не нашла мужика по своим стандартам, а вышла замуж за меня при первой же возможности?! Где он, твой «тот самый»?! Думаешь, с ним тебе было бы лучше?!       Она плакала от обиды и злости, и ему хотелось кольнуть ее побольнее. Почему-то именно самым родным людям мы причиняем больше всего боли, и он будто был доволен собой, когда Женевьев выходила из себя окончательно, колотя, куда только могла дотянуться, пытаясь вырваться из хватки его рук, когда ему надоедало терпеть яростные побои. Габриэль, зная, что нет темы, которая задела бы ее сильнее, лишая аргументов, не собирался останавливаться, удерживая ее руки, пока она пыталась ударить его ногами.       Он же любил ее! А она не хотела слушать!       Но лишь годы спустя он смог осознать, что она пыталась до него донести то же самое.       Габриэль плохо помнит тот вечер. В голове все осталось перепутано так, что разобраться в этом он не решился бы. Помнит только, что пытался до нее докричаться, а она выпалила, со смесью глухой ярости и слепого отчаяния:       «Если любишь меня, то докажи это, черт возьми!»       Он всегда старался быть аккуратным в постели с ней, но в тот раз все было иначе. Это даже не походило на ту рутину, в которую превратилась их сексуальная жизнь за последние годы. Не было скупых поцелуев, тихих стонов, ленивых поглаживаний. Были сдавленные крики и приглушенные всхлипы, глубокие царапины на спине – в особенности на правой лопатке – и сломанные ногти, грубые движения и животные укусы, быстро, удушающе, и как-то невыносимо горько. Будто они пытались причинить друг другу как можно больше боли, чтобы каждый из них почувствовал, через что проходит другой.       Утром он чувствовал себя отвратительно, но даже не думал о том, что чувствовала его жена, развалившаяся на их постели, словно кукла, в водопаде своих попорченных волос. Чувство чего-то непоправимого преследовало его на протяжении целого дня. Они пересекли ту черту, когда все можно было решить разговорами. Молчание между ними затянулось, и Габриэль думал, как долго это может продолжаться, прежде чем они все-таки решат, что так жить нельзя, что они уже не могут называться мужем и женой.       На следующий день он увидел жену с остриженными под каре волосами.       Габриэль начал задавать семейному юристу вопросы по поводу развода, и внимательно прислушивался к ответам, вписывая в ежедневник все, что для этого акта было необходимо.       Но так и не подал документы и даже не завел об этом разговор, потому что внезапно стало совершенно не до того.       Наверное, эта самая Судьба ненавидела тех, кто шел наперекор ее планам, а их семью ненавидела в особенности. Сначала Адриана пришлось перевести на домашнее обучение из-за частых пропусков по болезни и издевательств в школе, и тот в себе замкнулся совсем. А потом были и еще проблемы с ребенком.       Но уже не с Адрианом.       Когда Женевьев не появилась в один день на работе, он сначала списал это на снова простудившего Адриана, все-таки, на свое здоровье жена обычно не жаловалась. Вот только произошло это совсем не вовремя, на носу был показ, а потому он злился, и уже готовился дома к ругани, когда она не ответила на звонок в одиннадцатый раз.       Она ответила только на тринадцатый, и когда он уже начал изливать всю ту ругань, которая кипятилась, словно в котле, где-то в голове, вдруг прервался, все же обратив внимание на несвязные бормотания, и только тогда услышал сдавленные всхлипы и попытки вздохнуть.       — Женевьев, что случилось? — спросил он уже спокойно, слегка в растерянности.       Ответа не последовало.       — Жижи?       Женщина на другом конце линии сорвалась на неконтролируемый плач со всхлипами, несмотря на то, что, кажется, ехала куда-то в машине, прежде чем прервать несостоявшийся разговор. Габриэль, однако, работу бросить вот так не смог, весь день будучи на нервах и ожидая, когда все кончится.       Он пытался дозвониться еще несколько раз, выкрав свободные минуты, но Женевьев так и не ответила. День будто тянулся вечность, Габриэль был словно на иголках, то и дело проверяя телефон на наличие сообщений от нее. Когда он все же закончился, был уже поздний вечер. Габриэль подорвался с места, торопясь домой, как, наверное, не торопился никогда до того.       Он нашел ее в их спальне, где они не ночевали вместе уже несколько недель. Женевьев сидела на кровати, обняв себя за ноги, и смотрела куда-то в пустоту, не цепляясь взглядом ни за что. Она даже не подняла на него взгляд, когда он ее позвал и начал причитать, что как это хорошо, что с ней все в порядке. Он понял, что ошибся, и ничего в порядке не было.       Жена кивнула головой на бумаги перед собой. Габриэлю нужно было надеть очки, чтобы прочитать содержимое в тусклом свете бра, зрение заметно упало за последние годы.       Он смотрел на результаты УЗИ и анализа на ХГЧ, и ему ничего не говорил низкий уровень второго. В немом вопросе Габриэль взглянул на свою жену. Та помолчала, а потом все же посмотрела на него и сказала негромко:       — Они говорят, что, скорее всего, это внематочная беременность, — и отвела взгляд, будто боясь на него смотреть.       У Габриэля пропал дар речи.       И пока он пытался осмыслить слова жены, тупо пялясь в бумаги, та подорвано прошептала:       — Моя желанная малышка…       Он посмотрел на нее, и ему стало страшно от того, как она выглядела. Ее губы дрожали, а лицо застыло в странной гримасе, состоящей из боли и потерянности. Она вдруг стиснула зубы, судорожно вздохнув, и рухнула на постель вниз лицом, уже туда пытаясь выкричаться, терзая покрывало и подушки.       Габриэль кинулся к ней, совершенно не раздумывая. Обнял со спины крепко, накрывая ее своим телом, будто это как-то могло помочь, а она захлебывалась рыданиями, и он не в силах был это прекратить. Он слышал, как жена пыталась сдержать это все внутри, только задыхаясь оттого. Ее прорвало окончательно. Кисти рук побледнели оттого, как сильно она сжимала в руках дорогие ткани, которые не стоили ничего.       — Это кара мне! — едва ли смог различить он, крепче стискивая ее со спины, прижимая ее локти к телу, когда ногтями жена начала истязать собственные плечи от бессилия и боли. — Это все… я все… если бы я не… если б ты…       Габриэль сжал зубы, напрягаясь еще сильнее, прикладывая больше сил, чтобы ее удержать.       — …крала тебя… но я так ль… блю!.. пожа… ста… не уходи… Габ… Габи…       И цеплялась за его руки, согнув в локте, впиваясь ногтями в его кожу, кричала, не в силах больше держаться. Это было плохо, но столько лет он не слушал не слышал эти слова, что внутри все скребло и царапало, выжигая виной, которую он задвинул, куда подальше.       — Любль… ю!.. — рыдала она, вжимаясь в него из-за всех сил. — Лю… б… лю… Габи…       Он прижимался губами к ее спине, едва ли чувствуя, как трясет его самого, выдыхал с жаром в шею и волосы, вдыхая удушливо.       — Я по… поте… ряла так… так много!.. я не… не смогу!.. Ты… Адриан… я не… не смогу бз… без вас… вы все, что… что…       И извернулась в его руках, больно ударив по неосторожности. Из носа горячей струйкой потекла кровь, пачкая ткань и ее светлые волосы, и заливаясь в горло, противно, неприятно. Плевать было, на самом деле. Как и на боль. Женевьев вжималась в его грудь, будто он – все, что осталось, последний оплот, и он лишь притягивал ее ближе, когда она перевернула его на спину, будто хотел быть частью нее. Она дышала тяжело, и ее дрожь передавалась ему. И медленно стала затихать. На грани сознания Габриэль пришел к тому, что, пока Женевьев есть в его жизни, он не сможет ее оставить. И пытался понять, откуда мысли такие вообще могли взяться.       Они были вместе после этого случая. Почти круглые сутки не могли друг друга оставить. Габриэль скидывал работу на подчиненных, когда ходил по больнице с подготовкой нужных анализов для обследования, сидел все часы посещения, когда Женевьев лежала после операции. Она больше не работала, на чем настоял Габриэль и с чем согласилась смиренно жена, здраво оценивая свои силы. Постоянно ей названивал после того, как все же пришлось вернуться на работу, а жена наконец-то была дома. Он делал ей подарки и следил за ее питанием, спрашивался о здоровье, старался как можно скорее оказаться дома и вообще чувствовал себя так, словно все те козни, которые строила им мнимая Судьба, не помеха его браку и отношениям.       Женевьев, не ожидавшая таких резких перемен, первое время неловко пыталась возражать, мол, не нужно ей столько внимания, однако быстро сдалась, в принципе, довольная таким положением дел, даже если это было довольно эгоистично и себялюбиво с ее стороны, в конечном счете, кажется, решив, что это ненадолго. Но потом он прибыл, как и обещал, к ужину.       Их сын взялся впервые приготовить еду сам, хоть и под чутким надзором матери, которая в любую секунду готова была включиться в процесс. Так что Адриан сам сварил пасту и сделал соус, и хоть вышло не так хорошо, как в тех ресторанах, где бывал модельер, Габриэль оценил кулинарные навыки сына, впервые осознавая, как тот вымахал и сколько он упустил, пока тот рос.       Стоило заслуженной похвале сорваться с губ, как мальчик расцвел, до того сидя напряженный. Потом Габриэль слушал, как сын играет на фортепьяно, и это было здорово, на самом деле, потому что ни он, ни его жена этого не умели, а музыка пианино и прочих клавишных им нравилась.       Он любил музыку без слов. Ту, что исполняется на музыкальных инструментах. Особенно он уважал пианистов, и за движениями их рук мог смотреть безотрывно, как на воду и огонь, которые сливались воедино в этой музыке, рождая новые сочетания звуков. От музыки со словами резало уши и болела голова, а потому такой дома обычно и не звучало.       В юности он играл на гитаре, пальцами бил по струнам, пристукивал ногой в такт, отдаваясь ритму. Девушек это очаровывало, и его жена исключением не была. Габриэль не любил петь, заменяя слова притоптываниями. Женевьев же любила напевать популярные мелодии, занимаясь какими-то будничными делами, и ее голос, оттененный аккордами металлических струн, был единственным, который он любил слушать.       Адриан играл на фортепьяно довольно хорошо для своего возраста. Он вообще рос мальчиком смышленым, хоть и наивным в силу своего отрыва от социума. Его сын был довольно замкнутым, и он до конца осознал значение этого слова в отношении него, когда они стали больше времени проводить вместе. Когда Габриэль стал уделять ему больше внимания, он изменился. Адриан сам изъявил желание заниматься каким-нибудь видом спорта и изучением еще одного языка помимо английского и родного французского. Выбор фехтования и китайского Габриэля удивил, но сын не по годам мудро сказал, что ему нравятся сложности, ведь так намного интересней, к тому же, это отличает его от остальных. Он тогда возгордился собственным чадом, хоть и не сказал вслух, кивнув удовлетворительно, зато сказала Женевьев, когда Адриан едва не пал духом из-за множества занятий и начавшихся трудностей, после чего тот начал учиться с еще большим усердием и желанием. И когда он однажды сказал родному отцу фразу на непонятном ему китайском, жена с улыбкой прошептала на ухо:       «Он сказал, что любит тебя»       Габриэль всерьез задумался, почему обязательно необходимо случиться какой-то беде, чтобы люди поняли, как они друг другу важны и нужны. Однако ответа на вопрос тогда так и не нашел.       У Женевьев появлялось все больше морщин. На его лице – тоже потихоньку, ведь они с годами не молодели. Габриэль целовал ей руки, покруживал неуклюже в танце под музыку из «Титаника», которую Адриан пытался играть, изучая аккорды, и которая выходила у него ну так себе, называл ее самой красивой женщиной Парижа, а себя – настоящим счастливчиком. Женевьев откидывалась назад, пока он придерживал ее за талию, звонко посмеивалась, точно совсем молодая девчушка, и казалась легкой былинкой. Ему вспоминались семена одуванчика, кружащие в закатном свете и прохладном ветерке после жаркого дня.       Глядя на ее неподдельную радость, Габриэль забывал, сколько ей лет на самом деле. Тогда она ему казалась многими годами моложе.       Он вспоминал, как по-настоящему любил спать с ней, неспешно занимаясь любовью, бывало, до самого утра, отчасти оттого, что врач просил уменьшить нагрузки на организм первое время, отчасти потому что это приносило им куда больше удовольствия и умиротворяло, а отчасти и потому, что и возраст уже не тот.       Жена, однако, пила контрацептивы. Сначала так же по назначению врача, а после и вовсе призналась, что не готова пока подобное пережить вновь. Габриэль не возражал, даже поддерживал, предохраняясь точно так же, зная, что ни одно средство не дает стопроцентной гарантии.       Медленно, наслаждаясь, едва ощутимо касаясь кожи, он целовал ее губы и скулы, шею и плечи с россыпью родинок, не слишком красивую по чужим меркам грудь (какое ему вообще дело до остальных?), подрагивающий живот с милыми и мягкими складками, которые она не любила, и сжимал бедра, не обращая внимания на растяжки. Женевьев ласкала его в ответ с той нежностью, которую только могла дать любящая женщина своему мужчине, приятно царапала его грудь, спину и плечи ноготками, будто почесывая, зарывалась в волосы, в которых довольно рано стала прослеживаться седина, и, бывало, переворачивала на спину, делая все сама.       Притом они могли говорить на будничные темы, она могла посмеиваться тихо, пытаясь его целовать, двигала бедрами, будто устало, иногда ускоряясь. Поцелуи приходились на щеки и едва прослеживающиеся скулы, лоб, который он притом «забавно морщил», губы, пахнущие ванильным блеском и сливочным мороженым, касались прикрытых в блаженстве век, подрагивающих слегка. Она на выдохе шептала его имя, сокращая наполовину и больше, когда едва оставались силы, дышала шумно в такт ему, покусывала губы свои, откидываясь назад, но иногда и его заодно.       Он стал больше наслаждаться процессом, а не конечным результатом, как не наслаждался им в молодости, оттягивал с завершением как можно дольше. Когда Женевьев лежала, уставшая, на его груди, пытаясь восстановить дыхание, о чем-то говорила еле слышно или не издавала ни звука, Габриэль чувствовал, как едва не потерял нечто важное, и теперь не упустит это по своей глупости больше никогда.       Ему снилось не единожды, как он остается один, а затем просыпался, смотрел на жену, занимавшую место рядом, придвигался к ней ближе, успокаивая себя. Он, Габриэль Агрест, основатель собственного Дома моды, многое имел и мог себе позволить, но его жена и сын в итоге оказались главным сокровищем, которым он дорожил больше всего на свете, и собирался беречь их, как зеницу ока.       В один очень солнечный для сентября день Женевьев вошла в его кабинет без стука, будто знала, что он немного отдалился от этого мира, почти засыпая над работой, которую решился взять на дом. Оставалось утвердить еще несколько эскизов перед скорой Неделей моды, времени оставалось не так много, поэтому он немного засиделся, хоть и вернулся домой раньше обычного. Когда на плечи опустилась приятная тяжесть, Габриэль сначала вздрогнул, а затем расслабился, тихо посмеявшись, когда ладони с нажимом заскользили по самым напряженным местам.       — Привет. Тяжелый день?       — Привет, — улыбнулся он в ответ, уловив улыбку в ее словах, и прикрыл глаза. — Немного, но бывало хуже. Ты сама как?       — Нормально.       — Живот не болит больше?       Ладони на плечах резко сжались, остановившись.       Его жена никогда не жаловалась на свое здоровье, обычно куда больше волнуясь за здоровье близких.       — Женевьев?       — А? — будто выпала она из транса. — Да, сейчас не болит.       Габриэль кивнул, отдаваясь рукам, которые разминали шею в точно тех местах, где это было так нужно.       — Я была у врача.       Он не обратил внимание на ее неестественно будничный тон, слишком устав, чтобы замечать такие мелочи. Не придал значения и ее словам, даже притом, что к врачам супруга обращалась крайне редко.       — И что он сказал? — Габриэль вытянулся блаженно, растягивая затекшие мышцы.       — Что рак матки на этой стадии уже не лечится.       Габриэлю показалось, будто на него обрушилось небо.       Он крутанулся в кресле, задевая ее руки, и посмотрел ей в лицо пристально. Жена улыбалась, хихикая.       — Жижи, — отчеканил он очень сердито и сурово, — это очень плохая шутка.       — Ага, — посмеялась она совсем невесело, и только тогда он распознал улыбку, что сияла тускло на ее лице.       Та без лишних слов красноречиво говорила:       «Прости»       Он притянул ее к себе за талию рвано, прижимаясь к мягкому и теплому животу, и женские руки оказались на его плечах снова, на сей раз неуклюже, дрожа. Габриэль прижимал ее к себе рассеянно, но крепко, будто если ее держать, она и не денется никуда.       Женевьев навалилась сверху, уставшая. Судьбы все-таки не существовало, либо та просто слишком сильно ненавидела их союз. Вопрос о том, почему все это происходит именно с ними, так и остался без ответа.       Это было страшно. Габриэль не пожелал бы и врагу такого. Его жену рвало и выворачивало наизнанку, притом все это сопровождалось галлюцинациями. Она увяла в считанные месяцы. Врачи называли ее состояние заумным словом «кахексия», но кому какое дело до определений, когда видишь перед собой… такое? Никто не брался называть точные цифры.       Женевьев достаточно долго отказывалась от наркотиков, которые могли бы облегчить ее состояние, но она предпочла терпеть, заставляя Габриэля чуть ли не умолять ее согласиться. А жена лишь усмехалась жалко:       «Так я чувствую, что пока живу»       В конце концов, даже ее выдержки не хватило, и она проклинала запрет эвтаназии в их стране, говорила, что даже к животным относятся благосклонней.       «Представляешь, у какой-то кошки прав больше, чем у меня»       Смотреть на нее было нестерпимо больно, давить из себя улыбку и стараться не падать духом при ней, а дома то же самое делать для Адриана. Женевьев это все тоже знала, но страх одиночества не дал ей попросить мужа сделать то же для него самого. Их сын тем временем все настойчивей просился к матери, из-за чего Габриэль часто ссорился с мальчиком, который был уже в достаточном возрасте, чтобы осознавать все происходящее, в его годы мальчишки уже подружек водят в кино, но он так и не решился дать сыну увидеть то, что видел сам почти ежедневно.       — Так будет лучше для него, — соглашалась она, глядя ему в спину. На улице стояло яркое солнце и начинал таять снег, ознаменовав скорый приход весны. — Не хочу, чтобы он запомнил меня такой.       Он обернулся через плечо, и свет блеснул в линзах очков.       — Ты все еще самая красивая женщина в Париже, — улыбнулся он, и Женевьев рассмеялась, негромко, хрипло, горько.       Иной раз ему казалось, что он не сможет этого вынести, а затем заставлял себя возвращаться сюда вновь и вновь. Пару раз Габриэль не смог сдержаться и предложил ей помочь уйти из жизни, она бы не узнала. Но Женевьев умоляла того не делать, мол, не бери грех на душу, оно того не стоит.       — Это потому что мне достался самый красивый муж и самый красивый сын, надо соответствовать, — она похлопала по месту рядом, подзывая сесть. — Жаль, дочери Судьба не подарила… да, знаю, Габ, мы договорились об этом не вспоминать, но все же.       Знаешь, когда я умру, я, наверное, исчезну, совсем-совсем, потому что Судьбе явно не по нраву мы с тобой, — и с улыбкой посмотрела в потолок. — И пусть. Я не жалею ни о чем. Я бы вышла за тебя снова, если бы ты позвал. И если бы у меня когда-нибудь появилась метка, я бы никуда от тебя не ушла, если бы ты сам меня не прогнал. Ты хороший человек, Габриэль. Мне так повезло встретить тебя.       Прости, что причинила тебе боль. Прости, что ухожу вот так, что ты вынужден приходить каждый день и смотреть на меня… такую. Габи, мне так страшно, что я умру, а тебя не будет рядом. Прости меня за все те обидные слова, что я тебе сказала, я… Знаешь, мне так стыдно за все те упреки, за себя… Я боялась, что ты бросишь меня, когда появилась эта метка, и, наверное, потому пыталась оттолкнуть тебя сама, чтобы потом было не так больно. А ты остался, и тебе было все равно, ты даже ее найти не попытался.       Я знаю, что ты собирался оформлять на развод бумаги, и я даже не хотела тебя держать после всего, что тогда было, а потом это все… Я злилась на тебя, а потом мне было так плохо, Габ. Смотрю – две полоски, думаю, какое счастье, хоть бы это была девочка, я же всегда так хотела дочку... Я без тебя тогда сошла бы с ума. У меня так тряслись руки с этими бумагами, а ты звонил и звонил. И мне было так страшно, я вдруг поняла, что ближе тебя у меня и нет никого… Что если я еще и тебя потеряю…       — Почему ты говоришь все это сейчас, Женевьев? — хрипло прервал ее он.       На лице жены сияла улыбка, но по щекам текли слезы.       — Потому что сегодня я чувствую себя хорошо. Не знаю, когда еще у меня хватит смелости все это сказать. А я хочу, чтоб ты знал это. И хочу, чтобы ты жил дальше и полюбил кого-нибудь еще. Потому что я люблю тебя, Габи. Люблю, как не любила ни одного мужчину до тебя… хотя, какие уж там мужчины были, так, мальчики…       Она смеялась, утирая слезы, а у Габриэля внутри все жалось в тугой ком и тоскливо заныло.       — Жижи, — улыбнулся он совсем невесело, гладя ее по руке рассеянно, а после заглянул ей в глаза, вдруг осознав, что знает нужные слова, — кажется, я не смогу полюбить ни одну женщину так же сильно, как полюбил тебя.       И она вдруг перестала улыбаться, вмиг облупилась ее эмаль, и жена сильно сжала его руку. Плечи задрожали, и сквозь плач он услышал всего одно слово, от которого его сердце раскололось окончательно:       «Спасибо»       Габриэль заплакал также, целуя ее руку, пока другой ладонью Женевьев скользила по его волосам, и пытался запомнить их. Спустя всего несколько лет, он понимает, что едва ли может вспомнить, какой была кожа рук и в каком направлении она ерошила волосы.       Часы показывали 16:35, когда он ушел, потому что было открытие новой линейки продукции «Агрест», и основатель не мог не присутствовать, как бы сильно того не хотелось. Женевьев настаивала, чтобы он ушел. Габриэль обещал, что вернется еще до конца часов посещения.       Открытие затягивалось, но часы показывали 18:06, так что у него еще было время, и он задержался, чтобы обговорить некоторые моменты с потенциальными спонсорами, которые лишними не были никогда. Мельком он посматривал на часы, и по ним времени ушло не сильно много.       Когда Габриэль заводил двигатель машины, то глянул мельком на часы. Время еще было, тем более что больница была не так далеко, но он все равно торопился. Они заключили контракт с компанией, делавшей ее любимые украшения ручной работы. Ее порадовала бы эта новость. Ему еще подарили браслет, очень красивый, хоть и из горного хрусталя, который не считался таким уж драгоценным камнем.       Телефон зазвонил, когда он почти подошел к палате. Почти сразу из-за угла появился уже и сам человек, ему звонивший. Габриэль кивнул ему, собираясь уже открыть дверь, но чужая рука на плече заставила его недоуменно остановиться.       — Месье Агрест, — говорил мужчина ровным голосом, по которому сложно было понять что-либо, — примите мои соболезнования.       Габриэль, будто его не слыша, толкнул дверь. В палате было пусто, только медсестра меняла постельное белье на кушетке.       Сначала была злость, и он едва не набросился на врача, не осознав еще, что происходит. Его жены не было на месте. Она же была больна! И это ее палата, он взялся оплачивать все расходы!       Врач что-то ему говорил. О каком-то там мозговом кровоизлиянии, о низкой свертываемости крови, о том, какой непоправимый ущерб нанесла онкология, о врачебном бессилии.       Ничего. Не могли. Сделать.       Ее больше нет.       Мозг, однако, не мог воспринять такую простую на первый взгляд информацию, которую пытались донести до него.       — Но… я вот только был у нее пару часов назад, она чувствовала себя хорошо…       Мужчина вздохнул:       — Знаете, месье Агрест, говорят, что перед самой смертью человеку ненадолго становится лучше…       Земля будто ушла из-под ног.       — Время смерти 18:59.       Как же так?! Он не успел всего немного? Но когда же тогда успели освободить палату?       Габриэль взглянул на часы в палате, и на них стрелки сошлись между семеркой и восьмеркой. А на наручных часах время замерло на семи часах ровно.       Браслет выпал из рук, рассыпясь на мелкие кристаллы.       Теперь это не имело значения.       Больше ничто не имело значения.

***

      Габриэль был на похоронах, потому что полагалось. Сам бы он никогда не пошел, запершись где-нибудь в кабинете. А еще был Адриан, который непрестанно лил слезы понапрасну и много кричал и вообще вел себя неподобающе, совершенно не по возрасту.       Он не смотрел на ее мертвое лицо, которое подправили искусственно, чтобы она выглядела красиво и по статусу, а до того оно было искаженно болью, вымученно месяцами, которые тянулись словно вечность, но пролетели в один миг, будучи ничем на длинном отрезке жизни. Габриэль отправил ее родителям множество гневных писем с призывом хотя бы на похоронах дочери появиться, прежде чем ему пришел ответ о том, что супруги Бернар уже несколько лет как мертвы. Перечитывая скупые слова соболезнования от какого-то дальнего ее родственника, он думал о том, что, наверное, и хорошо, что Женевьев об этом не знала.       Еще думал о том, что не успел с ней даже попрощаться толком, и о том, как она умирала. Было ли ей страшно? Наверняка было, если она соображала хоть немного посреди всего того ада. Ей было больно. К боли нельзя привыкнуть, спустя полгода ей было невыносимо так же, как в первый раз, тогда же врачи поставили на ней крест, когда она сгибалась пополам, а на лице застыл первобытный страх перед неизвестностью и неизбежностью, даже если жена утверждала, что смирилась со своей участью. Не смирилась, он знал, но ничего не мог поделать, как-то помочь. Врачи делали упор на облегчение страданий, но помогало плохо. Потом в глазах он видел ее обиду, злость на свою судьбу, мольбу на то, чтобы это скорее прекратилось.       Габриэль хотел с ней поговорить в тот вечер, потому что тоже где-то в глубине души знал, что осталось мало времени. Он не дал ей сказать все, что она хотела. Не сказал ничего из того, о чем теперь думал, обращаясь к ней мысленно, строя такие монологи, что Шекспиру и не снилось. Только теперь это все не имело смысла, потому что гроб с ее безжизненным телом скрылся под слоями промерзлой земли. Его слова теперь меньше, чем ничего. Даже пустота была огромной, поглощающей, заполняла все вокруг. Его слова не значили ничего, ведь даже прокричи – никто не ответит, пустота вернет тебе все обрывистым эхом, оставив без ответа. Слова, которые не были сказаны, не существуют.       Они прожили в браке столько лет, а он даже не знал, что его жена всю жизнь мечтала о дочке, хоть и догадывался, как бы она ее назвала.       Габриэль думал о том, что сделал ее несчастной, и ненавидел себя за это. Еще за то, что сын теперь остался один, и между ними разверзлась пропасть, став еще шире, чем была раньше. У него был тяжелый возраст, а помимо проблем, с которыми обычно сталкиваются подростки, на него еще свалилось все это. Наверное, без него им было бы лучше. А потом вспомнил, что они и так много лет были без него, и едва не впал в депрессию.       Тогда его поддержала Натали Санкер, которая работала на него не один год, но должность секретаря получила незадолго до всего этого, заняв место предыдущей работницы, ушедшей в декрет. Она оставалась допоздна, была у них дома, всегда была на связи и готова поговорить. Они не говорили, но Натали много работала и настаивала, чтобы он сходил к специалисту. Она выручала его не раз и не два, и в итоге пришлось сдаться. Спустя несколько сеансов стало лучше, а может то была заслуга прописанных таблеток. Натали была хорошим работником, и без нее он был бы как без рук. Не имея ничего дороже работы, всю себя она отдавала ей. Особенно благодарен Габриэль был за то, что, помимо прочего, она также следила за Адрианом и заботилась о нем.       Он не знал, что такого наговорила эта женщина его сыну, но тот начал делать шаги ему навстречу, маленькие, аккуратные, но Габриэль лишь пятился назад, думая, что затея не очень удачная. Адриан был расстроен, но попытки пойти на контакт не прекратились. Благо, в нем начинали постепенно проявляться его черты, и на мать он с возрастом походил все меньше, смотреть на него было не так больно. Психолог советовал ему попробовать поговорить с ним по душам, когда они оба будут готовы. Габриэль не был, и общение с сыном не приносило ничего, кроме тоски и холода.       Наверное, ему было слишком одиноко, раз он попросился обратно в социум, к таким же максималистам, как он сам, в коллеж. Габриэль все пытался доказать, что совершенно нет смысла приходить в учебное заведение на последнем году обучения, после такого-то длительного перерыва. Адриан же протестовал, приводя в доказательство хотя бы то, что состав класса и так каждый год меняется, а он не потеряется в обществе, учитывая, сколько людей крутились вокруг него во время множественных фотосессий, в которых он участвовал с тех пор, как отец открыл свой Дом, и званных вечеров, где все норовили к нему подлизаться, а он научился держать лицо. Кроме того, там, в коллеже, была Хлоя Буржуа, с которой он особенно много «чатился» последний год. Габриэль противился некоторое время, но после неудавшейся попытки побега сына и долгого разговора с Натали, он уступил.       И все же Хлоя Буржуа влияла на его сына не лучшим образом, долгие годы навязывая тому мысль о том, что у них точно появятся имена друг друга, и они всегда-всегда будут вместе. Так что Адриан наивно верил во всю эту чушь с Предназначением, верил в Судьбу, в совместимость имен, хотя в россказни дочери мэра о том, что их имена совпадут, верил мало, рассказывая об этом со смехом Натали. И они оба, что его секретарь, что сам Габриэль, говорили мальчику, чтобы тот сильно не рассчитывал ни на что, поскольку родство душ существовало только в книгах, и так называемые «соулмэйты» далеко не всегда сходятся, потому что сейчас бы отношения строить по каким-то родимым пятнам. Адриан кивал, конечно, говорил, что понимает это, но от убеждений, похоже, не отказывался, возможно, в силу возраста, а может просто натура у него была такая, да и мать его столько сказок ему на эту тему читала.       Самого Габриэля метка волновала не слишком, ее и увидеть было можно, лишь извернувшись неудобно перед зеркалом, да и то отраженной. Он почти не помнил имени, столько лет его не замечая, да и побеспокоила она его за прошедшие лет четырнадцать лишь раз, позудев денек, год или более назад.       Так оставалось до тех пор, пока одним ноябрьским вечером Адриан не вернулся с занятий по фортепьяно, кутаясь в голубой шарф мелкой вязки, довольный, с улыбкой до ушей.       — Откуда? — поинтересовался Габриэль, перетерев шерсть между пальцев, оценивая тканый узор, который был, в общем-то, неплохой, но видно сразу, что работа ручная, непрофессиональная. Он ему такого точно купить не мог.       — Одноклассница подарила, — ответил он, весь лучась, и Габриэль мысленно себя проклял, поняв, по какому поводу подарок.       Сказав, что подарит свой подарок завтра, потому что тот остался в офисе, он уже направлялся к лестнице, как Адриан, шустро расправляясь с обувью и верхней одеждой, последовал за ним, а речь из него так и лилась.       — Правда офигенный шарф? Мне так нравится! Я вообще не ожидал подарка! Маринетт очень классная! Представляешь, она хочет работать в индустрии моды! Я ее рисунков, правда, особо не видел, но больше чем уверен, они потрясны! Не так, как твои, конечно, но, блин, она вязанием увлеклась недавно совсем, прикинь, а такие штуки вяжет!..       — Я очень надеюсь, что это не от нее ты таких слов понабрался, — фыркнул он, покачав головой, но, на самом деле, это выглядело довольно забавно.       — Прости, это все Нино, — сын почесал затылок неловко, посмеиваясь. — Как говорится, с кем поведешься…       — Угу, — кивнул Габриэль, отворяя дверь в кабинет. — Так как там, говоришь, зовут будущую надежду индустрии?       — Маринетт Дюпен-Чэн, — услышал он улыбку во весь рот.       Габриэль замер в дверях.       — Марин Дюпен-Чэн? — переспросил он.       — Нет, Маринетт, — пожал плечами мальчик, улыбка его стала спокойней, будто он тоже почувствовал что-то не то. — А что?       Габриэль тряхнул головой, прогоняя ступор.       — Нет, ничего, — успокоил он сына. — Делай уроки и ложись спать пораньше, у тебя завтра плотный график.       Габриэль аккуратно прикрыл за собой дверь, сел за стол и зажег настольную лампу. Убрав очки в футляр, сжал переносицу пальцами и прикрыл глаза, попросив прислугу сделать кофе. Девушка, имя которой нередко звучало во время ссор, была ровесницей его сына, кто бы мог подумать! Вот и верь после такого в Предназначение.       Ох, Жижи, послушай я тебя, сидел бы сейчас где-нибудь на нарах, подумал Габриэль, посмеиваясь невольно. Забавно, однако.       Интересно, а эта девочка знала?       Он так и не смог сказать, когда увидел ее впервые. Честно, Габриэль и сам не знал, зачем этот конкурс среди подростков, но пиарщики настаивали, мол, это поднимет продажи среди целевой аудитории. Будто какая-то шляпка-котелок, сделанная руками какой-нибудь криворукой студентки коллежа, могла как-то на это повлиять. Он думал уже, что был прав и затея была плохой, пока очередь не дошла до мадемуазелей Буржуа и той самой Дюпен-Чэн.       Зная, что первая никакого интереса к моде не проявляла (скупка различных популярных брендов и журналов мод вообще не в счет), он был немного удивлен, уже догадываясь, что произошло, в его мире то была далеко не редкость, но ему было интересно, как же автор оригинала собирается выкручиваться. И, к его удивлению, справилась весьма и весьма недурно, остроумно, едва ли не светясь от гордости. Девушка, которая выглядела совсем еще девочкой в простенькой одежде, но с жакетом в довольно теплый осенний день, ждала результата, немного самодовольно задрав нос.       Что ж, гордость, конечно, порок, но если работа и впрямь хороша, почему бы нет. Действительно, отличилась.       Габриэль сказал ей все как есть, а она слушала его так внимательно, будто он ей ведал тайны мироздания. Он видел, как расширились ее и без того большие глаза, стоило сказать ей, что она талантливая, словно это высшая похвала. Интересная девочка, на самом деле, эта Маринетт Дюпен-Чэн. Габриэль почувствовал, как ухмыляется невольно. Далеко пойдет, наверняка, если действительно решится.       Адриан потом чихал весь вечер, и заливал про наброски подруги, на которые ему действительно стоит взглянуть, про то, как ее обрадовали его слова. Еще бы не обрадовали, девочки в ее возрасте довольно чувствительны к чужому мнению.       «Она, оказывается, твоя большая поклонница»       Габриэль почему-то не удивился, когда сын сказал ему об этом. Тогда тем более те слова должны были ее обрадовать.       Адриан ходил за ним по пятам больше месяца, упрашивая посмотреть разработки одноклассницы, обещал, что он не пожалеет об этом решении и о потраченном времени. Странно, но их отношения в последние месяцы стали налаживаться.       Габриэль ловил себя на мысли, что ему интересно слушать сына, даже если тот нес какую-то околесицу, так же, как и он сам в его возрасте. Чем взрослее становится сын, тем легче ему становилось с ним говорить. Наверное, Габриэль все же не самый лучший человек на роль отца, но ближе к повзрослевшему сыну быть действительно хотелось, потому что он говорит вещи, которые порой по-новому открывают ему глаза на нечто давно привычное, когда до сознания доходит чужая точка зрения. Наверное, эта девочка все же хорошо на него влияла, потому что Адриан был больше не тем загнанным зверьком, а вполне себе личностью, хоть еще и формировавшейся. И он пошел на уступки вновь, от чего сын его порывисто обнял.       Габриэль больше не сторонился этих внезапных проявлений чувств, и Адриан больше не выглядел так, словно боялся, что его ударят, если он просто протянет к нему руки. Наверное, он все равно заключил бы его в объятья, и потому сопротивляться нет смысла. Это, наверное, было даже приятно.       Адриан привел девочку едва ли не за руку, словно та его подружка и он ее представляет отцу официально. Забавно, потому что это едва ли могло быть правдой: его лопатка начинала легко жечь, хоть он и не подавал виду, а одноклассница сына, любящая таскать вещи с длинным рукавом, неловко мялась на месте, сжимая пальтишко с сумочкой, и смотрела на него, снова широко раскрывая глаза, которые вживую выглядели как у девочек из японских мультиков, которые любит Адриан смотреть. Одной только несуществующей Судьбе известно, о чем она думала в тот момент. Он догадывался, откуда кофточка под пальто в апреле, но решил удостовериться на всякий случай.       Маринетт Дюпен-Чэн в тот же момент посмотрела в лицо совсем напугано, и он понял, что не ошибся. Значит, ей повезло меньше, и надпись проявилась на видном месте, скорее всего, на одном из предплечий. По крайней мере, она была не столь глупа, чтобы выставлять ее напоказ.       Скорее всего, одноклассница сына верила в Предназначение, подобно всем мечтательным девочкам в ее возрасте. Она была немного неуклюжая. Он еще не знал Женевьев в этом возрасте, встретившись с ней парой лет позднее, но был уверен, что она была такой же. Габриэль думал о том, что девочке весьма не повезло с наречным, и, наверное, она об этом жалела не раз. В самом деле, в ее возрасте девочки мечтают о клубничном шейке с двумя трубочками, прогулках под резким светом уличных фонарей и романтичных свиданиях с ровесниками или мальчиками чуть постарше, явно не о вдовцах с уже проступившей сединой, которые еще и старше на двадцать три года и годятся в отцы, с которыми едва ли есть о чем поговорить, которые уже пережили весь этот период юношеских свершений и нашли свое место в жизни.       Но он смотрел на нее, и почему-то вдруг закрались сомнения, потому что она здесь и мялась так, как не мялась перед его сыном уж точно, хотя пыталась казаться достаточно взрослой. Габриэлю хватило нескольких минут общения с ней, чтобы понять, что из себя представляет ее обычный стиль, и юбки с туфлями явно не существовали в ее каждодневном гардеробе. Блеск и розовые тени выдавали в ней девчонку, едва ли знакомую с основами макияжа. Как давно она носит его имя? Ему почему-то кажется, что достаточное количество времени. Он учитывал ее возраст, впечатление о ней и рассказы Адриана, анализировал поведение и жесты за достаточно короткий отрезок времени, что казалось несложным после стольких лет работы в его сфере. В голову закралась мысль об истиной причине ее появления здесь, которая казалась логичной и в которую поверить оказалось довольно просто, достаточно было только взглянуть на эту девочку. Он больше забавлялся этим, чем злился, и интересовало его только то, была ли это инициатива сына или девочка изначально хотела сюда попасть.       Ее невысокие каблучки чеканили ритм шагов, и он слегка покачивал головой, придерживаясь темпа. Габриэль немного сбавил шаг, когда понял, что ни к чему уже мучить девочку, которая к такой обуви явно не привыкла. После названного им имени, у нее резко сменился настрой, и выглядела она так, словно собралась на плаху. Он слышал, как пряжа, шурша, терлась о кожу с усердием, и боковым зрением видел, что волновало ее лишь одно из предплечий. Скорее всего, именно на нем и расположилась подпись, которую она прятала ото всех, потому что его лопатку тоже покалывало так, что пришлось передернуть плечами.       Габриэлю никогда особо кофты и свитера не нравились, особенно когда так просто, висят балахоном да ломают и так нефигуристую фигурку под топорщенный комок подростковых нервов и девчачьей закомплексованности. Это пройдет, когда подрастет, он с такими вот как она учился много лет назад. Поработает годик-другой у кого-нибудь под стажировкой – и не узнать будет.       Он думал о том, что его кабинет и впрямь слишком далеко, раз у него хватает времени на то, чтобы думать над психологией подростка (а над воспитанием Адриана так не думал никогда).       Пока Габриэль брался за книжицу, девочка неуклюже храбрилась, пытаясь держать спину, но жалкое выражение лица, нервные расчесывания бедной руки портят весь напускной образ. В конце концов, она вжалась в дверь, и он, почувствовав некоторое подобие жалости к ней, переключил внимание на скетчбук, бросив что-то, отчего девочка раздраженно сказала, что ей хорошо и так. Немного грустно, потому что Габриэль понял все, что она хотела сказать этим предложением.       У Маринетт Дюпэн-Чэн оказались довольно хорошие работы. Свежий взгляд и нестандартное решение подкупили его на раз, хотя многие ошибки были ну совсем уж смехотворны. Однако ему нравились некоторые идеи, он отлично мог видеть, чем именно она вдохновлялась, и удивлялся, что сам до того не дошел, думая о том же самом. Габриэль листал с неподдельным интересом, понимая, что шляпа-котелок – лишь верхушка айсберга, там есть, куда расти, большой потенциал. Забавно, но он увидел даже наброски костюмов, вдохновленные явно его коллекцией «осень-зима» того года, и где-то на краях сознания витал вопрос, а как долго она этим всем увлекается, но он был не настолько важен в тот момент, хотя ответ на него тоже хотелось узнать.       Вместо этого он задает другие вопросы, потому что его интересует куда больше, что она собирается со своими способностями делать. Институт Марангони – выбор хороший, и то, что с направленностью она еще не определилась, вовсе не проблема. Главное, что отделение дизайна. Такое зарывать ни к чему. Он не сразу заметил, что в комнате слышно лишь тиканье часов, его голос и ее невнятные звуки согласия, разбавляемые словами, и атмосфера не казалась больше напряженной, неловкой.       Габриэль думал, что не услышит правдивого ответа на вопрос, который задал в итоге, но все равно приготовился слушать. Он знал, что она лукавила местами, потому верил не слишком. В конце концов, Габриэль не знал, чего ожидал, но это все-таки хороший ответ, поэтому он не настаивал. Если это все-таки было правдой, то хорошо, потому что все эти бредни со словами на руке того не стоят.       Он все еще не знает, правду ли она сказала в тот день, когда спустя некоторое время перед ним с хлопком о столешницу оказывается толстое портфолио работ двадцатилетней Маринетт Дюпен-Чэн, нависающей над столом, и руки его обладательницы с самоуверенной улыбкой, сжимающие края его рабочего стола в Доме моды «Агрест».       — Я хочу работать в вашей компании, месье Агрест, — авторитетно говорит она, сдувая с глаз поредевшую челку.       Честно говоря, повидав за столькие годы многое, он не может понять, что у нее на уме.