О свитерах и чем-то там еще

      Когда-то давно люди начали писать истории, отличные от обычных записей. Рассказы о странных письменах на теле, что появлялись всегда неожиданно, иногда незаметно, а порой – будто выжигались на коже, словно клеймом. Слова, которые невозможно было свести, а если попытаться – кончается обычно плохо. Письмена, которые сопровождали человека всю жизнь, являлись именем кого-то незнакомого, чужого, или, напротив, очень близкого и родного.       Каждый народ предписывал свое значение надписи, наверняка, но наибольшее количество найденных документов и рукописей говорили о том, что человек становится взрослым только после возникновении надписи, а тот, чье имя носишь, станет твоим концом пути. Причем нигде не уточнялось, что именно это означает. Могло ли это значить, что человек станет причиной твой смерти рано или поздно, или ты найдешь себя вместе с ним, должен ли ты остаться с ним, чтобы встретить конец, или нужно его избегать всеми возможными способами? Со временем каждый стал трактовать это выражение по-своему, из чего во все времена возникало множество вероучений, от которых сейчас осталось совсем немного.       Больше всего осталось почитателей Судьбы, некой великой силы, у которой не существовало лица или каких-то особых требований, кроме принятия избранного, как неоспоримую истину. Она для каждого написала свою историю, избрала особый путь, ей никто не смеет перечить. Все решено за всех, и ее пути неисповедимы, лучшее, что ты можешь сделать, это следовать ее предписаниям, главное из которых начертала видимыми чернилами на коже. Судьба связывала души людей, которые должны остаться вместе до самого конца своей жизни. Это были близкие друзья, родственники и любовники, которых ничто не могло разлучить, ибо нить (хотя скорее цепь), которой они были повязаны, была незрима, а значит, ее невозможно было разорвать.       Со времен, когда вера была особенно близка к власти, в людях осталась заложена установка, что они должны быть вместе со своими «соулмэйтами», как назвали их официально совсем недавно, и хотя переводилось это слово на каждый язык совсем по-разному, обычно его не изменяли, поскольку то было более емким. А сходились люди тогда потому, что разрешено было соединить себя узами браками лишь тем, кого друг для друга избрала Судьба. Возможно, люди просто боятся трудностей и ответственности, а потому доверяют столь важный выбор надписи на собственном теле.       Никто не знает, когда точно стали появляться имена на коже. И ученые точно так же не могут найти ген, который бы отвечал за появление метки. Возможно, это какая-то мутация, или действительно подарок свыше, или вообще инопланетные технологии такие, но ее так и не удалось убрать, как обычную татуировку. Такие случаи и по сей день считаются очень опасными, поскольку переносятся организмом очень тяжело, и чаще всего оканчиваются летальным исходом. Поэтому имена продолжают скрывать, как было принято изначально по умолчанию. Они могут быть маленькими, едва заметными, с толщину и ширину мизинца, а могут быть размашистыми, вдоль всего позвоночника.       Не существовало никаких ограничений для связывания душ. Судьба, казалось бы, подбирала людей наобум, некоторым давая даже не одно имя, а про других иной раз забывая совсем. Это могли быть люди совершенно разных взглядов, возрастов, рас, могли жить рядом друг с другом всю жизнь, узнав о предназначении лишь годы спустя, могли находиться и вовсе на разных континентах, но рано или поздно всё же сталкивались едва ли не нос к носу. Судьба все же не была жестокой.       Времена меняются, как и определения, и теперь «соулмэйт» – всего лишь человек, который может сыграть важную роль в твоей жизни, с которым может установиться сильная связь. Люди находят друг друга, встречаются и расстаются, проживают свои жизни, вместе или порознь, и никто не мешает теперь связать свою жизнь с тем, кого выбираешь сам, а не по указке каких-то высших сил.       Каждый делает свой выбор сам, а люди все равно из поколения в поколение передают истории о родстве душ, о людях, которые предназначены друг другу самой Судьбой и которые, спустя множество препятствий, находят друг друга и остаются вместе. Навсегда.

***

      — И из всех возможных Домов моды вы выбрали именно мой?       Это не походит на обычное собеседование. Чаще всего он нанимает сотрудников сам или же тех сначала принимала Натали. С набором, конечно, дела обстояли не очень, зато своим постепенно пополняющимся штатом сотрудников он по праву мог гордиться и бороться за каждого из них. Габриэль беседовал с потенциальными работниками лишь спустя какое-то время, после того, как были улажены все дела с документами, просмотрены работы, когда он уже обсудил с Натали ее впечатление от этого человека, просматривал заслуги и внимательно изучал портфолио вместе с послужным списком.       — Я хочу работать именно у вас, месье Агрест, — напористо говорит молодая девушка напротив него, теперь выпрямляясь и сложив вместе руки. — В самом лучшем Доме моды в Париже.       Габриэль хмыкает, прикрыв кистью руки челюсть.       — Вы мне явно льстите, Марин…нетт.       — Никак нет, я действительно так считаю.       Спустя годы ее все еще можно узнать, но образ кардинально отличается от того, что предстал перед ним всего несколько лет назад. Аккуратная прическа из отросших кос, костюм из блузы с длинным рукавом, отливающей оттенками ультрамарина, синего и холодного фиолетового с мелкими вкраплениями серебристых ниточек, и темно-серых брюк с завышенной талией, увенчанных широкой черной лентой у стыка с верхом. Перьевые серьги-подвески светлого лилового и персикового оттенка смягчают лицо и придают юношеской воздушности, легкости.       — У вас даже нет опыта работы, — говорит он, таки берясь за портфолио.       — У меня был год профессиональной стажировки, и я понимаю, что от меня требуется, — напирает она с нажимом, но не повышая тона и не уходя в интонации. — Я была лучшей среди выпуска. Имею международный опыт и рекомендации. Собственно, от мадам Габриэль Руссо в том числе.       Он сжимает переносицу, приподнимая очки, стоит только услышать имя родной сестры и вспомнить, что Адриан как-то мимо дела упоминал учебу своей подруги во Флоренции целый год и то, что «тетя Габи» ведет у нее занятия. Мир, на самом деле, очень тесен. Или просто тому причина, что их всех потянуло на одну и ту же специальность.       Портфолио оказывается объемным, словно человек из кожи вон лезет, пытаясь показать себя с множества разных сторон, но работ все равно предостаточно, несмотря на то, что отобраны лишь лучшие. Все эти годы она явно работала, не покладая рук, и первые же страницы его увлекают.       — Я стремилась к этому много лет, — говорит Маринетт упрямо, поджимая губы. — Я много работала, чтобы достигнуть такого результата. Я могу лучше, месье Агрест, под вашим началом я добьюсь высот, я… Поверьте, я могу! Я сделаю все, мне подойдет любая вакансия, любая зарплата, я на все согласна! Мне просто нужна работа именно у вас. Поверьте, я сделаю все, чтобы вы об этом не пожалели.       Габриэль хмурится и морщится устало. Потому что он видит подтверждение всем ее словам, знает ее упорство, убежден твердо, что она сможет. Во время речи девушка теряется лишь раз, но ответ честный.       Габриэль поднимает глаза, и в Маринетт нет больше напускной уверенности. Но она тверда, знает, с какой целью пришла, и не намерена уходить ни с чем. Губы слегка надуты, руки сложены перед собой, а взгляд не уперся под ноги. Маринетт глядит на него из-под челки, вся, как на ладони, открытая, страстная в своем желании работать (и работать на него), творить и создавать. Ее уговоры не выглядят жалкими. Она сама не выглядит жалкой, той девочкой, которую привел к нему Адриан и которая только сделала шляпку на конкурс, не уверенная, что сработает.       — Меня смущают возможные причины желания работать именно у меня, мадемуазель Дюпен-Чэн, — хмурится он, прикрывая папку, пролистанную лишь на треть.       Девушка пожимает плечами, фыркая себе под нос еле слышно.       — Я едва ли понимаю о чем вы, месье Агрест.       Трудно признавать, но ему нужны люди, особенно сейчас, когда работы становится все больше с каждым годом, а хорошие работники – на вес золота.       Габриэль вздыхает, прежде чем отложить папку на край стола, и смотрит на нее, пытаясь понять ее мотивы, и осознает, что не может этого сделать.       — Ну так что?       Он думает некоторое время, прежде чем ответить. Маринетт Дюпен-Чэн лишь кивает согласно, покидая кабинет.       Портфолио и прочие документы так и остаются на его столе.

***

      — Слушай, если тебе так не нравится арбузо-дынное, сказала бы, я бы взял тебе, как обычно, сливочное или клубничное.       Маринетт встрепенулась, глядя напротив себя. Адриан, уже покончив со своей порцией мороженого, доливал в чашку оставшийся чай из чайничка, который они взяли на двоих, пока она сидела скучающе и ковырялась ложечкой в своей пиале. Поймав себя на мысли, что даже не успела распробовать вкус десерта, девушка мотнула головой.       — Оно уже растаяло, — бурчит он, обернув ладони вокруг чашки, и ссутулившись над ней скалой. — Если не хочешь, давай я съем, чего ему пропадать. Ты пока решишься…       Маринетт наклоняется над столом так же, оперевшись на предплечья, сжимая кулаки, и пытается заглянуть ему в лицо, улыбается, извиняющеся.       — Прости, пожалуйста, я совсем в себя ушла с этим всем, просто твой отец…       — …обещал подумать над тем, брать ли тебя к себе на работу, я знаю, Маринетт, — поджимает он губы, — просто… Нам впервые за столько времени удалось встретиться, а ты опять не со мной…       Она в порыве хватает его за руки.       — Прости, прости, прости меня, пожалуйста, мне очень жаль.       Он смотрит на ее лицо и фыркает невесело, отводя взгляд и пытаясь отстраниться.       — Я знаю, как много для тебя это значит, — Адриан сдается и больше не собирается дергать руки. — Но… ладно, если бы это было в первый раз, только каждый раз, когда мы встречаемся, либо мы говорим о нем, либо ты уходишь в свои мысли, тоже из-за него, это… это грубо, Маринетт.       Она не находится, что ответить.       — У меня иногда возникает чувство, что ты со мной дружишь и общаешься только потому, что я его сын, — говорит Адриан, откидываясь на стуле и смотрит куда-то на пол.       Маринетт становится совсем совестно.       — Это не так, Адриан, ты же знаешь, — поджимает она губы, а на душе горько и гадко.       — Я иной раз даже не уверен, что знаю, — вздыхает он, пригубливая чашку.       Некоторое время они сидят в напряженном молчании. Маринетт ест мороженое, которое не лезет в горло, слушает суету вокруг и глядит в окно. На улице пасмурно, сгущаются тучи, и в стекле она видит отражение теплого света кафе и собственное лицо. Думает о том, что слишком многое изменилось за последние несколько лет. Что со своей школьной подругой она общается редко, а с Хлоей, например, наоборот смогла найти общий язык. Возможно, потому что переменился характер. Может потому что поменялись интересы.       С Хлоей Буржуа было не так плохо, и она шила ей наряды на заказ, ручная работа, почти произведение искусства, как «от кутюр», которую таковой не назовешь без полученного разрешения. Может, еще роль сыграло то, что у нее таки появилась метка, и когда все же оказалось, что это не может быть Адриан, девчонка, что задирала ее в коллеже, горевала долго, а потом нашла того паренька, чье имя написала ей Судьба над ключицей. Совсем простого, но доброго и способного всерьез не воспринимать ее выходки. Хлое все равно было, что думает обо всем этом отец, уже давно разыскавший кандидатуры получше. Она носила чужое имя с гордостью, напоказ, нарочно надевая вещи с открытыми плечами, не волнуясь о мнении других.       Если бы тут была Хлоя, они бы сейчас болтали о чем-нибудь другом. Маринетт знает, что Адриан прав, что она слишком много думает о человеке, которому нет до нее никакого дела, который может не взять ее на работу из-за того, кем они друг другу приходятся.       Никем.       Так, наверное, месье Агрест и думает. Адриан говорил, тот не верит в соулмэйтов, что очень любил его мать, несмотря на то, что они не должны были быть вместе. Маринетт тоже хочется так думать, она знает, что сейчас не то время, когда имена на коже имеют какую-то власть, пусть большинство людей и продолжают следовать этой указке. Так и должно быть, это нормально! И все же питать такие чувства, как у нее, к человеку, с которым не связывало бы ничего, если бы не ее решения и внезапное увлечение, которое сначала было средством быть ближе к нему, а затем стало ее стихией и жизнью, казалось странным... и нормальным для этого мира.       Маринетт любит свою работу, до безумства фанатеет по ней, забывая обо всем на свете. Она хотела бы посвятить ей целую жизнь и пытается соответствовать. Окружающие говорят, что выходит неплохо, а перед ним она себя чувствовала едва ли не обнаженной, это будоражило и успокаивало одновременно. Он будто видел наперед все, чего она хотела и о чем думала, читал, словно примитивно написанную книгу, избавляя от необходимости говорить много больше, чем было сказано. Маринетт казалось, что он ее понимает, так, как никто другой понять не может.       О Судьба, на что ей все это? Почему годы убеждения самой себя улетучились в те минуты их разговора? Она же вовсе не этого желает! Ей нужно самореализоваться, разве нет? Почему эти глупые детские чувства не проходят? Она же его толком и не знает!       А узнать хочется, на самом деле… Маринетт думает над его словами о том, что в Париже много мест, куда она могла бы пойти. Понимает, что он прав, и все же…       Она никуда больше не отправляла ни резюме, ни портфолио, хотя стоило бы. Каков шанс, что ей позвонят? И о чем она только думает?..       — Он тебя возьмет.       Маринетт поворачивается порывисто к Адриану, который сидит все еще не поднимая головы, перекатывает чаинки на дне остатков чая.       — Что?       — Я говорю, Натали или он тебе позвонят. Я уверен в тебе, — парень глядит на нее из-под челки с легкой ухмылкой. — И тебе тоже стоит быть более уверенной в себе.       Маринетт складывает руки на столе и роняет на них голову, пряча лицо.       — О Судьба, чем мы тебя заслужили?.. — говорит она неразборчиво, но он, кажется, все равно понимает.       Маринетт смотрит исподлобья на повеселевшего друга, и у нее самой губы дергаются в улыбке.       — Тебе не идет эта неряшливая прическа, как ты еще не растерял всю свою фанбазу, — говорит она, склоняя голову, рукой тянется взъерошить его и так торчащие волосы. — Выглядишь как пижон из какого-нибудь аниме. Ну знаешь, где у них очень странные угловатые волосы всех цветов радуги.       — Отец сказал, что не переживет, если я еще и покрашусь, — посмеивается Адриан, вдруг снова глядя на собственное отражение в глади стола. — Вот черт, снова все наши темы сводятся к нему…       Маринетт кусает губы, но ее друг снова улыбается, ладонь опуская на ее руки, и внутри все оттаивает.       — Ваши отношения заметно наладились за последние пару лет, разве нет? Он даже разрешил тебе профессионально заниматься фехтованием, — замечает она, отодвигая пиалу и принимаясь за давно остывший фруктовый чай. Наклоняется, чтобы учуять сладкие нотки свежего яблока и цитрусовых, в блаженстве прикрывая глаза и растягивая на лице невольную улыбку.       — Верно, — соглашается Адриан, вздыхая, и откидывается на спинку стула, — только я все равно хочу съезжать.       — Думаешь, он позволит?       Парень посмеивается легко:       — Будто он сможет мне запретить. Мы уже не подростки, тебе, вон, скоро двадцать два стукнет.       Маринетт растягивается на столе, оперевшись щекой о руку, согнутую в локте.       — Подумать только, как время летит….       — И не говори, — отвечает Адриан, все еще смотря в ее направление, но будто не на нее. — Кстати о возрасте. Тебе бы лучше не сидеть в такой позе. Или хотя бы вырез поменьше носить…       Маринетт в считанные секунды осознает, в насколько открытой позе она сидит, резко принимает положение сидя и поджимает губы сконфуженно, поправляя блузку. Вперев хмурый взгляд в своего мигом развеселевшего друга, она не говорит ни слова, чувствуя, как горят щеки и уши.       — Не злись, — улыбается он широко, заглядывая в глаза. — Все-таки ты не изменилась. Пожалуйста, такой и оставайся, тот мир, в который ты задумала ступить, очень меняет людей.       — Ты сам только что сказал, что я уже не маленькая девочка, Адриан.       — Я говорю тебе это как человек, который вырос в этом мире, — говорит он внезапно серьезно. Маринетт приоткрывает рот, не находя слов. — Я знаю, о чем говорю.       Некоторое время они просто смотрят друг на друга. Затем Адриан подается назад и говорит вновь.       — Знаешь, на самом деле, отец, сколько я его помню, был именно таким большую часть нашего знакомства.       — Но… — удивляется она, пытаясь точнее выразить причину своего негодования, — ты же говорил, что…       — Я знаю, что говорил, Маринетт, — прерывает ее он, отворачиваясь к залу. Его голос звучит приглушенно, будто потерянно. — Его никогда не было рядом. В смысле, они оба много работали, но маму я помнил, мама покупала мне гостинцы, если я хорошо себя вел, и играла со мной по вечерам, хотя у нее наверняка было полно работы. Отца я видел нечасто. Он всегда был со мной холоден. Одно время я даже его боялся, думал, что он совершенно чужой мне человек, а мама почему-то называла его моим «папой».       Он много говорит, столько всего, чего никогда не упоминал прежде. Медленно, она осознает, что Адриан имел в виду. Люди, которые через многое прошли. Семья, которую едва не разрушало непонимание, а после почти раздавило горем. Еще Маринетт думала, что все-таки индустрия моды не причем, такое со всеми могло случиться. Ей повезло, ее родители все еще вместе, недавно устроили себе незапланированный отпуск, отправившись в теплые страны по путевкам, которые она им достала. Теперь-то она могла отплатить за все годы содержания, хоть как-то.       Ее учеба стоила дорого, и Маринетт надеялась, что высокооплачиваемая работа сможет окупить все затраты. Она была ценным специалистом, и ей поступило не одно хорошее предложение от разных компаний к концу окончания стажировки, но Маринетт отказалась ото всех. У нее уже была желанная вакансия, никакой другой она не хотела. Маринетт отвергла все реальные возможности ради шанса, процент успеха которого был минимальным. Либо место дизайнера в Доме моды «Агрест», либо ничего. В конце концов, она все еще могла помогать родителям в пекарне, а затем пытаться вновь и вновь. Возможно, это было с ее стороны слишком самоуверенно, но Маринетт знала, что рано или поздно добьется своего. Адриан говорил, его отцу нравятся люди, которые стоят на своем до конца, он и сам из таких.       Она едва не подскакивает на месте, когда в сумке вибрирует телефон.       Маринетт своего добьется любыми способами, даже если придется измениться.

***

      Работы было много.       Это не походило на ее стажировку ни коим разом, и даже тот объем работы, к которому она привыкла за долгие годы, не был таким громоздким и сложным, но оттого настолько интересным. Маринетт нравилась ее работа. Сложнее всего было рано вставать по утрам, но эта проблема решалась ранним отходом ко сну, крепким кофе с тремя ложками сахара по утрам и лишением себя прочих увлечений.       Она рада была, что не решилась пока поступать на магистратуру или заводить семью, ее бы не хватило на все сразу. Маринетт думала о том, как люди совмещают это все вместе, а потом вспоминала историю семьи основателя компании и понимала: никак. Чтобы в чем-то добиться успеха, необходимо жертвовать другими отраслями своей жизни и нуждами, балансировать едва ли представляется возможным. Маринетт едва ли много потеряла, променяв на работу дома прочие развлечения.       Она была максимально сосредоточена и находила отдых в повседневной своей жизни. Приятная музыка, пока работала над эскизами, перекус и болтовня ни о чем во время кратких перерывов, просмотр каких-то мелодрам за поздним ужином, пока мама сидела рядом за компанию, мягкая постель в старой доброй комнате. Больше всего ей нравились посещения других показов. Конечно, она знала, как это происходит, и все же каждый раз находила в этом что-то новое. С коллективом тоже повезло. Приятные женщины и мужчины, которые делились с ней маленькими хитростями и помогали освоиться.       Хорошая атмосфера навевала ощущение, что здесь явно приложилась женская рука. Наверняка его покойная жена помогала с оформлением, когда они только начинали. Маринетт видела фотографии более чем десятилетней давности, с открытия Дома и первого показа. Месье Агрест выглядел моложе, стоял рядом с женой, улыбался широко. На более поздних он улыбался также, но что-то казалось ей неправильным. Будто бы она могла ощутить всю его боль, сокрытую ото всех, даже от родного сына, просто глядя на фотографии.       Смешно, но даже сейчас куда больше Маринетт видела его на фотографиях, а не вживую. Габриэль Агрест появлялся раз в несколько дней, наблюдал за разработками, вносил коррективы и спорил с дизайнерами, но по большей части предпочитал работать у себя, там же окончательно утверждая эскизы и внося последние поправки.       Положение изменилось перед скорым показом. Эта суета была ей знакома, взять себя в руки получалось быстрее, чем раньше. Сущим адом показалась ей жара, слишком сильная для конца лета и начала сентября. Сплит-системы и вентиляторы справлялись плохо, а после и вовсе пришлось от них отказаться, потому что кому-то было холодно с его-то плохим здоровьем. Рукава будто облепили предплечья, постоянно хотелось их задрать, но она держалась. Иногда получалось отлучиться в уборную и немного протереть горящую кожу платком, смоченным в ледяной проточной воде.       Казалось, будто кто-то на нее поглядывает незаметно, но перехватить взгляд не получалось, так что она просто переводила плечами неуютно, пытаясь стряхнуть это навязчивое ощущение, и поправляла ткань на модели, пытаясь не ткнуть в нее иголкой. На иных моделей смотреть было жутковато. Уморенные диетами до прописанного в контракте размера, они порой вздрагивали, как от холода, в этой жаре. Габриэль Агрест то и дело ее поправлял, вытесняя с места, смещая ткань всего на миллиметр и только после этого оставался довольным. И все же работать с ним рука об руку ей нравилось, пусть ругаться с ним по мелочам пока не сильно получалось. В итоге юбка, которой подошла бы куда больше итальянская длина, так и осталась миди, и Маринетт на себя злилась, что не решилась идти до конца. Все-таки, как Адриан и говорил, она все та же.       — Хорошо поработали сегодня.       Маринетт глядится в зеркало в этот самый момент, поправляя берет на голове, и замирает, вглядываясь в отражение.       Они почти закончили с подготовкой коллекции прет-а-порте «весна-лето» сегодня, и хотя задержались допоздна, оставалось теперь всего ничего, по крайней мере, с плеч дизайнеров компании сняли большую часть работы, что давила тяжелой ношей. Габриэль Агрест благодарит немногих из оставшихся сотрудников за хорошо проделанную работу и извиняется за то, что пришлось задержаться. Однако все понимали, что иначе было совсем никак, многие сами изъявили желание поработать дополнительные часы, к тому же, модельер обещал выплатить все в полном объеме. Теперь они более-менее укладывались в график.       Был уже двенадцатый час, темнеть начинало все раньше, несмотря на то, что улицы города освещались достаточно яркими фонарями. К вечеру резко начало холодать и поднялся ветер, листва за окном шуршала, гудели машины.       И хотя почти никого не осталось, он, кажется, уходить не собирается.       — Вы доберетесь до дома?       Маринетт не сразу понимает, что обращаются к ней. Она смотрит на Габриэля Агреста, который нависает над собственным столом, не поднимая головы, через отражение в стекле.       — Думала поехать на метро.       Она видит, как мужчина смотрит на нее исподлобья, изогнув брови. Его очки медленно сползают по спинке носа, и он поправляет их указательным пальцем элегантно. Гадает, возможно, всерьез ли она.       — Я оплачу вам такси. Вы время видели?       — Да, еще целый час, успею, не беспокойтесь обо мне, месье Агрест, — говорит она, подходя к столу, чтобы взять сумку.       Он вздыхает едва слышно, сжав переносицу и вернувшись к столу.       — А вы?..       — Еще задержусь. Нужно что-то решать по поводу двадцать первой модели. Она все еще мне не нравится.       Двадцать первая. Черное платье из гипюра с атласным подъюбником и цветастый жакет, уравновешивающие друг друга. Ее утвердил месье Агрест еще в самом начале, потому внимания особо ей не уделялось. Однако теперь взглянув на модель свежим взглядом, модельер остался ею совершенно недоволен, заявляя, что нужно в срочном порядке ее переделать при первой же возможности. Поступало несколько предложений, но почти ни одной поправки так и не было внесено в дизайн.       Маринетт обходит стол, встает по правую руку от него, сложив собственные за спиной и слегка наклонившись поближе, чтобы присмотреться как следует. Габриэль Агрест быстро глядит на нее боковым зрением поверх стекол очков и ничего не говорит.       — Если позволите, — начинает она, оперевшись кулачком о гладь стола, — я бы подняла талию. Длина пусть остается, так платье будет короче и легче. Пусть будет широкая атласная лента на талии. И рукава жакета стоило бы сменить на короткие с манжетами.       — Мы это уже обсуждали, — качает он головой, ластиком на карандаше ударяя по рисунку, — короткий с манжетом сюда совершенно не пойдет.       — Мы говорили о рукавах-сафари, — настаивает Маринетт.       Габриэль Агрест смотрит на рисунок пристально, садится в кресло, усердно думает, хмыкая почти недовольно, и стучит легко карандашом, зажав между указательным и средним пальцами. Маринетт перемещается на стул чуть дальше от него, не сводит с задумчивого мужчины взгляда, разглядывая хмурые морщины на лбу и меж бровей, на поджатые губы, глаза, полностью сосредоточенные на листе бумаги. Когда он сидит так, сгорбившись, словно каменная глыба, его глаза видны едва ли, оправа очков поблескивает в ярком свете энергосберегающих ламп, но Маринетт помнит их так, что может видеть.       Она множество раз смотрела на пасмурное небо и гадала, похож ли этот цвет на тот, что скрыт за стеклами и едва ли передается через снимки.       Когда он смотрит на нее поверх очков спустя минут десять, у нее спирает дыхание. Маринетт понимает, что все же едва ли когда-то видела небеса такого цвета.       — Манжеты пусть будут, но рукав останется три четверти, — подводит он итог, чиркая заметки на бумаге, словно решает сложную задачу простейшими вычислениями. — Посмотрим, когда закройщики закончат, может, она их закатает на показе. Насчет талии – вполне, сам об этом думал. Но атласной ленты не будет, будет полоса гипюра.       — На девятой тоже было бы хорошо укоротить до итальянской, — как бы невзначай добавляет она.       Габриэль Агрест умудряется спорить с ней по поводу длины юбки, параллельно перерисовывая эскиз на новый лист уже со всеми исправлениями. Дискуссия их пользы никакой так и не приносит, потому как юбка так и остается миди, несмотря на то, что Маринетт даже начинает думать, как бы незаметно умыкнуть ее перед самым показом и укоротить. Он, однако, будто читая мысли, пресекает это на корню, давя на то, что она всего лишь дизайнер, пусть сначала окончит магистратуру, и тогда, может, он уступит. В конце концов, Маринетт не настолько еще свихнулась, чтобы что-то подобное воплощать в жизнь, все-таки последнее слово всегда за начальством, хотя задора к моменту, когда нужно было уже покидать здание, прибавляется, и отношения между ними, кажется, начинают становиться менее напряженными. Напоминает кубик сахара, на который попала капля.       Маринетт смотрит на часы, пока он надевает и поправляет пиджак. Время недавно перевалило за 00:30.       — Кажется, мне все все-таки придется воспользоваться такси, месье Агрест, — посмеивается она и тянется к сумочке за телефоном.       — Я сам вас отвезу. — Маринетт кажется, будто вместе с ней на краткий миг замерло и сердце. Кончики ушей горят почти забытым теплом. — Все-таки Вы по моей вине задержались.       Маринетт знает, нужно сказать, что такие сложности вовсе не обязательны. Уверить, что она доберется сама, что тут не так уж и далеко. Соврать, что ее заберет друг. Все, что угодно, что сможет его убедить. В голове проносится мысль, что его даже уговаривать долго не придется.       Маринетт знает, что не должна соглашаться.       Но она не может отказаться.

***

      В его машине было так тепло.       Маринетт прибавляет шагу, будто сердито стуча каблуками по мостовой. Почему-то это вспоминается совсем некстати.       В его машине было тепло и клонило в сон, как в детстве во время долгой поездки, когда голову роняешь на ремень безопасности, перетянутый через грудь, съехав куда-то вниз.       Она поджимает губы, но быстро расслабляет, боясь смазать помаду.       Когда он потянулся зачем-то к бардачку, Маринетт чувствовала запах его костюма, который должен был выветриться за день, но был. Его пиджак пах нотками ванили и кедра. Она никогда не любила мужские запахи, от которых становилось плохо, вроде тех, что были у ее отца. От этого же аромата у нее голова кругом шла в самом хорошем смысле.       Маринетт врезается в человека, резко выскочившего из-за угла. Она медлит, растерявшись, когда чужие ладони стискивают ее плечи, но когда поднимает глаза, вздыхает с облегчением.       — Смотри, куда идешь.       — А ты не опаздывай, — улыбается он ей так же ярко, после опуская глаза на грудь. — Вообще, ты мне футболку испачкала.       Маринетт сразу же тянется к зеркалу из кармашка, попутно извиняясь, но выглядит, кажется, так, будто она не раскаивается совершенно.       — У меня перерыв совсем короткий, — напоминает она, поправляя контур помады.       — Знаю, просто мы тренировались вместе с Кагами, мимо проходили, и я подумал, что вам неплохо было бы все же познакомиться поближе в конце-то концов.       — Адриан, нет, — отрезает она, — ты чем думаешь? Это так не делается! Это делается, когда есть время, а у меня его в обрез, ты сам знаешь. Кроме того, тот факт, что мы обе девушки, не делает моментально из нас лучших подруг. А если тебе так хочется ее куда-нибудь позвать, то сделай это, пожалуйста, без третьих лиц.       — Вовсе и не собирался я ее никуда звать, — моментально зарделся он, заставив ее приподнять бровь.       — Это я вижу, поэтому ты решил приплести меня, а я тебе говорила, что она мне не слишком нравится. Она, может, и хорошая. Но я ее не люблю.       Адриан, наверное, имел способность притягивать к себе самых чудных и чудесных людей. Кагами Тсуруги тоже была далеко не обычной девушкой. Профессиональная фехтовальщица, с которой Адриан познакомился перед самым окончанием лицея, влияла на него весьма сильно. Из-за нее же он решил точно так же посвятить свою жизнь фехтованию, и никогда об этом не жалел. Зато жалела Маринетт, видя синяки и его усталость после тренировок.       Эти двое виделись не так часто, как бы им того хотелось, но когда это случалось, то говорили долго, будто за уши не оттащишь. До недавнего времени у них даже не было номеров друг друга. Маринетт видела, как ведет он себя с Кагами, совершенно не так, как с ней или с Хлоей, или их бывшими одноклассниками. Адриан мог говорить о ней много, иногда совершенно не к месту. Маринетт знала это чувство, и хотя сама Кагами ей не нравилась «просто потому что», если бы Адриан был с ней, это был бы хороший исход. Хотя бы потому что с ней он выглядел счастливым, и этого было вполне достаточно.       Но ее друг только усмехался на эти ее предположения и смотрел на свои ладони. Имени к двадцати двум так и не появилось, но Адриан все не переставал надеяться. Это казалось ей странным, на самом деле. В отличие от нее, он вырос в семье, где метка едва ли имела какое-то значение (Маринетт рассматривала вероятность, что имя у его отца могло появиться еще в браке), и что Габриэль, что Натали, что сама Маринетт говорили, каков может быть исход, но… Адриан остался при своем мнении, и она, конечно же, не могла его винить.       — Может, тогда хотя бы позволишь купить тебе кофе? — он чешет затылок неловко, словно подросток. — Пожалуйста? А то получится, что зря мы зашли и тебя вырвали с работы.       Маринетт, когда училась в коллеже, не понимала, как можно любить кофе. Однако тот очень помогал на подготовке к зачетам. Она добавляла имбирь, корицу и щепоточку мускатного ореха, иногда это был белый шоколад и лимон, всегда разбавляла напиток молоком, смягчая вкус. Со временем она экспериментировала все чаще, перестала добавлять молоко и уменьшила количество сахара. Растворимый из банки, который пил папа, терпеть не могла, говоря, что такому место разве что в выпечке, зато всегда находила время, чтобы поставить турку на медленный огонь и опробовать новый рецепт.       Родители предлагали ей зарабатывать на этом, если не получится с работой, кофе к выпечке наверняка пошел бы на ура, и, наверное, Маринетт из какой-то другой вселенной согласилась бы, но она лишь с улыбкой качала головой, поднимаясь по лестнице в старую комнату, где ее ждали эскизы.       Маринетт любит свою работу. Наверное, в этом и заключалось счастье: получать удовольствие от дела, чувствовать, что ты на своем месте, стезе. Три года учебы на бакалавра готовили ее к бессонным ночам, работе порой через силу, потому что вдохновение не вечно, а ты работник такой же, как и все остальные, и пялиться потерянно в потолок позволительно лишь модельеру, под началом которого работаешь. Закройщица не бросает измерительные ленты в сердцах и не швыряет машинки просто из-за плохого настроения.       Габриэль Агрест тоже обходился без разрушений, но она была уверена, что он стискивает от бессилия кулаки и забивает мусорную корзину скомканными набросками, но прячет под столом, как и свои чувства, ото всех вокруг, потому что должен не падать духом, быть примером и лидером. Маринетт знала, что происходит с ним. То, что рано или поздно происходит с каждым.       Он исчерпал себя, но ныряет в работу с головой, потому что, кажется, это все, что ему остается.       Габриэль Агрест выложил подчистую все, что у него было, а после пытался удержаться на плаву, вновь и вновь удивляя мир. Только вот Маринетт глядела на модели последних лет, но они не вызывали прежнего восторга. Возможно, роль тут играл и поднакопившийся опыт, но, даже наглядевшись вблизи на произведения искусства в виде нарядов от-кутюр, она находила старые журналы и долго любовалась коллекциями модельера. То, что выпускала компания «Агрест» в последние годы, нравилось ей не слишком. Некоторые работы выделялись за счет не самых приятных ей приемов, абсурдности и сделанного имени. Габриэль Агрест, на самом деле, тоже любит свою работу, это место, свое детище, то, что он воздвиг сам, и это все, что у него есть помимо сына.       Маринетт знает, что он еще может потрясать так, как делал с первыми своими самостоятельными коллекциями. Она бы хотела ему помочь, но не знала, как, и, по большей части, ей казалось, что это то, что он должен преодолеть самостоятельно.       — Как там папа? У меня с этим переездом совсем не было времени ему позвонить.       Маринетт греет руки о стаканчик кофе из автомата, потому что так и не позволила Адриану за себя заплатить, а кофеин все равно был нужен после ночи плохого сна. Еще повезло, что его подруга догадливая, а потому нашла предлог уйти. А Адриан дурачок, конечно, потому позволил ей уйти, только со вздохом попрощавшись, даже не пообещав другого раза. Видимо, присутствие Маринетт для нее точно так же оказалось сюрпризом.       — Кажется, как обычно, но тебе все же стоило ему позвонить. Прет-а-порте уже готова, показ на той неделе, но он не дает нам рассла…       Девушка вдруг осознает сказанное другом, и ее глаза расширяются, когда она смотрит на него.       — Что? — не понимает Адриан.       Маринетт чувствует, как у нее дрожат уголки губ и теплеет внутри.       — Ты назвал его «папой».       За все годы их с другом знакомства, он называл своего родителя не иначе как «отец». Она думала, что никогда не услышит этого слова из его уст. Адриан, видимо, тоже это осознает, потому что улыбается очень грустно, сводя брови к переносице.       — Да, похоже на то.

***

      Габриэль очень многое перестал понимать в последние годы.       Мир вокруг него менялся, пролетал буйством красок и вмиг, так, что он едва успевал опомниться, когда уже оказывался дома после очередного показа и помпезного вечера в кругу коллег, гостей и прочих, лица которых уже помнил едва ли, хотя пил всего ничего. Спустя годы это начинало стираться, происходить на автомате, и кутюрье чувствовал себя механизмом, у которого кончался завод, что некому было завести вновь.       Он пытался внимательно слушать Адриана, когда тот медленно подводил к тому, что собирается в этой жизни идти своим путем, что пора бы ему уже расправить крылья и перестать сидеть у отца на шее, хотя начали они темой об ужине, который был подан. Возражать было бесполезно, Габриэль знал, что его сын пытается аккуратно намекнуть на скорый переезд, хотя вряд ли это было так нужно, поскольку Адриан вообще никогда не испытывал желания делать что-то втайне и вещи начал бы потихоньку под самым его носом укладывать да обводить объявления в газете, которую читал Габриэль время от времени. Он, посмеявшись, сказал, что предложил бы помочь с оплатой аренды, но знает, что сын откажется. Адриан улыбнулся тоже, натянуто, как он, но было ясно, что они друг друга поняли. Дети рано или поздно вырастают, и Габриэль, который едва ли умеет быть отцом, пытался сделать все правильно. Адриану на момент разговора было девятнадцать, но переехал окончательно он только два года спустя.       Габриэль и так едва ли видел сына. Дом был пустым, несмотря на существование в нем прислуги. Звон будильника стал так привычен, что мужчина начал выключать его на автомате, потому пришлось оставлять его где-то подальше, но и это помогало не слишком, когда он перестал слышать звуки, существуя где-то на грани сна и сознания. Единственное, что помогало, так это Натали, которая после серии попыток дозвониться стала появляться в его доме даже раньше будильника, зажигать свет, раскрывать шторы, поднимать его без лишнего ропота и опаски.       Работа шла сама, вещи создавались на основе прошлого опыта, идей коллег, указаниям заказчиков, и он знал, как должен думать, что нужно исправить и как точно делать не надо. Без группы дизайнеров и модельеров он едва ли смог оставаться на плаву так долго. Его удивляло, почему эти люди все еще на него работают, имея такой потенциал для создания собственных предприятий.       Он стал часто забывать то, что когда-то уже делал, выдавая за новые идеи, а потому ему приходилось периодически просматривать старые эскизы. И пока одним зимним вечером он доставал папку с коллекцией семилетней давности, одна очень толстая ударила его по голове, оставив хорошую такую шишку.       Габриэлю пришлось тогда неловко спускаться к кухне, и когда обратно он возвращался с замороженным куском мяса, обернутым мокрым полотенцем, его внезапно прошибло осознание.       Он хочет жить.       В голове внезапно все прояснилось, очертания изображения перед ним стали будто четче. Ему казалось, что он вдруг прозрел. В голове было чисто, и только об одном он думал, пока широким и скорым шагом добирался до кабинета, перелетая сразу несколько ступеней, отталкиваясь от перил и стен, с улыбкой на губах.       Он хочет жить дальше.       В папке оказалась его первая коллекция от лица его Модного дома и отдельный файл, до рвущихся швов набитый эскизами свадебного платья, которое он старательно разрабатывал для жены.       Почему-то ему не было тогда грустно думать о ней, он чувствовал, что улыбается, пока вспоминал, как случайно колол ее иголками во время пошива свадебного наряда и как она заворачивалась в пестрые ткани для заказа годы спустя, говоря, что хочет что-то похожее, но для повседневности, чтобы что-то такое продавалось в бутиках и у простых людей, которыми и они были когда-то, была возможность такое примерить на себя. Она и еще что-то говорила, он едва ли мог вспомнить. Зато вдруг нашел то, что искал.       И понял, что спустя столько лет работы над одеждой высокого пошива, хочет создавать прет-а-порте. Работы, конечно, будет вдвое больше, но она теперь была единственным, ради чего стоило жить, то, чему он нужен, и что нужно ему. Он разложил перед собой эскизы только-только завершенной коллекции и рисовал всю ночь новые, то, в чем мог представить обычных парижанок, которых стал чаще видеть, время от времени отказываясь от транспорта, чтобы прогуляться по городу.       Первая его коллекция достаточно нашумела и продалась только за этот счет. Прет-а-порте приносит прибыли куда больше, чем от-кутюр, поэтому его вложения окупились вдвойне и даже втройне. Следующая коллекция продавалась уже с меньшим успехом, и это было вполне ожидаемо. И хотя затраты на производство были отбиты, это можно было назвать провалом. Его новый дизайнер читала статью с очень громким заголовком хмурясь, а как только его завидела, попыталась спрятать, сделав вид, будто все в порядке. Он усмехнулся только, не сильно переживая за продажи. Габриэль работал ради работы, и хотя весенне-летняя коллекция успеха не возымела, сдаваться не собирался, все же это была только вторая попытка. Найти отклик среди тысяч сердец было куда сложнее, если давно подобным не занимался.       Январь оказывается весьма напряженным. Помимо парижской Недели высокой моды необходимо представить и новую мужскую коллекцию, показ которой уже через неделю, потому что внезапно пропало желание дома появляться вообще. Он даже нанял новых людей, чтобы успеть со всем сразу. Рука рисует сама, и Габриэль получает какое-то искреннее удовольствие, парой линией одевая невидимую женщину в новый наряд, пытаясь представить, как бы она сама хотела выглядеть. Натали все чаще борется с желанием покрутить у виска пальцем и позвонить его психологу, что остается у нее на быстром наборе, потому что он якобы не в себе. Габриэль же, напротив, чувствует себя замечательно, даже ест по расписанию.       Он как раз перекусывает соленой соломкой, отнятой у одной из моделей, когда в кабинет едва ли не влетает девушка с достаточно громким голосом и явными претензиями.       — Месье Агрест, почему из плана по круизной вычеркнута коллекция аксессуаров?       Габриэль удивленно поднимает глаза на Маринетт Дюпен-Чэн, которая резко остановилась, отчеканив лишь пару шагов, вернулась к двери и неловко постучала о деревянный косяк кулачком, посмеявшись себе под нос. Он кивает ей в качестве разрешения и возвращается к эскизам.       — Во-первых, сейчас обеденный перерыв, насколько помню, — стук каблуков становится все громче, а потом стихает, когда она оказывается у стола, — а во-вторых, мы с ней и так не успеваем, и если планируем уложиться в срок, от чего-то придется отказаться.       — Но не от коллекции аксессуаров же! — возражает она, стоя на своем. В ее настырности и упорстве сомневаться как-то не приходилось.       — Почему нет? — он откладывает карандаш в сторону, поправляет очки и смотрит на нее, приподняв бровь. — Это ведь даже не основная коллекция.       Девушка кладет на стол папку, с которой пришла, и принимается перелистывать страницы.       — У меня есть данные, — говорит она, слегка нахмурившись, пока ее глаза пробегаются по тексту. — Несмотря на то, что большая часть доходов компания получает от продажи коллекций одежды, коллекции аксессуаров пользуются большим спросом.       Она придвигает к нему папку и встает совсем рядом. Все оказывается именно так, как она говорит.       — Кроме того, особенно прошу обратить внимание на продажи аксессуаров с последнего пре-фолла.       — Вы же не пытаетесь мне сказать, что продажи от промежуточной были больше, чем от основной?       — Нет, я имею в виду, что они достаточно высоки для пре-фолла. Сами взгляните, они едва ли не на одном уровне с продажами от прошлогодней «осень-зима».       Габриэль усмехается краешком губ.       — Может, тогда сами и займетесь?       Маринетт Дюпен-Чэн удивленно на него глазеет, хлопая ресницами.       — Вам явно не безразлична судьба коллекции аксессуаров, — пожимает он плечами, продолжая, — а из-за показов времени совсем в обрез. Еще февральская «осень-зима» нуждается в скорейшей доработке.       Девушка приоткрывает рот и тут же закрывает, не находя, что сказать. Его забавляет то, как она потеряла дар речи, и он решает продолжить забавляться, чтобы заодно преподать урок, чтобы не лезла лишний раз спорить с начальством и чтобы начисто отбить у нее охоту вообще за это дело браться.       — Давайте так, — Габриэль опускает подбородок на переплетенные пальцы, задумчиво глядя на нее, — вы предоставите мне сорок… пять новых эскизов аксессуаров, основанных на разработках к весенне-летней коллекции, к...       Он заглядывает в переполненный записями планинг, где даты сдачи обведены несколько раз не одним цветом.       — К пятнице. И тогда посмотрим, можно ли будет утверждать коллекцию.       У девушки медленно отвисает челюсть. В последнее время он все меньше видит ее самоуверенное выражение лица, только если делом своим не занята. Зато это ей ничуть не мешает пытаться отнять у него карандаш время от времени или влезть в эскиз со своим, потому что вот так, как она сказала, лучше. И как бы Габриэлю ни хотелось сделать выговор за подобные вольности, ему приходится признавать, что в большинстве случаев она права.       — Но это же… три дня…       Выглядящая потерянной подчиненная его весьма веселит, но он держит лицо.       — Ничего не поделаешь, они требуют эскизы в эту пятницу вместе со всей остальной коллекцией, иначе никак, — Габриэль откидывается в кресле. — Вы вправе отказаться, работы и так навалом…       Маринетт Дюпен-Чэн обходит стол вместе с папкой, шумно вдыхает носом, и несколько секунд ему кажется, будто она сдалась, но девушка вдруг разворачивается на каблуках резко и опирается о столешницу руками.       — Берусь, — и вытягивает левую руку, в правой сжимая документы. — Дайте мне незаконченные разработки коллекции.       Габриэль удивлен, но тянется к ящику стола за папкой. У Маринетт поджаты губы, нахмурены брови и горят глаза решимостью с упертостью напополам. Возможно, она просто почувствовала в этом вызов ему и себе самой, а потому не смогла отказаться, чувствуя какое-то подобие азарта, которое чувствует и он сам, наблюдая за тем, каким интересным становится зрелище.       Уже когда Габриэль собирается передать файлы, его глаз цепляется о задравшийся рукав холодно-серого кардигана. Маленькие завитушки букв, которые едва ли могут сказать о чем-то незнающему человеку, которым он, к сожалению, не является, заставляют его почти зачарованно замереть.       Маринетт, проследив за его взглядом, сразу напрягается, пытаясь себя не выдать, но он видит рваные и нервные движения, с которыми она едва не вырывает из его рук папку, одергивает рукав и прижимает материалы к груди, под нос себе беззвучно шепча извинение за что-то. Вспоминая все ее образы у себя в голове, он понимает, что даже в жару едва ли видел ее в открытой одежде.       Маринетт улыбается фальшиво, извиняется за прерванный обед и обещает, что постарается успеть к сроку.       «Вот увидите!»       Слова вырываются, когда она уже надавливает на ручку и толкает дверь.       — Я сожалею, — и этих слов достаточно, чтобы она замерла в дверях, отведя взгляд.       Слова, которых быть не должно, потому что ему извиняться не за что, но которые есть, потому что, на самом деле, ему давно хотелось это сказать. И они вырвались против воли, принося с собой осознание и принятие.       Маринетт улыбается мягко, и в ее сощурившихся глазах Габриэль видит светлую грусть и меланхоничную радость, от которой на миг ощущается чужая тоска.       — Не стоит, я с радостью займусь этим, у Вас и без того полно работы, — отвечает она, будто не понимая, о чем он говорит.       У него невольно пожимаются губы. Молодая и красивая девушка, у которой впереди целая жизнь и огромные перспективы, вдруг смотрит на носы своих туфель, по-девчачьи неловко и неуверенно, пытаясь закрыться, и на сей раз челка не скрывает глаз, заколотая невидимками. Уголок рта вдруг дергается, и она глядит на него вновь, теперь улыбаясь еще шире, в этот раз действительно кажущаяся радостной.       — Месье Агрест, — говорит Маринетт легко, левой рукой поправляя налезшую на лицо прядь волос, — правда, не стоит.       И исчезает, оставляя его одного наедине с соломкой и незавершенными эскизами, которые приходится бросить, чтобы заняться межсезонной коллекцией.       Габриэль видит ее мельком несколько раз, рисующей на перерыве, устало жующую маршмеллоу в форме цветочков и периодически топящую их в горячем кофе, время от времени тянущуюся кулачком к глазам, останавливаясь на полпути. Забывается это в тот же миг, когда приходится постоянно на всех кричать, бегать и командовать. На другие мысли даже времени не остается. В самом деле, это слишком для одного человека, не будет же она тратить все свое внерабочее время на какую-то там коллекцию аксессуаров, о которой вспомнили в последний момент и за все время не придумали ничего толковей пары моделей.       Габриэль понимает, что не стоило сомневаться в упрямстве своей подчиненной, когда в ту же пятницу с хлопком перед ним оказывается заполненная папка. Он чувствует, как невольно расширяются глаза от удивления (да куда там, он почти шокирован!), смотрит на девушку, имеющую привычку опираться о его стол потными и липкими ладонями, слегка покачивающуюся. Маринетт так близко, что он может видеть ее нездорово побледневшую кожу (которая и так достаточно светлая), сильно просвечивающие под слоями макияжа синяки под опухшими красными глазами, и, нахмурившись, нерешительно раскрывает разработки по коллекции аксессуаров.       — Простите, их только сорок два, немного не хватило времени, — Габриэль может видеть, как руки, на которые она опирается, начинают трястись от напряжения и слабости. — Еще бы пару часов…       Он просматривает материал с интересом, готовый присвистнуть от того, как точно у молодого дизайнера получилось передать тенденции будущей коллекции. Думает о том, что сам до подобного бы не дошел и не сделал бы за столь короткий срок. Габриэль думает, что у нее были наработки, но их пришлось подстраивать под требования, едва ли не переделывая до основания. Видит, насколько свободны и легки линии эскизов, и понимает, что она любит рисовать почти так же, как и он, даже, наверное, сильнее в силу возраста и еще неутухшего энтузиазма. Впервые за все это время Габриэль понимает, что Маринетт просто воспользовалась шансом, что она хотела сделать что-то сама от начала и до конца и искала эту возможность. Он почему-то об этом не думал, когда предлагал ей взяться за работу над коллекцией. Это неожиданно заставляет улыбнуться и что-то вспомнить, но таинственное «что-то» ускользает от него прежде, чем он успевает сосредоточиться.       Однако нужно внести несколько поправок и свериться с остальным материалом коллекции, чтобы определиться окончательно, и Маринетт вздыхает с облегчением, когда Габриэль просит Натали созвать нужных людей. У девушки на губах довольная, но жалкая улыбка, и он пытается ее заставить взять выходной, но она решительно стоит на своем.       «Пока окончательно не утвердите коллекцию, не уйду никуда. Вы же не думаете, что я вот так вот все сейчас оставлю?»       Тогда он предлагает заказать кофе из соседнего здания, и уже на это подчиненная после совсем недолгих уговоров соглашается. Она пьет эспрессо мелкими глотками, пытаясь не шуметь, пока идет совещание. На ее губах расцветает маленькая улыбка, прячущаяся за стаканчиком, когда их взгляды на краткий миг встречаются. Обед оказывается упущен из-за объема работы, но они все же успевают отправить эскизы в срок.       Маринетт потягивается сладко, довольно жмурясь, думая, наверное, что никто и не обратит внимание, собираясь и пробираясь к выходу из кабинета, а затем, приоткрыв глаз, замечает его и резко выпрямляется на месте, словно идеальная ученица, сложив перед собой руки. Габриэль учтиво прыскает в кулак и отводит взгляд, чтобы не смутить ее еще больше. Кончики ее ушей, едва выглядывающие из-под растрепавшихся темных волос, мило алеют.       — На сегодня можете быть свободны, — говорит он, собирая все документы и пытаясь понять, где что должно лежать.       Маринетт хмурится немного растерянно.       — Но я не закончила с пятнадцатой и двадцать восьмой моделью, — возражает девушка, пригубливая стакан с уже остывшим кофе. — К тому же, нужно закончить с лайном аграфа для шляпки на шестой.       — Мы успеваем, закончите на той неделе, — настаивает Габриэль, и девушка обмякает на стуле, сдаваясь. Он видит полуулыбку на ее лице и вопросительно приподнимает брови.       — Впервые в жизни попробовала энергетик, надо же, — смахивает взлохмаченную челку со лба. — Незабываемые ощущения.       — А я бы советовал не налегать на них сильно, иначе, когда нужно, сил совсем не будет.       Маринетт посмеивается, снимая со стаканчика крышку, и перекатывает капельки по бумажному донышку. Он занимается документами, которые оформила и принесла недавно Натали на подпись, и смотрит на нее боковым зрением.       — В первый и последний раз, честное слово, — она зевает и прикрывает рот ладонью, извиняясь. — И все же было здорово попробовать что-то новое, все-таки на такой работе не соскучишься!       Габриэль останавливается ненадолго, замерев над подписью, и кивает, соглашаясь. Он думает о том, что было бы с ним без Дома. Пустота со временем стала невыносимой, и кутюрье пытался заполнить ее тем, что у него еще осталось. Он сжимает в руках ошметки таланта, о котором кричали раньше на каждом углу, и пытается склеить ими те осколки, что остались от него после стольких лет потерь и ударов от несуществующей Судьбы. Если бы это был кто-то другой, получилось бы нечто похожее на кинцуги, но в случае Габриэля это больше походит на склейку разбитого фарфора молоком, и его едва ли можно использовать по назначению. Зато на вид сохранился, как память, и пока не грозится развалиться по кусочкам, только периодически нужно повторять, потому что он себя использует до предела, пока не будет выжат, как лимон, чтобы дома сил оставалось лишь на то, чтобы доползти до кровати и отключиться до самого утра, а после повторить все с самого начала.       С Маринетт его разделяет целое поколение, и она, увлеченная тем, что делает, горящая своей работой, рассказывает обо всех новых впечатлениях, восторгается тем, над чем они работают, говорит, как это непохоже на ее стажировку, хотя процесс едва ли не один в один. Девушка распинается о том, как не к месту были некоторые принты и аксессуары на отшумевшей лондонской неделе мужской моды, и он берется с ней спорить, но она показывает фотографии из сети, и они начинают наперебой обсуждать, как было бы лучше с их точки зрения.       Далее Маринетт рассказывает, как сшила свое первое платье и насколько хорошим оно тогда казалось, но его, поношенное, давно порвали на тряпки и вытирали ее «шедевром» полы (зато, смотря под ноги, можно было увидеть собственное отражение, все что ни делается, все к лучшему). Красное платье в черный горох по простейшим выкройками и поэтапно по урокам из интернета. Габриэль пытается вспомнить свои первые вещи, но на ум приходит только первый индивидуальный заказ в его Доме. Вереница созданных им нарядов превратилась в красочный балаган, но Маринетт говорит, что в одном из первых интервью он упоминал, что то была юбка для матери. Он почему-то не помнит и думает позвонить сестре или родителям, может, вспомнят хотя бы они.       Натали прерывает их развязавшуюся беседу новой стопкой бумаг, и он опускает голову, словно провинившийся в чем-то – что на него не похоже совершенно, – и видит краем глаза, что Маринетт делает точно так же, сложив на коленях руки и выпрямив спину неестественно. Его секретарь не говорит ни слова об открывшейся ей картине, напоминает только о звонках, которые необходимо сделать, и о сегодняшнем деловом ужине. Дизайнер же, неловко отступая за ней следом, извиняется за то, что отвлекла его от работы.       Габриэль снова заставляет ее замереть в дверях, на сей раз прося отдохнуть. С теплой и счастливой улыбкой, она обещает, что еще немного поработает, а потом обязательно поедет домой. Габриэль почему-то прячет собственную улыбку родом из ниоткуда, склонившись над документами, и чувствует облегчение.       Кутюрье выписывает ей премию и успокаивается на этом. В воскресное утро он получает коробку эклеров от нее с благодарностями. Габриэль видит товарный знак пекарни ее родителей, и у него рука не поднимается вот так сразу передарить кому-то. Вместо этого он наливает чай в кружку, сидит на кухне, склонившись над стойкой, и аккуратно вскрывает коробку с эклерами. С масляным кремом пирожные не кажутся слишком сладкими, и он таки съедает пару штук, но решает, что не осилит все, поэтому пытается сначала угостить Натали, зашедшую ненадолго и по делу, а потом вызванивает сына. Того неожиданное предложение удивляет, но он быстро соглашается навестить его, тут же начиная суетиться.       На улице пасмурно, а на кухне горит холодный свет, но Габриэль чувствует тепло, когда разливает чай по кружкам. Адриан узнает свою старую, которой уже больше пятнадцати лет и которая в его мозолистых ладонях кажется маленькой совсем. Чай выпивается за пару глотков, но они сидят долго, прежде чем приходится подлить, и разговаривают о многом. Адриан рассказывает про жизнь в своей квартирке в спальном районе, про соревнования, тренировки, про девушку, которая выступает на международном уровне и которой он восхищается. Когда Габриэль спрашивает, есть ли между ними что-то, сын посмеивается и говорит, что он совсем как Маринетт.       — Она тоже вечно говорит, чтобы я позвал ее куда-нибудь, — усмехается Адриан, смотря на чайную гладь.       — И пора бы, в твоем возрасте я уже был женат на твоей матери.       — И что, счастливым был брак? — парирует он, но поняв, как излишне резко это прозвучало, извиняется. Габриэль понимает, что ему все равно нечем было на это возразить. — Просто не хотелось бы торопиться, понимаешь, па? И, может, имя еще появится…       Его отец усмехается, отпивая чай и пожимая плечами, прикрывает глаза. Спустя годы он уже не спорит и не давит.       — Мое появилось, когда мне было двадцать три, может, и у тебя будет так же, — Габриэль смотрит на небольшое семейное фото, единственное цветастое пятно в этой кухне, прикрепленное к дверце холодильника магнитами. — Но знаешь, я никогда не жалел, что остался с твоей матерью. А что касаемо брака… ошибиться можно всегда, Адриан, никогда нельзя знать наперед. Даже соулмэйты могут не сойтись, а Судьба умеет ошибаться.       Не отрывая глаз от фото, он чувствует, как пристально смотрит на него сын. Габриэль почти физически ощущает, как много хочет сказать его чадо, но Адриан молчит, ссутулившись и обдумывая что-то, и тянется за эклером.       — У родителей Маринетт вкусная выпечка, да? — вместо этого спрашивает он. Габриэль смотрит на улыбающегося вдруг сына и копирует выражение его лица в ответ, потянувшись за пирожным.       Больше они ничего не говорят.

***

      Карандаш отскакивает от пола с глухим звоном, и стукается вновь, прокатываясь под стол. Маринетт цокает языком недовольно, и в напряженной тишине этот звук кажется шуршанием зажигаемой спички в полной темноте. Прежде, чем все успевают обернуться, она юркает под стол и, кажется, не собирается вылезать.       Здесь, в принципе, неплохо, можно постелить пальто и питаться снеками из сумки. Сегодня мы съедим оставшуюся треть орешков из пакетика, завтра – леденцы от кашля, как раз сезон, как тебе такое, паучок в углу? Придется потесниться, но, думаю, мы уживемся. Только, боюсь, близится тот день, когда придется выбирать, кого первым будем есть. А там уже и выходные не за горами, по воскресеньям тут почти никого не бывает…       Над головой смартфон мультяшным звуком отпрыгивающего мячика оповещает о новом сообщении. Маринетт громко ойкает, ударившись затылком при попытке встать, и теперь взглядов не избежать. В другой день над ней бы просто по-доброму посмеялись. Сегодня она чувствует, как вызывает всеобщее раздражение, и неуютно ежится, потому что ей эта обстановка тоже не по душе.       Это один из тех редких дней, когда месье Габриэль от бессилия вышел из себя, устроил разнос всем работникам Дома и просто бросил все, уехав, и даже Натали не могла теперь до него дозвониться. Маринетт не винит его, у него работа тяжелая, промахов в последнее время было много из-за того, что персонала становилось все больше, не все друг друга понимали и могли вместе работать. Продажи падали, последняя коллекция была не самой удачной, а ведь на прет-а-порте теперь и держалось все, по большей части. Возникли также проблемы с поставщиками тканей и других материалов для одежды к июльской Неделе высокой моды, необходимо было срочно искать новых.       Помимо всего прочего, у ее начальника, кажется, вновь отсутствовало вдохновение для коллекции. Она едва ли могла наблюдать такое отчаяние раньше. Да, он и до того вел себя буйно, когда долго не мог сосредоточиться, и ее долгом, как любого дизайнера, было помочь ему найти способ выразить то, что он хотел. Но Габриэль Агрест, кажется, и сам этого не знал, теряясь, злясь на себя за собственное бессилие. Обычно это не длилось долго, и в конце концов он появлялся после бессонной ночи с уймой эскизов в охапку, держась на одном своем возбуждении и крепком кофе. Теперь же это затянулось, а поскольку каждый из нарядов «высокого пошива» требовал затрат не только материальных, но и временных, сроки начинали все больше поджимать.       Пришедшее сообщение оказывается от мамы, напоминающей о бабушкином Дне рождения, и Маринетт расстроено откладывает телефон в сторону, сделав в ежедневнике пометку позвонить поздравить при первой возможности. Напротив ее диалога с Адрианом по-прежнему горит значок, оповещающий о том, что ее сообщения все еще не прочитаны. Маринетт заходит к нему на страницу, и оказывается, что он был «онлайн» всего семь минут назад. Он вообще уже много раз заходил за последние сутки, но сообщения ее проигнорировал. Она больно жует губу изнутри, чувствуя, как хмурятся брови от неприятных ощущений.       Адриан не хочет говорить с ней. Маринетт надеется, что это явление временное, но, с другой стороны, она бы тоже не знала, как ей быть в похожей ситуации, как реагировать и что на это сказать. Наверное, нужно было сделать это уже давно. Наверное, она в глубине души все же надеялась, что Адриан ее поймет, что имя на ее предплечье не будет им помехой после стольких-то лет дружбы. Теперь Маринетт вспоминет его нечитаемый взгляд и улыбку, которую едва ли видела раньше, и поперек горла встает ком.       Ночью на новой квартире девушка уснула с трудом. Было холодно, она вертелась на новом, еще жестком диване, куталась в привезенный из дома плед и чувствовала, как гудит голова. Утром от кофе едва не стошнило, а кусок в горло не лез. Первое сообщение она написала в четыре утра, отчаявшись, сердце болезненно сжималось в груди и не могло успокоиться. Маринетт оплошала и надеялась, что Адриан ее за это не возненавидит, потому что это же ничего не значит, у нее никогда не было и не будет шанса! Это имя – всего лишь ошибка Судьбы, она не виновата ни в чем. Адриан ведь знал, как его отец относится к Предназначению, что тому ее безответные глупые чувства, которые так и не прошли с годами, лишь мутировав во что-то уже больше похожее на больную любовь? Разве это так важно? Важнее их многолетней дружбы и того, через сколькое они прошли вместе, поддерживая друг друга?       Воистину, это был отвратительный день.       Маринетт не может ни о чем думать, кроме судьбы обоих Агрестов, из рук то и дело все валится, виски сжимает давлением, и она сбивается со счета, сколько денег уже просадила на кофе и шоколад, несмотря на недавно данное обещание выпивать не больше одной чашки в день. Адриан бы отругал ее за это, но он так и не ответил на ее сообщения.       Она не знает, как это вообще вышло, как ее просьба о помощи с переездом на съемную квартиру переросла в очередную ссору по поводу их взаимоотношений, по поводу его отца, который явно о нем заботился, но с которым они вновь умудрились рассориться незадолго до этого из-за поврежденного накануне фотосессии лица и слов месье Габриэля о том, что пора бы ему найти уже нормальную работу, потому что спортом Адриан вечно заниматься явно не будет. И она считала, что неправы они оба, что им стоит поговорить и помириться, потому что это сильно сказывается на работе ее начальника, но друг толковал ее слова по-своему.       Адриан говорил, что устал от того, что она едва ли не боготворит его отца и в последнее время придерживается только его мнения. Очень злился, потому что думал, что друзья должны друг друга всегда поддерживать. Он говорил, что Маринетт им только пользовалась, чтобы добиться того, чтобы известный кутюрье ее заметил, что она такая же, как и все. Сказал, что не наивный и голова на плечах у него имеется, что давно он понял, что Маринетт влюблена в его отца по уши, что ему оттого очень мерзко, и что ей все равно ничего не светит, что она глупая идиотка, и каждый ее аргумент в собственную защиту оборачивал против нее.       Она чувствовала, как обида слезами жгла глаза, и в какой-то момент задрала рукав свитера до самого локтя, выставляя левую руку вперед, будто бы это все объясняло. Адриан растерянно взял ее за запястье, вытягивая руку, словно не мог поверить, и смотрел на нее потерянно. Маринетт никогда у него не видела такого лица. Он даже не сказал ничего на прощание, у двери схватив пальто, лежавшее на коробке. Потом она долго плакала, дрожа, сжавшись в комочек в неживой квартире, заставленной коробками, на диванном островке, дрейфовавшем в море холода, пустоты и темноты.       В течение дня ни одного сообщения от Адриана не приходит. Диалог так и остается непрочитанным. Время она проводит как в тумане, но тянется оно будто вечность, и Маринетт не знает, что делать. Дизайнер теряет нить размышлений, не в силах сосредоточиться, и понимает, как близка к пониманию того, что чувствует отец ее друга. У Маринетт была нормальных размеров семья. Мама, папа, бабушка, которой она думала дозвониться ближе к концу дня, дядя, множество дальних родственников в разных уголках Земли, и со всеми ними она поддерживала связь и не могла представить, каково будет без кого-то из них. Она не понимала Агрестов совершенно. Их кровная связь теснее некуда, а они то и дело ссорятся и едва ли пытаются найти общий язык.       Маринетт раньше думала, что страдает только Адриан, но, когда тот съехал от отца, поняла, что это далеко не так. Что месье Габриэль все же любит родного сына, но, скорее всего, просто не знает, как это лучше показать, не очень-то умеет. Сначала она не придавала этому значения, но в первые дни после переезда сына месье Агрест часто выпадал из реальности, был очень рассеянным, иногда терял нить разговора. Ему стало лучше, когда она попросила Адриана все же позвонить отцу, хотя бы немного с ним поговорить. С месье Габриэлем они никогда не обсуждали его сына, и иногда она даже умудряется забыть, что они родственники. Однако чаще Маринетт думает о том, как они друг другу нужны, что они скучают, и что оба упертые, друг на друга похожие. Ей теперь тоже их не хватает, хочется невыносимо им помочь и самой сгладить все шероховатости и недосказанности в этих отношениях.       Собираясь домой, она звонит бабуле. Ей становится радостно в тот же миг, как раздается ее голос из динамика. Постаревшая за годы, но такая же подвижная и живая, как и прежде, она словно делится с ней, своей внучкой, этой энергией, и, Маринетт, которая, если честно, не может вспомнить, сколько исполнилось бабушке, поздравляет ее, улыбаясь широко, весело рассказывает про дела на работе, спрашивается о здоровье и месте, куда родственница отправилась теперь. Девушка не придает значения звонку по второй линии, решая отложить его на потом. Когда она прощается с бабушкой, ее обдает прохладой улицы. Маринетт глубоко вдыхает, и едва не задыхается от выхлопов проезжающей мимо машины, хотя рассчитывала понюхать весну.       Телефон звонит вновь, и она, не смотря на имя, принимает вызов.       — Да, слушаю?       На другом конце вздыхают с облегчением, и Маринетт замирает на месте, уже зная, кто это.       — Я так рад, что ты ответила, — произносит Адриан хрипло, но она слышит его улыбку. Поперек горла снова встает ком, а глаза слезятся, и виной тут явно не холодный ветер и плохая экология. — Мы можем поговорить?       Маринетт кивает головой, но, понимая, что собеседник этого не увидит, соглашается вслух, говорит, что как раз собирается домой и спрашивает, где он.       — Сказать по правде, сижу в той забегаловке напротив твоего дома уже два часа, на меня тут уже косо поглядывают, — посмеивается ее друг, и от этого звука ей становится легче дышать.       Она никогда не торопилась так сильно. Судьба, как же ей хочется его увидеть! Внутри все дрожит (наверное, из-за того, как потрясывает в метро, но ей думается, что это от робкого счастья). Адриан был ей другом, о котором она и не смела просить. Он всегда помогал ей, поддерживал, был на ее стороне, когда другие отворачивались, был искренним и не кривил душой кроме тех случаев, когда ей это было действительно нужно, чтобы не сломаться. Когда они были далеко друг от друга, Адриан всегда ей писал и никогда не жаловался на то, что она забывает ответить, и Маринетт принимала это как должное. Она, наверное, считала, что все так и должно быть, что у всех друзей именно так и происходит.       Адриану, наверное, было без нее одиноко, но он всегда говорил, что понимает. Маринетт же сейчас понимает, что кривил душой, чтобы ее не беспокоить. Она никогда не отдавала ему той же заботы и внимания, не любила с той силой, которую он заслужил. Адриан для нее как идеальный брат, карманное солнце, которое появлялось по первому зову и старалось не нагружать ее сильно. Маринетт знает, что из нее никудышная подруга, раз у нее из друзей остался лишь он, потому что хватало терпения, потому что привык. Адриан, так глубоко и сильно привязывающийся к людям, ей нужен.       Она ему все объяснит, он поймет, всегда понимал. Маринетт будет хорошей подругой, больше ничего не будет скрывать. Только бы он ее не ненавидел за любовь к его отцу, месье Габриэль ведь никогда не ответит ей тем же, она ведь не такая уж дурочка, знает это, ей это сказали едва ли не открытым текстом.       Для нее работать с ним, просто находиться рядом – уже счастье, и лишь в те моменты, когда он особенно с ней открыт, она жалеет, что никогда не сможет узнать его настоящего, таким, каким знала мама Адриана. Женевьев была хорошим модельером, матерью, женой, и, наверное, обычным человеком, таким же, как месье Агрест когда-то, она знала его до того, как он взобрался на вершины модного бизнеса. Маринетт же боялась даже мысленно звать его по имени без уважительного обращения, боялась, что ей это понравится.       Она ведь изначально и не думала идти работать в Модный дом «Агрест». Ей хотелось утереть нос, показать, что она стоит чего-то большего. Маринетт хотела быть взрослой, независимой, успешной, чтобы о ней говорили, чтобы он признал в ней равную себе, жалел, что не отнесся к ней всерьез, чтобы Габриэль Агрест увидел, какая она замечательная, какая она женственная, чтобы видел в ней девушку, а не девочку. Маринетт понимает сейчас, что ей почти ничего из этого не нужно. Ее амбиции поутихли, со временем пришло понимание того, что он мог подумать, глядя на нее, и была согласна. Все, чего ей хотелось от месье Габриэля сейчас, это чтобы он был счастлив, чтобы улыбался и работал с той же любовью, что и раньше. Просто возможность быть рядом, чтобы помогать ему творить, и чтобы честных разговоров без каких-либо масок, неформальных, живых было больше. Это же немного, правда? Она ничем не жертвует, вовсе нет! Ее все устраивает!       Адриан, встретивший ее у самого дома, у которого она при встрече повисла на шее с извинениями, едва не плача, слыша в ответ такое же сожаление, внимательно ее слушает, когда они стоят в маленькой, тесной, заставленной коробками прихожей в ее квартире, толком не раздевшись даже. Маринетт иной раз сбивается, в горле пересыхает, и друг понемногу избавляется от пальто, снимает с нее шейный платок, и, разувшись, ведет за запястье в гостиную, помогая присесть на диван. Даже когда он отходит на кухню, до которой всего два шага, она продолжает, не в силах остановиться, потому что всегда держала это в себе, думая, что не может никому рассказать.       Адриан пихает ей в ладони стакан с водой. Маринетт пьет безотрывно, большими глотками, что не проходит бесследно, и она сгибается пополам, исходясь кашлем. Друг аккуратно стучит по спине, ласково приговаривая, что надо быть осторожней. У Маринетт внутри все сжимается, когда она видит его лицо, и, не выдержав, лбом утыкается в его плечо. Теплые руки Адриана утешающее скользят по ее спине.       — Прости меня, дуру такую, — бурчит она едва различимо, хлюпнув носом.       Адриан усмехается вслух.       — Я догадывался. Догадывался, но почему-то не хотел в это верить. Тебе стоило сразу мне сказать, — он вплетает пальцы в ее растрепавшуюся косу, мягко почесывая голову, и тело совсем расслабляется.       — Я… я думала, ты меня за это возненавидишь, — она скомкивает его футболку, изгибая брови, поджимая губы. — Думала, не позволишь к нему даже приблизиться, ведь твоя мама…       — Моя мама умерла десять лет назад, Маринетт, — прерывает ее Адриан, мягко от себя отстраняя. — Отец… папа очень ее любил, но… Надо жить дальше.       Она смотрит на него, будто не веря собственным ушам.       — Я всегда по ней буду скучать. И папа скучает по ней каждый день, наверняка. Я раньше думал, он ее не любил. В смысле, они же постоянно ругались и кричали так, что я уснуть иной раз не мог. И ты бы видела его лицо на похоронах, он ведь даже не плакал!..       — Может, просто не мог при всем желании? — Маринетт заглядывает в его глаза с сочувствующим пониманием, и будто смотрит в отражение.       — Я теперь тоже так думаю.       Они встают, и он наконец-то помогает ей избавиться от пальто. Когда предмет одежды оказывается повешенным на спинку дивана, Маринетт обнимает его за талию, пряча лицо на его груди и чувствуя себя невероятно счастливой. Так тепло, что ей думается, будто Адриан непременно улыбается.       — Знаешь, отец был таким довольным, когда ел ваши эклеры. А ведь он даже сладкое не очень-то любит.       Маринетт посмеивается, когда понимает, о чем речь.       — Их, вообще-то, делала я сама и старалась, чтобы сахара было меньше, чем обычно.       — Ты же не любишь печь, — в его голосе сквозит удивление.       Она только пожимает плечами, уютно покачиваясь в чужих объятиях. Затем они отпускают друг друга и садятся обратно на диван, разговаривая. По его просьбе Маринетт задирает левый рукав и протягивает руку. Адриан с трепетом смотрит на имя и мягко улыбается, говоря, что почерк один в один как у отца. Маринетт признается, что долго училась его копировать, и заставляет друга рассмеяться. Адриан говорит, что только теперь вспоминает, насколько похожи их почерки и как часто он путал записи от них. Маринетт вдруг с головой накрывает чувство дежавю, и она посмеивается слабо.       — Когда-то давно ты сказал, что кому-то со мной очень повезет.       — Сейчас такого не скажу, ты далеко не подарок, Маринетт. — Она в шутку хмурится, возмущаясь. — И все же, если это ты, то, может быть, так и есть.       Девушка улыбается ему в ответ.       Адриан неожиданно восклицает, словно вспоминает что-то очень важное, что хотел сказать.       — Кстати об именах…       Он кладет правую руку на колено и неуклюже распутывает фенечки, которых раньше не было. Маринетт аккуратно берет его ладонь в свои и вертит. Ее глаза непроизвольно расширяются, и она поднимает на друга вопрошающий взгляд.       — Это?..       — Да.       Маринетт ощутимо бьет его кулаком по голове.       — Если ты ее и после этого никуда не позовешь, я не знаю, что я с тобой сделаю! — говорит она сердито повышенным тоном.       Адриан только смеется, откидываясь на подушки.       Его запястье змейкой опоясывает вязь японских иероглифов.

***

      — Принесли?       Девушка быстро ныряет в сумку, выуживая оттуда небольшую стопку бумаг, закрепленную на планшете.       — Как вы и просили, — она протягивает эскизы коллекции на утверждение.       Вообще-то этим должна была заняться Натали, но обстоятельства сложились так, что его секретарь оказалась на другом конце города, и перепоручить пришлось кому-то другому. Наверное, собирались тому, у кого меньше всего дел, но Маринетт вызвалась сама, потому что дел она на себя взваливала предостаточно.       Он иной раз думает о том, что не заслуживает такой заботы с ее стороны. На себе Габриэль легко ощущает ее сочувствующий взгляд.       — Со мной все не так уж плохо, чего вы так всполошились? — посмеивается он хрипло, прежде чем громко прокашляться в кулак. Голову начинает сжимать, будто в тисках.       — Вам даже с этой болезнью приходится работать, как проклятому, — выражает она свое беспокойство и смотрит исподлобья, открыто.       Он ее успокаивает, говорит, что Натали уже прочитала ему лекцию и накупила лекарств, но этого, кажется, мало. Габриэль привык болезни переносить на ногах, но в этот раз решил, что это достаточная причина, чтобы остаться дома на неопределенный срок. Тоска пожирает изнутри, а настроение такое, что хочется просто оказаться где-то в тепле и смотреть какое-нибудь шоу, любое, хоть что-то из дисков сына, которые тот так и не удосужился забрать и, кажется, не собирался.       — Как… как он там? — задает он нехотя вопрос, волнующий его очень долгое время, и тут же жалеет о собственной слабости. Виной ли тому его состояние здоровья или просто настроение такое паршивое, пронизанное одиночеством, к которому он, как думал, привык.       Маринетт, лишь слегка сощурившись неверяще, улыбается ему грустно, слабо светит своими лучистыми глазами, вглядываясь в его лицо, и Габриэль невольно отводит взгляд, почему-то чувствуя внутри неприятную тянущую боль и гложущее чувство вины.       — Вы знаете, хорошо, — говорит она уже с большей легкостью, потому что знает ответ на этот вопрос. — Думает тексты переводить с английского и китайского, за это неплохо платят, как он говорит. Увлекся макраме, хочет на какие-нибудь курсы записаться, можете себе представить?       — Очень на него похоже, — усмехается он как-то невесело.       Его сын стал уже совсем взрослым, и Габриэль понимает, что едва ли теперь может его наставлять и направлять. В прошлый раз он сорвался, виной всему был стресс и конфликт, высосанный из пальца, завязанный на цеплянии к отдельным словам, воспоминаниях о днях минувших. Он в его возрасте тоже не желал никого слушать и делал все по-своему, наперекор мнению окружающих. Это, наверное, было его главной чертой, как модельера, и она свою роль сыграла, когда он шаг за шагом взбирался на самый верх. Наверху было холодно, и он стоял там один, потому что все дорогие ему люди просто не поспевали за ним следом и остались где-то внизу, казались такими незначительными.       Все-таки его сын и от него унаследовал немало.       — Он по вам скучает, — произносит внезапно Маринетт после затянувшегося молчания, и Габриэль хочет в это верить, потому как помнит собственные чувства, которые пытался отрицать.       Модельер в ответ на это просто кивает, не придавая этому значения.       — А хотите кофе? — следует еще более внезапное предложение за миг до того, как он собирается озвучить благодарности и отпустить по своим делам.       Габриэль приподнимает скептично бровь, не зная, хочет он ее осудить или просто высказать негодование по поводу спорного способа отвлечь его от темы, зашедшей никуда. И по поводу ее наглости вот так просто напрашиваться к нему в дом, разумеется.       — У вас полно работы.       — Я возьму на дом, — вызывается она горячо, светясь притом энтузиазмом девчонки, и ему совсем не хочется сопротивляться.       Избавившись от верхней одежды, молодая девушка проходит в кухню и поначалу теряется. После чего закатывает рукава и начинает колдовать, интересуясь попутно, где что находится. Габриэль позволяет себе оказаться на высоком стуле, опереться о стойку, почти на нее сползая, и наблюдать, отвечая на немногочисленные вопросы и кашляя. Странно это: за последние годы тут хозяйничала разве что прислуга и он сам время от времени, при том что первая некоторое время назад внезапно решила уволиться, а искать новую не было ни сил, ни желания. Кутюрье слышит, как шумит вода и хлюпает бутылочка с дозатором, когда она моет руки, шорох ткани, когда вытирает их и надевает фартук, принадлежавший сыну, как звонко и шершаво длинная ручка медной ложки скользит по горлышку джезвы.       Помимо редких вопросов она говорит также и много других вещей. О том, как они справляются без него на работе, как ходили с другими дизайнерами из его штата на выставку современного искусства. Описывает во всех красках, с закатыванием глаз и рукой у груди, иной раз с придыханием и почти детским восторгом, будто никогда раньше не бывала на подобных мероприятиях. Говорит, ему тоже нужно посетить что-то подобное, упоминает, что у ее бывшего одноклассника, подающего надежды художника, выставка вместе с такими же, как и он, и когда модельер отвечает ей, что подумает, Маринетт довольно улыбается.       Мельница гремит, перемалывая зерна. Габриэль краем глаза замечает кофеварку и вспоминает, что ведь и точно, она у него имеется и кофе последние годы варится только ею, и, следовательно, в труде его подчиненной нет нужды. Но он ничего не говорит. Маринетт тоже наверняка видела, что она есть, но только вскрывает один из неясных пакетиков и ставит турку на совсем слабый огонь.       Она вдруг снова упоминает Адриана, говорит, что подумала, будто ему будет интересно это узнать. Рассказывает про то, что имя у его сына наконец-то появилось и девушку с тем именем он позвал на свидание, а та только этого и ждала последние несколько лет. Габриэль высказывает свое предположение насчет фехтовальщицы, о которой любит так много говорить сын, и Маринетт загорается вмиг, распинаясь про них, про то, как им вместе хорошо, и что она на американский манер пытается составить название их пары путем соединения имен, но получается нечто очень странное. Она хватает телефон, быстро находит в нем нужное фото и протягивает Габриэлю. Ее руки пахнут лавандой. Он смотрит на пару молодых людей, которые кажутся счастливыми, и пытается представить, как будут выглядеть его внуки.       На автомате Габриэль пролистывает пару раз, думая, что фотографий несколько, но натыкается случайно на другие изображения, которые привлекают его внимание еще сильнее. Маринетт тем временем заканчивает с варкой, снимая турку с огня в последний момент, как положено. Напротив шкафчика с чашками она стоит некоторое время, будто что-то внутри привлекло ее внимание, но потом просто тянется и достает средних размеров кружку. Габриэль вдыхает аромат кофе, радуясь, что еще не потерял способность чувствовать запахи, и пытается понять, что же такое она подсыпала из пакетика. Когда он все же задает вопрос вслух, Маринетт подскакивает и кидается к тумбе с упаковкой пряности, которая оказывается бадьяном.       — Честно говоря, я не знала, что именно вас беспокоит, поэтому взяла несколько…       В невскрытых пакетиках находится корица, красный перец и кардамон. Маринетт начинает лекцию о пользе сочетания с кофе каждого из них при признаках болезни. Габриэль с интересом слушает. Столько лет он пьет этот напиток и слышал лишь, как врачи наперебой твердят о его вреде при вирусных, а не знал, что, к примеру, тот же бадьян, который был добавлен ею при варке, поможет избавиться от кашля и хрипов, вернет голос. Маринетт шутит, что после кружки-другой он снова сможет устраивать разносы по поводу плохо выполненной работы и поджимающих сроков, и мужчина посмеивается, грея о керамику руки.       — О, надо будет вас угостить, как выздоровеете! — с энтузиазмом предвкушает она, облокачиваясь расслабленно о стойку, будто его отзеркаливая, и Габриэль едва ли испытывает желание отстраниться. — К папе этим летом приезжал давнишний знакомый из Вьетнама, такую необыкновенную вещь приготовил! У них этот напиток называется «Sinh Tố Bơ» и очень популярен. Это шейк из кофе и авокадо. Зря, зря вы так кукситесь! Это лучше один раз попробовать, чем слушать мои россказни о его насыщенном сладковатом вкусе с нотками остроты. Стоящая вещь! Я знаю, что вы сладкое не слишком жалуете, но оно того стоит!       Габриэля такое сочетание удивляет, и это заставляет негодовать уже Маринетт, которая рассказывает о еще более странных комбинациях. Он, предпочитающий всему обширному ассортименту кофейных напитков обычный эспрессо или американо, с неподдельным интересом слушает красочные описания кофе с белым шоколадом и лимоном или все того же кофе и, только подумать, розы, или даже с вишней и миндалем.       Она говорит об обширной палитре вкусов, от которой он закрылся, а Габриэль думает о сочетании черного кофе и сицилийского апельсинового мармелада, почему-то вдруг представляя темный костюм и яркую блузу, вместе с которой комбинация из брюк и жакета кажется почти черной. Или о нежном, лишь слегка прохладном цвете капучино в платье с россыпью бусин черной смородины на воздушной, как маленькие пузырьки и пар от горячего кофе, юбке. Он чувствует, как почти засыпает, но видит эти наряды так явственно, будто может коснуться материала руками, чтобы изменить положение струящейся ткани.       Габриэль чувствует, как его трясут за плечо несильно, открывает глаза и видит ее, как через дымку. Черные локоны, струящиеся по плечам, темный силуэт, алое в черный горошек платье с закатанными рукавами и бледная кожа рук, на одной из которых очень четко вырисовываются слова. Он моргает пару раз, пытаясь сфокусироваться, и Маринетт склоняет голову на бок, говоря что-то о том, что стоило бы отоспаться в кровати и что это странно – хотеть спать после кофе. Габриэль жмурится еще пару раз, прежде чем ему удается наконец разглядеть руку, на которую она уронила голову. Девушка смотрит на него ласково с характерным мягким блеском в глазах, и он знает этот взгляд, но не может себя заставить оторваться, слегка щурясь, взглядом обводя предплечье.       Странно, в какой-то момент перед тем, как открыть глаза, ему показалось, что он сидит с кем-то очень родным и таким знакомым.       Ему вдруг вспоминается одна из историй, которую читала на ночь их сыну Женевьев. Сказка о двух возлюбленных, соединенных самой Судьбой, которые перерождались снова и снова, в надежде быть вместе. Он не помнит, чем она кончалась. Встретились ли они наконец или обречены были прожить еще множество жизней, будто в наказание за что-то.       Еще страннее ему кажется тот факт, что в голове вместо голоса той, что читала эту историю когда-то давно, он слышал голос девушки, сидящей напротив, хотя перед глазами стояла детская, ребенок в теплой постели и женщина с книгой в руках, сидящая к нему спиной.       — Вы не моя жена, — вырывается у него неосознанно, хрипло.       Маринетт смотрит на него удивленно, пытаясь подобрать слова, но спустя некоторое время так ничего и не говорит, кажется, даже не зная, как реагировать. Габриэль и сам едва ли понимает, зачем и почему это сказал.       Он надевает очки, лежавшие все это время под рукой, и мир вокруг снова становится четким. Маринетт оправляет рукава платья и застегивает манжеты, будто пытаясь спрятаться от необходимости на него смотреть. Немного погодя начинает собираться, обратив таки внимание на время. Когда она уходит, то улыбается, и его прошибает сквозняк, оставленный резко захлопнувшейся дверью, которая казалась такой тяжелой.       Габриэль снова остается наедине с пустыми комнатами, отражением шагов от высоких стен и собственными мыслями. Одна конкретная прочно встряла в голове, несмотря на то, что долгие годы до того преследовала его, а в последние полтора года и вовсе поселилась где-то по соседству с той, что заставляла его работать днями на пролет и периодически впадать в хандру.       Этот дом давно стоило выставить на продажу да съехать на какую-нибудь квартиру поменьше. Он все равно ничего им не принес, только разделил толстыми стенами и заставил забыть, что их можно просто обойти.       После ухода Маринетт пустота и одиночество кажутся еще более осязаемыми, ведь мир больше не сужается до одной только кухни, пронизанной ароматом кофе.       Габриэль вздыхает и бесцельно слоняется по дому, пока ноги не приводят его к единственной комнате, где еще существует нечто, похожее на жизнь.       Он стоит перед дверями кабинета, в котором ночами рисует и получает от этого удовольствие.

***

      Как и у многих девочек, в жизни Маринетт был период, когда она заполняла анкеты и специальные книжицы-альбомы, в которых вопросов было много касаемо планов на будущее, тех самых, по-детски мечтательных, которые читают с улыбками и смехом родители, трепля чадо по головке. В квартире родителей на полке у нее стоял один из таких «альбомов для маленьких принцесс», местами даже незаполненный. Она нашла его перед самым переездом, завалившийся за другие книги, когда собирала вещи, листала, присев на кровать, и посмеивалась. Минуло больше пятнадцати лет, наверное, а он сохранился. Смешными казались ответы на вопросы с уймой ошибок и рисунки собственных замков.       Особенно долго она смотрела на страницу, посвященную воображаемому будущему мужу.       «Должен быть красивым, высоким, добрым и хорошим, любить меня и наших детей: Гуго, Луи и Эмму. Чтобы много зарабатывал и имел свой дворец»       И рядом детский рисунок, на котором будто изображен Адриан. Чудо, да и только. Могла ли она, будучи маленькой девочкой, помыслить о том, какую стезю уготовила ей Судьба? Нет, конечно же, подобно любой другой маленькой девочке. Эти строки вызывали теперь улыбку, наверное, такую же, что была у ее родителей, и она окончательно осознала, что стала уже взрослой.       — Налюбоваться не можете?       Она слышала его шаги краем уха, а потому даже не вздрагивает.       — Честно говоря, не думала, что вживую все будет выглядеть… так.       Маринетт видит, как он усмехается и складывает руки на груди подобно ей, вставая рядом.       — Хорошая работа.       — Мы все хорошо потрудились, мсье.       Помимо забавных ответов на вопросы и фотографий, там были так же рисунки платьев, которые бы носила юная принцесса Маринетт. Та девочка едва ли могла представить, что рисунки платьев, раскрашенные цветными фломастерами до катышков, однажды превратятся в эскизы к Неделе высокой моды. Маринетт отрисовала их на новые листы со скуки, пытаясь переработать в надлежащий вид, скинула бывшей одногруппнице, а фотографии с телефона удалить забыла. Их и увидел ее начальник некоторое время назад, а она не смогла отвертеться, когда он предложил посмотреть их и доработать до «от кутюр».       — Зря вы все-таки не предложили тот эскиз. Его бы доработать и…       До июльской коллекции еще оставалось время, и сейчас они пытались расправиться со свадебной.       — Вы позволили мне его не выставлять, — покачала она головой.       — И все же, он бы хорошо вписался в коллекцию.       — Не вписался бы, сами знаете, слишком простая модель в сравнении остальными. Даже названию своему соответствует.       Одна из страниц в ее альбоме Маринетт цепанула особенно сильно. Рисунок с воображаемым свадебным платьем. Такое простое, вовсе не похожее на остальные, почти бальные. Вроде такого мама надевала на годовщину с отцом, когда они куда-нибудь уходили отпраздновать. Маринетт тогда сильно заморочилась для ее возраста. Она видела жирные следы грифеля, оставленные стеркой в которой уже попытке передать фактуру платья, каждую деталь, бусину, так, как умела. Наверное, в итоге все же бросила, сил закончить не хватило. Маринетт годы спустя отрисовала все, как надо, как она хотела. Платье из натуральной ткани (она еще не решила, какой именно) в стиле рустик с французским кружевом, которое всегда вызывало у нее трепет, и нежной, едва заметной при первом взгляде вышивкой у самого пояса. Легкое, почти невесомое. Женственное. Особенно ей нравились рукава.       — Кроме того, — признается она внезапно, — я бы не хотела, чтобы его носила какая-то манекенщица. Хотела бы оставить его для себя. И, возможно, однажды в нем выйти замуж, — произносит мечтательно, расплываясь в дрожащей улыбке и смотря куда-то на носы своих туфель.       Долго метавшись от длинного рукава к короткому с легкой шалью из шантильи на плечах, Маринетт вдруг остановилась точно посередине. Кружевной рукав, пошитый на половину возможной длины, перетекал в платье, оставляя лишь круглый вырез, и спускался невесомой юбкой до середины икр. Нечто с рукавами, оставляющими голыми предплечья, на свадьбу она могла надеть лишь в одном случае.       Маринетт это осознание мигом возвращает в реальность, и она поднимает взгляд на Габриэля Агреста, брови которого удивленно приподнялись вверх и который смотрит на нее с почти что страхом, как ей кажется. И, наверное, каким-то подобием жалости.       Но Маринетт едва ли могла назвать себя специалистом в прочтении эмоций по его лицу, работая с ним рука об руку всего лишь год.       — Маринетт…       Она приподнимает ладонь перед собой, прерывая не начатую беседу. Ей это не нужно. Она знает все, что он может ей сказать. Девушка посмеивается себе под нос и смотрит куда-то сквозь.       — Я уже говорила, месье, мне нормально с этим, — она склоняет голову набок, чувствуя, как невероятно легко ей говорить об этом сейчас. Наверное, потому что дизайнер Дома моды «Агрест» знает все возможные исходы событий, и, поскольку ни один из них не предполагает именно тот, о котором ей остается лишь мечтать с подросткового возраста, она уже не боится. После Адриана уже ничего не страшно. Она все равно остается ни с чем, и это вызывает у нее улыбку. — Я была влюблена в вас с тринадцати лет, и ни разу это не помешало. Даже наоборот. Я ни о чем никогда не жалела. Особенно об этом.       Маринетт хочет, чтобы он усмехнулся, ведь она сказала это в прошедшем времени, а значит, теперь эти чувства едва ли имеют какое-то для нее значение. Хотела бы, улыбнувшись, сказать, что за то время, проведенное с ним вместе, они переросли в нечто большее, то, что было так ожидаемо и во что было легко поверить, когда пришло осознание. Она думает, что смогла полюбить его так глубоко, насколько он мог себе позволить быть с ней открытым.       Маринетт знает, что она привлекательна как девушка. Что ей бы не составило труда найти парня, возможно, даже хорошего, с которым можно построить крепкие, здоровые отношения, завести семью с тремя детьми, как она хотела давным-давно. Некоторые люди, не являющиеся соулмэйтами друг друга, в браке живут даже успешнее некоторых, которых связала Судьба. Она бы тоже могла, наверное, и ведь были подходящие кандидаты во время учебы и после нее, а Маринетт потом засыпала, мечтая о том, чего никогда не будет, и понимала, что согласие на такую жизнь будет означать обман какого-то очень хорошего человека. Самообман – не выход. Маринетт думает, что, наверное, всегда будет его любить, даже если влюбится в кого-то другого, и она с этим смирилась.       И уже давно не страшится этого.       Маринетт мечтает о том, чтобы разговор продолжился по этому сценарию, потому что может представить явственно почти все, но только не его реакцию и последующие события. Только бы он спросил.       Она сжимает локоть правой руки неосознанно и смотрит на него.       Габриэль Агрест задумчиво смотрит куда-то сквозь пол, и Маринетт понимает, что эта сцена так и останется в ее воображении.       — А вы ведь тоже шили свадебное платье для себя? Ой, то есть… я имею в виду, для своей жены? — говорит она с улыбкой, пытаясь увести разговор в другое русло.       Глаза месье Агреста расширяются, когда он смотрит на нее, а губы его чуть приоткрываются от неожиданности вопроса, но в конце концов их трогает небольшая меланхоличная полуулыбка.       — Да, было дело. На самом деле, разработки к нему я тоже храню у себя по сей день, не использую больше нигде.       — Неудивительно, мода ведь не стоит на месте, — пожимает она плечами.       — Если бы дело было только в ней, — хмыкает он.       Маринетт не хочется упускать возможность узнать нечто сокровенное из его воспоминаний. Даже если это воспоминания о его жене, с которой он в браке прожил столько лет. Она спрашивает, каково было шить подобное, о различных тонкостях такой работы, отличалось ли это от обычного пошива на заказ, и слушает его, купаясь в чужих воспоминаниях, таких далеких, и едва ли думает о том, что тогда только в планах собственных родителей существовала. Маринетт думает, что она ужасный человек, но в глубине души испытывает какое-то подобие радости, что это где-то в прошлом осталось, пусть она и может, внимая описаниям, представить все в нужных красках. Сейчас тут перед ним стоит именно Маринетт. Возможно, так было угодно Судьбе. Возможно, люди сами ее и придумали, чтобы откреститься от того, что они сами могут выбрать свой путь.       Маринетт рада слышать, что когда-то давно он был счастлив, и какая-то тянущая боль наполняет изнутри, потому что едва ли в ее силах повторить подобное. Она едва ли похожа на Женевьев – Жижи, как называл ее ласково мсье Агрест невольно даже годы спустя, – а Габриэль едва ли ей позволит быть рядом с ним. Больше всего Маринетт боится, что это когда-нибудь кончится, что однажды ей придется отсюда уйти, что он больше не захочет ее видеть. Она не знает, что ей делать тогда. Маринетт хочет быть с ним всегда.       И это одновременно убивает и заставляет жить.       Ей нужны эти чувства, даже если они не приносят ничего кроме томных вздохов о несбыточном и боли.       Маринетт смотрит на его лицо и понимает, что это не все.       Эти чувства делают ее невероятно счастливой, когда она видит его улыбку и слышит его смех. У нее внутри все теплеет.       Ради этого стоит не жалеть о том, как распорядилась Судьба, и она наслаждается настоящим.       Им приходится прервать разговор, когда необходима помощь с моделями и лишние руки не помешают. Это занимает некоторое время, и они, закончив, берут кофе из кофейни, где к их посещениям уже давно привыкли, знают в лицо, так что Маринетт время от времени перепадает маленькая плиточка шоколада в качестве презента, а по дороге обратно сетуют, что им давно стоило бы купить автомат, хотя это будет уже совсем не то. Она предлагает вдруг варить кофе самой, а потом привозить в термосе, что его веселит, ведь это уже не то.       — Тогда зайдите ко мне как-нибудь на кофе, уверяю, не пожалеете, — продолжает девушка, не сразу понимая неуместность своего предложения. Какая-никакая субординация между начальником и подчиненной все же должна быть.       От неловкого покашливания Габриэля в кулак и продолжительного конфуза ее спасает оклик из неоткуда взявшегося Адриана. Маринетт оборачивается и видит, как он ведет внезапно смутившуюся Кагами, тянет за руку, и ей почему-то вспоминается она сама много лет назад, когда впервые вживую встретилась с этим человеком, что ходит с ней за кофе в соседнее здание время от времени и иногда говорит, что она талантлива (и который заставил пересмотреть планы на жизнь в весьма юном возрасте, что уж там). Вспоминает, как ей было страшно и волнительно, вспоминает вдруг его вопрос и понимает, что тогда все же соврала, а он с самого начала знал правильный ответ. Но Маринетт не жалеет, и она любит тот путь, который выбрала сама.       Они с Кагами друг другу кивают приветственно. Все же она оказалась очень хорошей девушкой, и им удалось найти общий язык. Адриан знакомит отца с ней, представляя, как спутницу жизни, предназначенную ему Судьбой, и Маринетт становится не по себе от такой формулировки, боясь представить реакцию Габриэля на нее. Он, неожиданно, улыбается девушке, говорит, что рад с ней наконец-то познакомиться.       — Кажется, мой сын в надежных руках, — посмеивается мужчина, кивая одобрительно, и Маринетт видит, как Адриан светится лучисто. — Вы уж позаботьтесь о нем, он порой бывает таким ребенком…       Кагами посмеивается, неловко тянется левой рукой к затылку.       — Можете на меня положиться. Клянусь своим именем.       Маринетт знает, что неприлично пялиться на чужие имена, но не может удержаться каждый раз, когда видит этих двоих. У Адриана с Кагами имена на правом и левом запястье соответственно, будто невзрачным браслетиками опоясывают их, и когда они держатся за руки, это кажется ей невероятно красивым. Маринетт интересно, узнает ли она когда-нибудь местоположение своего имени на теле Габриэля.       Ее взгляд вдруг цепляется за что-то инородное, что-то, что она видит впервые, и, усмехнувшись, девушка трогает Габриэля за локоть, так и не замечая, что уже некоторое время в собственных мыслях зовет его лишь по имени.       — Нам, похоже, понадобится сшить еще одно свадебное платье в скором времени…       Он смотрит непонимающе сначала на нее, а затем переводит взгляд на свою семью.       Адриан сжимает ладонь Кагами в своей, улыбается во весь рот, обнажая зубы, вытягивает сплетение рук вперед, будто хвастаясь.       На безымянном пальце левой руки у Кагами Тсуруги сияет, подобно ее счастливым глазам, помолвочное кольцо.

***

      — Бросьте, мсье Габриэль, умоляю, всего один танец! Обещаю! Ну когда вы еще потанцуете? — за руки она тянет его к остальным парам, заглядывает в глаза с задором в голубых морях собственных и широкой улыбкой, от которой растягиваются щеки.       — Когда в следующий раз получу приглашение на какое-нибудь торжество, коими забит целый ящик? — приподнимает он только бровь, чувствуя, однако, как ее возбуждение передается и ему. — Вы разве не должны танцевать с этим Нино или как там его зовут?       Маринетт качает головой, прежде чем задрать ее вновь, заглядывая ему в лицо. В этот день она носит босоножки, чтобы не быть выше невесты, будучи ее подружкой, и потому ниже, чем обычно (Габриэль почему-то думает, настолько, что легко можно было бы опустить подбородок на ее макушку, прижав к себе).       — Боюсь, его избранница с этим не согласна, не собирается его ни с кем делить сегодня, — кивает она на танцующих, где, видимо, кружились и упомянутые ею их с Адрианом бывшие одноклассники, и завитая челка локоном падает на глаза.       — Здесь полно свободных молодых людей, которые не прочь будут с вами потанцевать, — замечает он, все еще пытаясь ее переубедить.       Маринетт мотает головой нарочито медленно, не собираясь отступаться от своего. Ее руки в длинных шелковых перчатках в цвет алому платью оказываются на его плечах, и она слегка виснет на нем, склонив голову, глядя на него исподлобья.       — Мне не нужны другие, — и, скользнув по его плечам, хватает за запястья, тянет к своей талии. — Мне нужны только вы, Габриэль.       Пользуясь его замешательством, девушка все же утягивает его танцевать, смеется, задрав голову так, что цветастый венок свалился бы, будь он закреплен чуть менее надежно.       Габриэль не может точно вспомнить, когда она перестала обращаться к нему по фамилии. Собственно, против этого кутюрье не имел ничего, многие работники Модного дома предпочитали звать его именно по имени (с уважительным обращением, конечно), и это было так естественно, что он даже внимания не обратил.       — Скажите честно, сколько вы выпили? — смотрит он на нее, приподняв бровь, потому что такая фамильярность – слишком даже для нее.       Маринетт фырчит, раскачиваясь на месте, и ему приходится чуть сильнее сжать руки на ее талии, чтобы удержать равновесие.       — Бокалов четыре или пять белого, от такого не пьянеют. А вот танцевать жутко хочется.       — Только вот вы едва ли умеете.       — Ну и что, все равно вы ведете, — хитро говорит она, вновь заливаясь мягким смехом, прижавшись к нему сильнее, и ему открывается вид на ее белую шею.       Красивая ведь молодая девушка, а танцует с мужчиной, который годится ей в отцы (который, вообще-то, является родителем ее ровесника, друга), но Маринетт волнует это едва ли. Габриэль глядит ей в лицо, и оно такое счастливое, что внутри что-то вздрагивает, замирает. Модельер думает внезапно, что кому-то очень бы с ней повезло, и он был бы этому только рад. Она, однако, призналась ему в своих чувствах еще весной, когда только потеплело, и Габриэль не знал, что с этим делать. Давать лишнюю надежду не хотелось. Маринетт была с ним честна с самого начала, и ему хотелось бы ответить тем же.       Но он не готов был ее оттолкнуть.       Ближе к июню, когда им вновь пришлось задержаться допоздна из-за подготовки к скорому показу, он осознал, что ее достаточно много в его жизни. В кофе, которым Маринетт его угощает время от времени (даже тот напиток из кофе и авокадо был хорош, как она и говорила). В их спорах по поводу моделей и совместных обсуждениях чужих коллекций. В случайных переглядках, улыбках при встрече, в радости от одного ее вида и беспокойстве, когда усталость все же валит ее с ног и она отсыпается у себя на квартире, насильно выгнанная из Дома и посаженная в такси. В коллекции, которую он сотворил, вдохновленный ее рассказами о сочетании всевозможных вкусов с простым кофе. В перепутанных карандашах и забытых эскизах. В одиночестве, которое встречало его дома, которое казалось особенно сильным и тяжелым после долгих часов работы рука об руку, проведенных за разговорами по делу и нет. У них разнились вкусы. Маринетт считала его модели вычурными, Габриэль ее – слишком простыми, особенно когда дело касалось от-кутюр. Однако они находили идеи друг друга интересными, что-то подчеркивали и следовали советам, которыми обменивались.       Задача группы дизайнеров состоит в том, чтобы найти средства как можно лучше выразить задумку модельера. Как-то вышло так, что Маринетт удавалось это лучше всех остальных. Это не очень хорошо сказывалось на ее отношениях с коллективом, одно время ходили слухи, но Габриэль решительно пресек их на корню, заявив, что такому не место в его Модном доме. Он и сам прекрасно понимал, что такое тесное общение в небольшом помещении не заметить будет сложно, но не смог себя заставить это прекратить.       Габриэль понял, что она ему нужна. Рядом. Последний год был напряженным и тяжелым, он нагрузил себя сам, в попытках заглушить одиночество и отдать себя работе целиком и полностью, влюбиться в то, что делает, с новой силой, потому что это очень отвлекает от личных проблем. Маринетт же все это время была рядом, всегда готовая остаться подольше, живущая тем, что делает, с открытым сердцем, вкладывая все, что имеет. Он не смел об этом и просить. Она, однако, делала много больше.       И Габриэль вдруг привык к этому настолько, что едва ли мог вспомнить, как справлялся до этого. Видеть ее улыбку почти каждое утро было лучшей мотивацией, чтобы начать день. Натали, которая очень тонко чувствовала любые перемены в его эмоциональном фоне, отпускала комментарии, основное значение которых он понимал не сразу, но ничего более. Она никогда не говорила ничего, когда видела их в очередной раз вместе. Говорила, что, на ее взгляд, они и так едва ли расстаются, а все потому, что совпадало так, что Натали нужно было появляться в его кабинете именно тогда, когда к нему по каким-то рабочим вопросам подходила Маринетт.       Один из вопросов коснулся ее образования, поскольку Габриэль думал о том, чтобы повысить девушку (тем более что один из модельеров собирался отработать последний год), но без магистратуры едва ли мог. Когда он решился поговорить с ней об этом, Маринетт лишь покачала головой. Она собиралась вновь идти в Марангони, но курс занимал полтора года, а сил и времени отнимал много. Девушка, очень любящая свою работу, вежливо отказалась от места, если это означает оставить Дом на столь продолжительное время. Габриэль тогда почему-то только усмехнулся краешком губ. Будто с самого начала он знал, что она ответит. С другой стороны, Маринетт была хорошим дизайнером и работником, было бы очень жалко отпускать ее даже на столь небольшой срок.       Она сегодня не его подчиненная, а он – не ее начальник. Сегодня они просто близкие двух людей, связавших свои жизни узами брака в церкви, как полагается. Маринетт сказала, что присутствовала на подобных церемониях уже не раз, и все равно ее поражает помпезность подобных мероприятий и сами здания, обители Судьбы. Габриэль же признался, что это его первый приход в церковь. Едва ли он мог тут что-то забыть, учитывая, что из знакомой родни, с которой он связь поддерживал, по всем правилам сочеталась браком только его сестра со своим мужем.       — Позволишь мне украсть твоего кавалера, Маринетт? — слышит он знакомый голос, и девушка, сначала нахмурившись недовольно, а после слегка смутившись, отстранятся с широкими глазами, пряча руки за спину и вжимая голову в плечи, медленно отступает назад.       — Конечно, мадам Руссо, конечно, — и, натянуто улыбнувшись, растворяется в толпе людей.       Сестра протягивает ему руку, и Габриэль галантно ее целует, заставляя женщину хрипло рассмеяться.       — Сдается, будь на моем месте другая женщина, то не отпустила бы она тебя, как пить дать, — смеется новая партнерша, опуская ладонь на его плечо, и мужчина на автомате обнимает ее за талию.       Габриэль не отвечает ничего, хмыкая только и отводя взгляд.       — Хорошая девочка, правда? — хитро ухмыляется женщина, так похожая на него самого. — И талантливая. Хотя чего это я? Уже давно не девочка, а, Габи?       — Габриэль, пожалуйста, даже не начинай, — вздыхает он тяжело.       Сестра посмеивается, когда он кружит ее. Музыка становится веселее, поет какой-то современный певец, кумир молодежи, и едва ли песня годится для свадебной церемонии (либо это он ничего не понимает уже), но никто сильно не возражает. Их с Габи родители тоже покачиваются, едва ли в такт, уже немолодые. Он давно не виделся с ними, хотя стоило бы навещать их почаще, за них обоих. У сестры едва ли была возможность вырваться домой, но она старалась прилетать на праздники хотя бы два раза в год. Чаще всего получалось так, что им не удавалось пересечься.       Габриэль смотрит в ее лицо и видит морщины у глаз и губ, светлые волосы, как у него, в которых едва только начинает проглядываться седина в редких волосках. Еще пару лет – и начнет подкрашивать, совсем как он. Он почему-то помнил ее двадцатилетней девчонкой, которая прилетела увидеть еще совсем маленького племянника, а сегодня этот мальчик женился и у него теперь своя собственная семья. Как получилось, что жизнь пролетела мимо в один миг и он оказался здесь?       — У меня что-то на лице?       — Возраст, Габриэль, возраст, — вздыхает он, и женщина ладонью бьет его по плечу. — Просто задумался о том, что годы идут, а мы не молодеем…       — За себя говори, я все еще свежа и красива, в отличие от тебя, старая ты черносливина, — фыркает она недовольно, дерзко ухмыляясь. — Брось, Габи, какие наши годы, жизнь только начинается!       — Тебе сорок три, — напоминает Габриэль осторожно.       — А ты старше меня всего года на три, и то неполных, и что теперь? — недоумевает его сестра. — Вон, вспомни хотя бы эту девушку, Маринетт. Едва ли ее смущает твой возраст.       Габриэль не находится, что ответить, и он делает вид, будто не понимает, о чем она.       Сестра все продолжает. Говорит, его подчиненная, проходя второй курс во Флоренции, постоянно про него говорила, следила за каждой коллекцией и стремилась обсудить, видимо, еще не зная, кем они друг другу приходятся.       — Я еще думаю: вот странная, едва ли ее волновали твои модели, она читала интервью до дыр. И рассказывала про тебя одногруппникам. Не заткнуть было! Мешала мне проводить занятия, можешь представить? А все потому, что заливала, какой ты удивительный человек и как она хочет у тебя работать. Потом ближе к отъезду попросила от меня рекомендаций для тебя, видимо, прознала, что мы родственники. Потом допытывалась про первую твою попытку в шитье, потому что ни в одном из интервью не было этой информации…       Габриэль вдруг останавливается, чувствуя, как размыкаются губы.       — Не было? — искренне удивляется он, вдруг вспоминая разговор многомесячной давности. Сестра пожимает плечами.       — Ну, так она мне сказала. Как будто я помню, мелкие же совсем были. А мама эту историю обожает, юбку так и хранит по сей день. Какая же она ужасная, Габ, как мы с тобой могли такое сотворить?       Мужчина только кивает, вновь покачивая ее в танце.       Почему-то такая маленькая ложь вызывает бурю давно забытых эмоций.       — Она – та самая, да? — спрашивает Габи неожиданно, и ее улыбка внезапно мягкая, когда она отстраняется от его груди.       Он чувствует, как внезапно пересыхает горло.       — С чего ты взяла?       — Это чувствуется, — говорит сестра, — уж я-то знаю. Кроме того, это все объясняет. В том числе и то, что ты весь наш танец выискиваешь кого-то в толпе. Да-да, и не смотри на меня так, мне со стороны виднее!       Габриэль смотрит куда-то в землю, не находя слов. Ну и что он должен сказать? Будто сестра и так не понимает.       Она же молодая совсем девушка, впереди целая жизнь, ей бы пойти работать на кого-то другого, кто еще чувствует в себе силы бороздить этот бизнес, а не сидит на таблетках, периодически посещая специалиста, и не думает, что делать с накопившимся добром. Габриэль вообще не знает, как смог привязаться к ней за столь короткий промежуток времени. Да, они знакомы давно, но узнавать друг друга начали лишь недавно, обычно в рабочей обстановке. У него осталось так мало сил, и он не знает, хочет ли этого всего вообще. Разве уже не поздно что-то начинать?..       — Иди к ней, — настаивает Габи, а он только поджимает губы. — И давай без этих твоих отговорок, как ты обычно любишь. Она может сделать тебя счастливым, если ты позволишь. И этим же осчастливишь ее. Судьба, не Судьба – какая разница, если исход все равно один?       Ее губы мягко касаются его щеки, а сестра после трет след от помады большим пальцем.       — Женевьев хотела бы, чтобы ты был счастливым. Я тоже этого хочу. И родители наши, и даже твой родной сын не против, он сам мне сказал. И она этого хочет не меньше нашего, наверняка. Хватит с тебя этого всего.       Она обнимает его за шею и шепчет на ухо:       — Позволь себе быть счастливым. Будь счастлив, Габи.       У него замирает сердце. Пусть сестра где-то неправа, ему почему-то хочется верить в ее слова. Габриэль обнимает ее за талию в ответ, горбится, лбом опираясь куда-то в плечо, вздыхает и вдруг чувствует себя так легко.       — Спасибо.       Габриэль смотрит, как она возвращается к родителям. Обнимает их и целует. Как отец снова подшучивает над матерью, несмотря на преклонный возраст, а та смеется, пихая в плечо. Все-таки его родители друг друга любили, так, как умели, просто по-своему, но они счастливы и по сей день, хотя иной раз друг друга доводят, с кем не бывает. Он чувствует, как невольно улыбается.       Что будет с ним, если он доживет до того же возраста? Габриэль чувствует, как ноет правая лопатка, кажется, что-то потянул, но не может вспомнить, когда. Он думает много и быстро. Мысли проносятся в голове одна за другой, наперебой звучат. О чувствах старых, которые внезапно новые, другие, или он просто о них давно забыл, Габриэль точно не уверен. Но в Судьбу не верит до сих пор. Потом думает вновь, зачем ее придумали вообще, и почему люди так легко мирятся со своим Предназначением, следуют ему, разве из-за упрямства не хотелось бы пойти наперекор?       Он переосмысливает значение имен заново. Судьбы не существует, путь каждого в их руках, в любой момент можно сменить курс. Имя – это ничто. Просто маленькая подсказка для одного из возможных вариантов событий, просто так чуточку легче. Габриэль смеялся над людьми, которые верят в Судьбу. Он сам не верит, но… к Марин его внезапно тянет. Ему кажется, что он знает ее давно или хочет узнать больше. Это как перечитывать серию книг, каждый раз открывая для себя все новые детали, уже зная что-то важное.       Возможно, он просто не хотел этому слепо следовать, как и все. Но теперь Габриэль делает этот выбор сам и, вот совпадение, он тот же, что начертан на лопатке вот уже почти полжизни. Это, наверное, хороший конец.       Вот только заслуживает ли Габриэль его?..       Может, и нет.       Кому какая разница?       Это в любом случае его путь, и он в любой момент может с него свернуть.       Но она, кажется, не даст.       Ее алое платье словно парусом корабля выбивается в море людей. Она походит на гречанку в одеяниях в том самом стиле, возлюбленную прекрасной Афродитой. Длинная легкая юбка, цветочный венок в волосах, волнистые локоны до середины плеч, которые были завиты, а теперь опали, успокоились, как она сама, стоящая в стороне, лениво перекатывающая белое вино в бокале. У нее взгляд задумчивый и скучающий, почти тоскливый. Она время от времени поглядывает на других и, наверное, думает, что танцы немного затянулись и пора обратно за стол, поздравлять. Габриэль пытается не думать о том, сколько молодых людей получили отказ, пытаясь пригласить ее на танец.       Девушка не замечает его, пока он не оказывается прямо перед ней, учтиво кашляя в кулак, привлекая внимание. Маринетт поднимает туманный взгляд медленно, а затем все будто проясняется, и она стоит уже ровнее, собираясь, кажется, что-то сказать, но он перебивает.       — Не хотите вернуть должок?       Маринетт смотрит непонятливо сначала на протянутую руку, а потом на его лицо.       — Я отдал вам свой танец, — напоминает он с ухмылкой, — теперь ваш черед.       Девушка снова переводит взгляд недоверчиво, прежде чем опустить голову. Габриэлю кажется, что он сказал что-то не то и ему становится не по себе, пока она вновь не смотрит на него.       На лице Маринетт сияет самая что ни на есть детская, счастливая улыбка.       Она кивает и сама ведет его танцевать.       Пока они танцуют, Габриэль смотрит на перчатки, которыми обтянуты ее руки и которые не очень идут этому платью с коротким рукавом (к которому у нее большая слабость), и думает о том эскизе свадебного платья.

***

      — Месье Габриэль, а куда мы?       Маринетт выдыхает, и воздух клубится облачками пара, заставляя ее неслышно рассмеяться, будто она не разучилась этому удивляться каждый раз. Она достает руки из пальто и трет, пытаясь согреться, а после прячет обратно в карманы, жалуясь на то, что холодно, и он склонен с ней согласиться.       Холода ударили неожиданно, все это прочувствовали. После серии внезапных дождей нагрянули морозы, и наткнуться на гололед стало легче легкого. В октябре обычно много солнечных дней, но это не мешает им чередоваться с пасмурными, так что иной раз и не угадаешь, как за день поменяется погода. А синоптикам Габриэль все равно никогда не верил.       — На деловую встречу, я ведь говорил уже, — отвечает он, и в тот же самый момент Маринетт за него хватается, испуганно вскрикнув, едва не поскользнувшись.       Вцепившись в рукав его пальто, она смотрит на него, с покрасневшими щеками и отблесками света фонарей в темных глазах, и мотает головой.       — Только это и сказали, а куда, зачем и почему – нет, — девушка, извиняясь, отрывается от него. — Я не знаю, что говорить, отвечать, не готовилась… Я даже не знаю, правильно ли одета для такого случая…       — Вы знаете все, что нужно, поверьте, — прерывает ее он. Девушка глядит себе под ноги, и Габриэль не может понять, для того это, чтобы устоять на ногах, или просто чтобы не смотреть на него. — И да, Маринетт… вы чудесно выглядите.       Он видит, как она собирается спросить что-то еще, глядя на него, но неожиданно покорно замолкает, глубоко задумавшись. Скорее неосознанно, инстинктивно, Маринетт держится за его локоть, пока они шагают в ногу, в едином темпе. Она делает шаг чуть шире своего обычного. Он едва замедлился. Чувствовать вес, тянущий за руку, оказывается приятно. Будто опора и поддержка для нее. Габриэль вздыхает, смотря под ноги.       Это не могло продолжаться вечно. Этот день рано или поздно должен был настать. Ему не было страшно. Он шел к этому очень долго. Ничего не говорил никому, даже Натали, но та, кажется, и сама давно поняла, к чему все идет, поэтому от нее упрека не дождаться. Тем лучше, наверное. Габриэль не хотел бы, чтобы его кто-то отговаривал.       Это единственный возможный вариант.       И он хочет для Маринетт только лучшего.       Когда он кружил ее в танце на свадьбе сына несколько месяцев назад, она показалась внезапно совсем хрупкой, раскрывшейся, словно бутон цветка солнечному свету, а Габриэль мог думать лишь о том, как легко можно ее сломать, несмотря на ту уверенность, которую Маринетт демонстрировала всем вокруг, ему – в том числе. Он вспоминал ту маску, с которой она появилась в его Модном доме впервые, и как скоро та распалась спустя недолгий диалог, когда девушка поняла, что это не совсем то, что от нее хотят услышать. Спустя насыщенный событиями год Габриэль видел ее совсем другой, и это неожиданно оказалось слишком для него, вот только было уже поздно, потому что и она успела его понять, увидеть другую сторону уже немолодого модельера.       И почему человек никогда не выбирает того, с кем ему будет легко?..       Маринетт во время танца взглядом вцепилась в Адриана и его невесту, чувственно воркующих друг другу что-то на ухо, медленно покачиваясь в объятиях. Габриэль тогда вспомнил свою собственную свадьбу, и понял, что едва ли может вспомнить лицо своей покойной супруги. Время из памяти стирает очень многое. Зато он четко перед собой видел лицо Маринетт, на котором сквозила неясная ему эмоция, с которой она говорила о том, что Адриан с Кагами, кажется, счастливы. И он не нашелся в тот момент ответить ничего лучше того, что тоже так думает. Маринетт тогда на него посмотрела, немного тоскливо, немного счастливо, прежде чем прикрыть глаза и немного повиснуть на его шее. Будь Габриэль несколькими годами старше, спина выдержала бы едва ли, даже притом, что девушка была довольно легкой.       Он и в этот раз отвез ее домой, так и не выпив в тот день. Не пил уже много лет, по крайней мере, пытался. Маринетт куталась в его пиджак и в машине задремала, из-за чего пришлось звонить ее родителям, а потом везти девушку к ним. Забавно, потому что до этого сна ни в одном глазу не было, его дизайнер говорила, что едва ли уснет после этого вина. Но уснула. Уснула и не выпускала предмет одежды, даже когда тот сполз. Смяла хорошенько, носом уткнувшись в плечевой шов, и Габриэль едва ли мог что-то с этим сделать, в конце концов, сам пиджак на нее накинул, когда к вечеру похолодало. Стыдно признаться, сначала думал отвезти к себе домой, оставить ее там до утра, и уже после этого догадался, что можно супругам Дюпэн-Чэн позвонить.       А она размякла на пассажирском сидении, растеклась. Помада подтерлась за день, тушь с ресниц осыпалась мелкими соринками на щеки, волосы растрепались, струились по плечам, и от нее пахло какими-то духами едва уловимо. Он был уверен, что на пиджаке останется след от пудры. Слишком доверчиво открытая. Габриэль пытался не думать о том, что было бы, окажись на его месте какой-то другой мужчина. И все же хотелось щекой опуститься на ее чернявую макушку и просто уснуть после такого долгого дня.       Ее родители сердечно его благодарили, пихали в руки коробку с каким-то десертом, и Габриэль честно пытался отказаться, но сдался под напором молодо выглядящей женщины, что приходилась матерью его подчиненной. Они обещали, что обязательно вернут пиджак, чистый и немятый, и молодую девушку ловко на руки подхватил отец, который был примерно его ровесник, может, парой лет младше, в этом возрасте едва ли разберешь.       Габриэль ночью ел брауни с соленой карамелью от семейства Дюпен-Чэн и пил кофе, думая о многом.       С тех пор минуло без малого месяца три, и он таки разобрался почти со всем, что его тревожило, оставалось дело за малым.       Кутюрье глядит на девушку рядом с собой и, завидев нужное место издалека, решает все же посвятить свои планы.       — Человек, с которым мы собираемся встретиться, мой знакомый. Сравнительно молодой, но талантливый и амбициозный модельер, который собирается заняться своим собственным бизнесом, и ему нужны специалисты в области моды…       Он успевает сделать шаг, прежде чем понимает, что больше ничто его не удерживает, идти становится неожиданно легко. Габриэль поворачивается назад. Маринетт стоит на месте, поджав губы, и смотрит на него пристально.       — Вы меня за дуру держите, Габриэль? — в ее голосе едва ли скользит какая-то эмоция, но тот звучит как-то приглушенно, почти с осуждением.       Его такой вопрос удивляет. У модельера приподнимаются брови.       — Нет, и откуда вы это вообще взяли?       — Не прикидывайтесь! — речь становится экспрессивней. Маринетт хмурится. — У меня, может, нет диплома магистра и опыта особо нет, но… Судьба, я же не слепая. Я вижу это все!       Ее лицо куксится в гримасе горечи и обиды.       — Я вижу эти документы у себя перед носом, — говорит она почти с отвращением, сжимая края карманов. — Приглашения на места работы, письма из парижских Модных домов, которые говорят, что ознакомились с моим резюме и рекомендациями, которые я не собирала и уж тем более не отправляла никуда. Эти ваши намеки, что все меняется рано или поздно и лучше иметь другой план… что мне пора искать другое место работы.       Маринетт стискивает зубы, расходясь окончательно. Габриэль пугается такой реакции, вовсе не рассчитывая на что-то подобное. Маринетт сама выглядит напуганной неизвестностью или тем, что себе навоображала, и оттого злится, пытаясь защититься, отчаявшись, устав. Откидывая последнюю оставшуюся в руках карту, будто чувствуя, что уже бесполезно с этим что-то делать.       Так обычно люди изливают душу, не видя другого исхода. Когда все или ничего. Точка невозврата.       — Если вы хотите меня уволить, то хотя бы имейте смелость сказать мне это в лицо, а не ждать, пока я сама догадаюсь и напишу заявление по собственному! — восклицает она отчаянно, каблуком ударяя о землю. — Объясните, хотя бы, в чем причина! Почему вы так хотите, чтобы я ушла? Скажите, наконец, правду!       Габриэль осторожно преодолевает то небольшое расстояние, что разделяет их.       — Это из-за имени? Да не все ли равно, вам же всю жизнь было на него плевать с высокой колокольни, не говорите, что что-то вдруг изменилось! Из-за моих чувств? Бросьте, я же не одна такая, сколько в Париже женщин, которые представляют вас на месте своих мужей? Это же не мешает мне работать!       — Маринетт…       — И-или дело в том, как я работаю? — он берет ее за плечи аккуратно и чувствует, как она трясется, как глаза блестят от чувственных слез, как у него самого сердце бьется через раз, но громко, едва не проламывая грудную клетку. — Н-но я же хор… рошо работаю! И м-много! Я… я же работала и училась т-так много, чтобы иметь просто шанс, я… я же... я же на все ради вас готова…       — Марин! — ощутимо встряхивает ее он, сжав чужие плечи.       Девушка замирает, приоткрыв губы, смотрит на него сквозь пелену слез, и кажется, будто сейчас ее накроет.       — Марин, я собираюсь закрыть Дом «Агрест».       Ее лицо медленно расслабляется, и слезы катятся по румяным от мороза и нахлынувших эмоций щекам сами по себе, когда она моргает растерянно, хлюпнув носом.       — Что?..       — Это должно было случиться рано или поздно, — говорит он достаточно громко и сурово, но смягчается, выдохнув, видя ее потерянное лицо. — Я себя исчерпал, пора с этим кончать. Ничего нового я уже предложить не смогу. Я… я устал удивлять.       Ее губы медленно размыкаются. Маринетт смотрит на него удивленно, будто не знала этого всего, но он уверен: уж она-то давно поняла, к чему все идет. Она же следила за всеми его коллекциями много лет, в конце концов, наверное, даже больше десяти.       — Вы… ты видела продажи? Последние несколько лет я только и делал, что вкладывал в это деньги. Затраты на производство прет-а-порте себя едва ли отбивают. Все об этом знают давно и имеют пути к отступлению. Все, кроме тебя, глупой и упрямой, потому что ты даже не сходила ни в один из Домов, несмотря на такие заманчивые условия, которые только могли тебе предложить. А этот человек, Люнер, собирается купить бренд вместе с линейкой прет-а-порте и прочим, и, раз уж ты не хочешь никуда уходить, решил хотя бы познакомить вас, чтобы потом вопросов не возникало.       Габриэль отнимает руки от нее и отводит взгляд, но Маринетт вдруг за них хватается. Он поднимает на нее глаза и чувствует, как внутри все замирает от такого странного чувства, и модельер, кажется, наконец понимает его природу, но признать получается с трудом. К осознанию своих чувств, как и к осознанию любой правды, идти нужно достаточно долгое время. То самое, настоящее, ощущается не сразу.       Но Маринетт щемящей нежностью улыбается, и эти чувства, нараставшие снежным комом, наконец обрушиваются на него.       — Вы такой глупый, Габриэль, — его прошибает чувство дежавю. В ее голосе нет ни упрека, ни грусти или сожаления. — Зачем мне эта работа, если там все равно не будет тебя?       Внутри резко становится тепло и вязко, сладко и солено. Будто соленая карамель в банке, тянущаяся к ложке нитью после того, как побыла в холоде. Порыв ветра заставляет вздрогнуть от внезапного контраста температур.       Маринетт опускает голову, продолжая улыбаться, ладонями скользит по предплечьям, держит запястья, немного разводя руки в стороны и сводя их снова. И Габриэль ждет, пока она соберется с мыслями.       — Я… я раньше думала, что мне нужно тебя обойти. Во всем. Чтобы ты меня заметил, — говорит она, посмеиваясь, шмыгает носом и утыкается им в шарф. — Работать на вас… с вами… для меня стало все равно, что дышать. Я думала, мне этого хватит.       Она хрипло смеется, кашляя, и поднимает на него глаза, смотрит с улыбкой.       — Не хватает.       У Габриэля внутри все рушится, ломается. Все то, от чего он отгораживался годами, что так долго воспринимал в штыки, пытался не замечать, неожиданно оказалось прямо перед ним.       — Это больно, — признается Маринетт. — И это хорошо, до дрожи приятно, до боли. Судьба, я так рада, что… Нет, плевать на нее, — качает она головой, прикрывая глаза.       Большой палец ее правой руки мягко оглаживает тыльную сторону его кисти.       — Я просто счастлива, что мне выпал шанс узнать о тебе, — она отрывает от него правую руку и сжимает локоть другой, там, где должно начинаться имя. — Рада тому, во что это вылилось. Я столькое для себя открыла, увлекшись вами, целый новый мир. Нашла призвание, другую мечту, для себя, и даже ее достигла. Представь себе, я видела не так давно женщину в свитере из недавней коллекции прет-а-порте, по моему эскизу. И она хвасталась им кому-то по телефону, так в него куталась… Это действительно счастье. Я правду тогда говорила: я ни о чем не жалею, месье Габриэль. Разве что…       Девушка внезапно оказывается ближе, хватается руками за лацканы его двубортного плаща, и Габриэль понимает, что она собирается сделать, но пугается не этому, а тому, что в голове даже не возникает мысли отстраниться.       — Что ты?..       — Раз уж это все равно конец, и у меня больше не будет шанса…       Он видит, как она дышит глубоко, встав на цыпочки, как ее порозовевшее лицо медленно становится ближе, чувствует ее дыхание на своем лице, видит, как она чуть склоняет голову набок…       Глаза закрываются непроизвольно, на автомате.       Это едва ли можно назвать поцелуем. Ее губы прижимаются к его собственным почти у самого уголка. Холодно и сухо, отогреваясь медленно. Маринетт вдыхает глубоко, кончиком носа утыкаясь в его щеку, задерживает дыхание. Чувствуя себя чуточку уверенней, поднимается к плечам, держится за отложной воротничок. Он ее не отталкивает, будто только осознавая происходящее.       Такой невинный, но чувственный жест разжигает в нем огонь больший, чем от терпких поцелуев и ласк женщин, с которыми он был за последние годы.       Но когда Габриэль собирается повернуть голову, чтобы, наконец, втянуть ее в поцелуй, ответить на ее чувственный порыв, холодные ладошки касаются шеи под шарфом, и он невольно вздрагивает, кажется, спугнув ее. Маринетт тут же отстраняется, выдыхает шумно, дышит, восстанавливая дыхание, ее плечи поднимаются и опускаются. Пар клубится облачками на морозе. Ему тоже внезапно становится холодней.       Лицо раскрасневшееся, глаза сияют, пересохшие губы слегка приоткрыты. Она смотрит на него открыто, вся, как на ладони, искренняя до конца, немного растерянная, немного счастливая.       Такая внезапно дорогая сердцу, что не хочется отпускать.       Габриэль посмеивается скорее нервно, но мягко и тепло, убирая пальцами с ее лица тонкую темную прядку.       — Не думаешь, что это как-то слишком мало для последнего шанса?       Маринетт касается этой ладони, щекой прижимается к ней слегка, выглядит неожиданно серьезной.       — Может, я все-таки надеюсь, что это не конец? — говорит с надеждой, щурится, слегка нервно поджимая губы, и смотрит прямо в глаза.       А ее собственные такие голубые, словно ясное после дождя небо, в которых играют теплые блики фонарей.       В этот раз он сам ее целует, и она его, конечно же, не отталкивает.

***

      Маринетт теплая.       Она миниатюрная, словно фарфоровая куколка, с мягкими боками, и ее тепло обнимать по утрам, утыкаясь в изгиб белоснежной шеи с маленькими родинками и едва заметными веснушками по плечам. Она пахнет его туалетной водой, женщиной и почему-то выпечкой, хотя редко ее можно уговорить на что-то мучное.       Маринетт нежная и у нее с утра пораньше холодные руки после зимней ночи, и он укрывает ее сбившимся одеялом, собой. Габриэль целует ее чуть грязные волосы, носом утыкается куда-то за ушко и вдыхает в последний раз, прежде чем встать.       Маринетт в выходные любит поспать допоздна, и чтобы ее разбудить, нужно приложить немало усилий. Но он не хочет. Вместо этого натягивает рубашку поверх футболки, расставшись с уютным теплом и столкнувшись с прохладой утра, едва ежится и тянется к тепловентилятору, сжигающему воздух, но быстро протапливающему помещение.       Ее квартирка небольшая, фактически – одна комната, разделенная перегородкой со столешницей с кухней, но в ней всегда что-то да ухитряется потеряться. Габриэль иной раз всерьез задумывается о существовании неких потусторонних существ, пока не обнаруживает ключи от машины на холодильнике, оставленные там девушкой, вздыхает только, причитает несерьезно про ее дурную ветреную голову, всегда ее этим улыбая, и уверяется, что здесь только они двое.       В первые разы ему казалось, будто стены на него давят, настолько непривычно маленьким был ее лофт. Теперь это место кажется убежищем, из которого не хочется выбираться, но квартира все-таки не его, а Маринетт, а он просто живет тут, пока не разберется с собственным жильем. Конечно же, там они уже будут жить вместе, это не обсуждается, и едва ли Габриэль услышит хоть один протест. Маринетт настаивает, что нужно дождаться, когда потеплеет, и сделать ремонт самим, и он все еще не понимает, к чему все эти сложности.       В квартире Маринетт вещи оказываются в самых неожиданных местах, поэтому он сразу заглядывает на столик перед входной дверью, надеясь нужное найти там, но находит лишь билеты в кино на вчерашний сеанс, пустое ведро от попкорна с палочкой сладкой ваты, два комплекта ключей от квартиры и новый шарф, который она ему подарила на день рождения. Тогда Габриэль идет к кухне, и записная книжка оказывается на стойке, скрытая листьями растения, название которого он так и не смог запомнить за ненадобностью. Мужчина наливает себе стакан воды, садится за стол и раскрывает блокнот, где закладкой служит ручка, и, зевнув, принимается за изучение и делает исправления в записях вновь, в телефоне открывая нужную вкладку.       Посидев так некоторое время, он решает, что нужно поставить чайник и чего-нибудь пожевать. С первым проблем не возникает, но потом Габриэль смотрит на сдобные вафли в нижнем ящике, вздыхает и принимается за поиски чего-нибудь не такого сладкого. Он старается не греметь посудой, пока ищет себе пропитание в тумбе, находя лишь полупустую бутылку «Бейлиса», который она добавляет в кофе, и коробки конфет на черный день, подаренные гостями, но получается плохо, благо, что Маринетт этим обычно не разбудишь.       — Что-то потеряли на моей кухне, месье Габриэль?       Голос над головой заставляет от неожиданности подскочить, и он макушкой ударяется о край столешницы. Девушка хихикает, прикрыв губы ладонью, и смотрит на него сонно и тепло.       — Прости, не смогла удержаться. Что ищешь хоть? Может, подскажу?       Габриэль вздыхает, держась рукой за дверцу шкафчика, и смотрит на нее снизу вверх.       — Где вчерашний багет?       Она насмехается над ним, запрыгивая на барный стул и болтая босыми ногами.       — Ты хотел сказать «сегодняшние сухари», потому что кое-кто забыл его вчера убрать в целлофан, и он засох.       Габриэль приподнимает бровь скептично.       — Почему-то мне кажется, что этим «кое-кем» была ты.       Он хмыкает на ее «возможно» и оглядывает с ног до головы. Она носит спальные шорты, у которых резинка давно попортилась и которые держатся лишь на завязках, и маечку, лямки у которой периодически соскальзывают с узких плеч. Руки у нее ничем не скрыты, и оттого становится спокойней.       Первое время она по привычке носила одежду с рукавом и левое предплечье обматывала бинтом. Сейчас перестала это делать и говорит, что на будущее лето накупит много маек и платьев с коротким рукавом, довольная и счастливая. Ее руки он целует вечерами, после того, как она разминает ему затекшую спину, скользит по завитушкам на предплечье лениво, когда они смотрят на диване кино или читают. Маринетт от этого расплывается, особенно если притом он называет ее именем, данным от рождения, откидывается на него, дышит громко, тяжело, а кончики ушей и скулы знакомо алеют. Поэтому да, он старается так делать часто, и ему пока не надоело.       — Это список возможных имен для твоего внука? — девушка крутит в пальцах ручку, читая записи в блокноте, пока Габриэль выключает чайник и подходит к окну, потягиваясь.       — Или внучки, — кивает он. — Адриан сказал, что они еще не решили, какое имя будут давать ребенку, поэтому нам тоже стоит в этом поучастовать. Может, в итоге дадут какое-нибудь японское, с глубокомысленным значением.       Адриан сообщил о скором пополнении совсем недавно, хотя заметны изменения стали уже давно.       — У всех имен есть какое-то значение, разве нет? — пожимает она плечами, и соскакивает со стула, босыми ногами шлепая по холодному полу.       Маринетт целует его в щеку, отодвигает занавеску, и Габриэль видит подсохший вчерашний багет, нарезанный на ломтики. Девушка улыбается, вежливо прогоняя его с маленькой кухни, где не развернуться двоим, и предлагает пожарить гренки, если молоко не пропало. Он соглашается, проходя в общую комнату, садится на диван, поправляет очки на носу и краем глаза за ней следит.       Сколько лет он уже не ощущал подобного?       Чувство, что ты дома.       Это то место, куда хочется возвращаться.       Но без нее это была бы просто небольшая квартирка в четвертом округе Парижа, в доме, где даже лифта не было и каждый раз приходилось подниматься на пятый этаж, чувствуя одышку уже на третьем. Маринетт каждый раз говорила, что ему полезно, а у него даже сил ответить ей колкостью в ответ не было, он лишь рукой махал в ее сторону, пока она на своих каблуках, выхватив из его рук сумки, ловко поднималась до самой квартиры. Габриэль, однако, все равно слышал ее чуть сбитое дыхание, таки поднявшись на пятый этаж, где она его ждала, но никогда ничего не говорил на это.       С ней он иной раз забывал про свой истинный возраст, Маринетт не давала ему расслабиться или заскучать.       В будущем году бренд «Агрест» будет принадлежать совсем другим людям. «Последняя коллекция от-кутюр Габриэля Агреста» неплохо так отшумела, ему все еще попадаются статьи с громкими заголовками в нераспроданных журналах, а ему едва ли есть дело. Вместо того, чтобы беспокоиться о работе, он на прошлых выходных ходил с Маринетт за покупками к празднику.       Габриэль едва ли помнил, как готовиться к Рождеству. Когда в последний раз он его вообще отмечал? Большую ель при входе ставила и украшала прислуга, еду тоже готовила она. Обычно на Рождество он разогревал еду в микроволновке, наливал крепкий кофе по-французски с кристалликами соли, вприкуску с рождественскими пряниками работал допоздна, после чего ложился спать, и, конечно же, с утра всех ждал на работе. Адриан, став чуть старше, стал уходить на праздник к своим друзьям, где его всегда ждали с распростертыми объятьями и свободным местом за праздничным столом, и Габриэль, спустя множество конфликтов, обидных слов, крикнутых в запале, и дней напряженного молчания после, стал ему это позволять.       Маринетт его заново учила наряжать искусственную елочку на стуле у стены, иной раз путаясь самой, и игрушки у нее были совсем другие, нежели у него. Какие-то различные фигурки, матовые и блестящие шары самых разных цветов, белые и красные зеркальные кубики, декупажные и еще какие-то, совсем странные. Под елку она посадила пошитых куколок, которыми увлеклась от балды еще в коллеже. Про гирлянду они вспомнили лишь потом, укутывали пластиковое растение от макушки до нижних веток и устроили маленькое короткое замыкание, попытавшись ее зажечь. На другие квартиры это не распространилось, а они до утра сидели в темноте, потому что мастер ночью бы не пришел. Благо, что у них оказались свечи и вышел такой себе романтический ужин с ирландским сливочным ликером и прочими подручными продуктами, имеющимися дома.       На днях ему снился тот вечер, до того, как они остались без света. Снилось, что он повернулся и увидел Женевьев, которая подавала ему маленького фарфорового ангелочка на атласной ленточке со счастливой улыбкой на губах. Маринетт тут же куда-то на кухню отлучилась, включила какую-то музыку себе на фон, готовила перекусить, а они с бывшей уже женой переместились на диван.       Габриэль уже виделся с ней во снах раньше. Обычно это были плохие сны, где она умирала, а он не успевал снова. Снилось, что она плакала, сожалела о их браке, страдала. Потом снилась Женевьев уже счастливая, с каким-то другим мужчиной и маленькой дочерью, и она проходила мимо, а он даже не мог ее окликнуть, мигом потеряв голос. Иногда он просто видел ее, и казалось, что она так близко, что достаточно просто протянуть руку, но стоило сделать шаг, как женщина от него отдалялась и все смотрела, смотрела…       Габриэль уверен, что голос, звучавший в этом его сне, принадлежит не ей, потому что он его почти забыл. Но это была Женевьев, которую он запомнил в лучшие годы их брака, и она держала его руки в своих, таких внезапно теплых, и посмеивалась, кивая на Маринетт, мол, говорила же: молоденькая и красивая. Габриэль знал, что это не могла быть его жена: той давно не стало, а это – всего лишь образ в его голове, его представления, и он слышит именно то, что хочет от нее слышать, но ему хотелось поверить в то, что она говорила. А говорила Женевьев достаточно много.       Говорила, что все умирают рано или поздно, всегда оттого, что организм истощается, и по воле случая. Габриэль просил прощения за то, что не смог сделать ее счастливой, а она рассмеялась мягко, спрашивая, действительно ли он так думает. Женевьев говорила, что у них был неидеальный брак, и, помимо того, они втянули в свои запутанные отношения ни в чем не повинного ребенка. А потом сказала, что не все было так уж плохо. В конце концов, они прожили в браке столько лет, а Габриэль помнит какие-то незначительные эпизоды из этого всего, пронизанные счастьем и теплом, о которых обычно не помнишь столько лет спустя.       «Мы были счастливы, потому что нам было плохо, и мы вцепились друг в друга, потому что порознь было еще хуже»       Жижи из его сна сказала, что он был счастлив, и она, наверное, тоже была счастлива, Габриэль же сам это видел прекрасно по ее лицу и жена сама ему об этом говорила. Женщина улыбнулась так, как улыбнулась бы та Женевьев, которую он запомнил, когда мужчина попросил прощения за то, что так и не подарил ей дочери. Спросил насчет имени, о котором догадывался, и она согласилась (и не могла иначе, ведь была всего лишь образом из сна). Потом говорила, что ему еще не поздно завести детей. Всякое в этой жизни случается. Даже в его возрасте.       Перед самым пробуждением женщина, так похожая на его сына, сказала, что рада за них двоих, что хочет, чтобы они были счастливы, и Габриэль знал бы, что на деле Жижи едва ли могла такое сказать, но это было тем, что он хотел услышать.       Его тогда разбудила Маринетт со словами, что пора вставать, а он весь день не мог отделаться от какого-то странного чувства. Возможно, пустоты, но такой приятной.       Габриэль возвращается к именам в блокноте и вдруг замечает какие-то изменения в записях.       — Габриэль, вы… Ты. Ты хочешь чай? — улыбается она, причитая под нос, что никак не привыкнет. — Я знаю, что ты больше кофе любишь, но чай этот мне дядя из Китая прислал, это пуэр, он действительно черный, очень крепкий, не то, что вот этот вот в пакетиках, который в магазинах, так?..       — Марин, — прерывает он, подавляя ухмылку, вызванную ее привычкой много говорить, когда волнуется, — почему ты вычеркнула имя «Дезире» из списка? — Габриэль вертит в руках записную книжку, показывая ей.       Маринетт не отвечает, отвлекаясь на сковородку, где шкворчит раскаленное масло, поет песню с этим словом на американский манер с заметным акцентом, и пожимает плечами, переворачивая гренки.       — Оно красивое и оно мне нравится. Если у нас вдруг будет когда-нибудь дочка, я хочу, чтобы это имя досталось ей, — девушка широко улыбается, но улыбка вмиг исчезает с ее лица, когда она смотрит на него, делаясь встревоженной. — Я что-то не так сказала?       Габриэль встряхивает головой, и, глядя на нее, растягивает губы в улыбке.       — Нет, ничего. Пусть так и будет.       Маринетт улыбается ему в ответ.       Наверное, все всегда в итоге складывается так, как и должно было изначально.       Откидываясь на диван и прикрывая глаза, Габриэль понимает, что его это больше не пугает.       Он наконец достиг конца своего пути.