homecoming is impossible

Тётя Мэй в детстве говорила ему, что тюрьма — это плохое место для плохих людей. Воров, финансовых аферистов, убийц, всяческих извращенцев… Говорила, что некоторые тюрьмы буквально ломятся из-за количества людей в них, пугала тем, что из тюрьм сбегают, вырываясь обратно в цивилизованный мир. В мир хороших и плохих, но плохих не пойманных: везунчикам везёт — это истина. Им не быть пойманными никогда, сколько бы судеб они ни покалечили и сколько бы зла ни наворотили. Они образуют синтез с хорошими, мимикрируя. Тётя Мэй говорила Питеру, а он слушал. По его спине пробегал холодок, а в голове всплывали страшные картинки. Как это так — жить вдали от города, быть ограниченным во времени и пространстве, носить годами одну и ту же одежду и просто… ждать? Год, годы или до самой смерти. Узнанное сбивало с толку, но вывод был сделан самый что ни на есть простой: не нужно быть плохим, и тогда тюремное наказание тебя минует. Но тётя не рассказала о том, что зачастую люди попадают в тюрьму по ошибке. А жаль.

__

В свои двадцать Питер Паркер понял, что толком не видел жизни за пределами родного, пусть и довольно охуенного штата. Куинс оказался изученным им вдоль и поперёк уже давно, Бруклин наскучил, а Манхэттен, где из-за университета он вертелся чаще всего, утомил практически окончательно. Душа рвалась в бой, глаза мечтали видеть иное, а не привычные высотки, главный учебный корпус и Центральный парк. Но именно в этом грёбаном парке Питер, сидя рядом с детской площадкой и поедая сэндвич, параллельно пытаясь вникнуть в написанную, по всей видимости, куриной лапой лекцию, увидел мимо проходящую… её. Мэри Джейн Уотсон. Свою отнюдь не первую любовь, но некогда самого близкого человека. Ха. Как забавно застучали зубы и затряслись руки. Скоро стукнет год с их малоприятного расставания, и Питер не слышал о ней ровным счётом ничего с тех самых пор. Попытки сохранить отношения, сойдя со школьной скамьи, оказались напрасными. Что-то пошло не так, треснуло по швам, перестало устраивать обоих, но Мэри Джейн возмущалась гораздо чаще, цепляясь до абсурдных мелочей. Когда ты с такими, как она — ты самый счастливый человек на планете, пусть и до поры до времени. Когда ты с такими порознь, то знай: спокойно ночами после разрыва спать не получится ещё долго, очень долго. Так и было. Питер не донимал её звонками и смс, не поджидал возле дома (а жили они по соседству), но всё равно на что-то надеялся. А потом узнал, что она уехала из города, съебавшись вникуда. Переваривал, переваривал и вроде бы успокоился. Но стоило ей вновь ворваться в его поле зрения, то от спокойствия не осталось и следа. Сэндвич чудом не падает на землю. Питер задыхается, как в астматическом приступе, долго думает, что предпринять: остаться на скамье и ловить ртом воздух или побежать следом, поздороваться, спросить, как она?.. Люди же могут так делать, почему бы и нет? Понимает, что не стоит, когда видит её уже вдалеке, обнимающуюся с какой-то девушкой. Слабо видит (блядское зрение продолжает падать) её улыбку, которая солнечная ровно на столько же, на сколько солнечен сегодняшний день. Или того больше. Что же, тот факт, что она жива и в данный момент в Нью-Йорке, делает сердцу хорошо. И хуёво вместе с тем. Неду, своему товарищу, Питер обязательно поведает о случившемся, но вот стоит ли рассказывать Мишель, которая, мягко говоря, не в восторге от «надменной сучки» Уотсон? Вообще, Мишель — верная подруга Питера и его советчик номер один. На одной из вечеринок, где собрались все их школьные знакомые и приятели, они зачем-то вклинились в пресловутую игру в бутылочку и оказались наедине в шкафу. Типично, предсказуемо, избито. Не для них, словом. Предстояло тактильное взаимодействие. У Паркера кружилась голова, но отступать, всячески отнекиваясь, почему-то не хотелось. С Мэри Джейн у них был непонятный период паузы, она вела себя холодно-отстранёно, будто уже тогда готовя почву, зато Мишель извечно манила своим внутренним теплом, несмотря на внешний похуизм. — Чувствуешь, что что-то не так, Паркер? — отстранившись спустя полминуты не самого плохого поцелуя, спросила его Мишель. — Ага, — тем не менее, Питер тоже успел признать, что, несмотря на приятные ощущения, присутствовало что-то ещё. Или, если быть точным, отсутствовало. — Ну и ладно тогда. Идём лучше сыграем в твистер. Неда только звать не будем — носки у него воняют так, что пиздец, прямо там сляжем. Питер тогда рассмеялся и понял, что если он каким-то образом посмеет её проебать, потерять из виду или забыть в течение времени, то не простит этого себе никогда. Между ними выстроилась крепкая дружба, но чему-то большему не случиться, как ни крути. Время шло, и вскоре Мидтаунской школе пришлось сказать «прощай». Речь на выпускном Питер толкнул от души и не без юмора — смеялись все, начиная директором и заканчивая тётей Мэй. Подброшенные вверх шапочки символизировали конец одной эпохи и начало другой, более серьёзной и ответственной. Меньше, чем через пару недель после этого знаменательного события Мэри Джейн сказала, что больше с Питером быть не может и не хочет. Оборвала все связи, провалилась сквозь землю. И отголоски этого её поступка, её отголоски вообще — это то, с чем Питер живёт до сих пор. Всё было относительно ровным, но после того, как Питер проводил Мэри Джейн взглядом в парке, всё стало абсолютно кривым и спутанным. Запутанным. Зато вечером позвонила Мишель. Она училась в Гарвардском университете, в то время как Питер и Нед — в Нью-Йоркском. Первое время они все чатились чуть ли не 24/7, делились впечатлениями по скайпу и фейстайму только так. К концу последнего семестра их занятость значительно возросла, и время для общения выкроить не всегда удавалось. — Я скучаю по вам, ублюдки, — призналась посреди разговора девушка. — Вернусь в Нью-Йорк, и мы не по-детски затусим. А потом я предлагаю куда-нибудь слетать. Штаты большие и необъятные, прямо как твоё самомнение иногда. Вообще я хотела пошутить про Неда, но фэтфобия — последнее, до чего я опущусь. И тогда Питер загорелся. Он понял, что вот он — подарок судьбы, её долгожданное приятное послание. Нет ничего лучше, чем сменить надоевшую обстановку и отправиться смотреть страну со своими френдами, тем более такими, как саркастичная Мишель и отзывчивый Нед. Как только всё дрочево с экзаменами осталось где-то позади, а Мишель вернулась в родной Нью-Йорк, они на протяжении недели просто зависали в нём же. Каннабис, настольные игры и бесконечные разговоры во время полуночных прогулок приелись на седьмые сутки, и тогда настала пора решать, в какой из точек на карте можно развеяться иным способом. Спорили долго, с жаром и даже с матом, каждый топил за своё. Сначала идя по улицам, после — расположившись в какой-то забегаловке. Вариантов было не то чтобы много: Лос-Анджелес, Майами да Панама. Условились на последнем. Вроде как. — Я хотел в Лос-Анджелес, и ты знал об этом, Питер! Ты говорил мне, что тоже хочешь туда! — чуть ли не вопил Нед, с какой-то плохо скрываемой агрессией поедая бургер. — Панама — то, что всем нам нужно, — вечно заспанная Мишель как всегда имела в арсенале аргументы. У неё были аргументы, кажется, для всего на свете. — Это как другой мир, понимаешь, Лидс? Панамский канал, пляж Лас Лахас, биомузей… На худой конец, бары, коктейли, вкусная еда и цыпочки. — Звучит и правда здорово, — поддакивал ей Питер. Внутри себя он давно всё решил — изначально душа рвалась в вечно тёплые Майами, но чисто интуитивно его тянуло в Панаму-сити. А Калифорния, значит, вполне могла подождать своего часа. — Лично я полечу ради национальной кухни. Бьенмесабе — моя мечта лет с десяти. — Ты сказал «здорово», Питер? — прищурено глянул на него Нед. — Предательство высшей степени. Слушать надо меня и только меня. — Остынь, бро, — смеялся Паркер, воруя у него палочку картошки. — ЭлЭй никуда не убежит, пока мы будем тусить в Панаме. Я тебе обещаю, что мы ещё взорвём город ангелов, просто чуть позже. — Угощу тебя за свой счёт жареными бананами, чтобы не расстраивался, — Мишель хлопнула друга по плечу и усмехнулась. — Ой, ну вас нахер, — махнул рукой Нед, а после этого смачно рыгнул. На том и порешали.

__

Панама-сити встретила троицу более, чем радушно. Хорошей тёплой погодой, приветливыми жителями (сказывался космополитизм), приличным сервисом. Остальное для них было прекрасно и интересно априори: и множественные ботанические сады, и сочно-зелёные пальмы, растущие даже во дворах бизнес-центров, и менее быстрый ритм жизни, не такой, как в их суетливых городах. Первые три дня компания посвятила культурной программе, тусила на пляжах, покупала сувениры. Будучи в отеле, уставшие от долгой ходьбы и навалившихся впечатлений, раскрыли по баночке пива. Питера разморило и унесло глубоко в себя, ему вспомнился никто иной, как та самая девушка с двойным именем. Самая прекрасная девушка на планете — ему не отыскать её подобия, а давиться копиями он пока не готов. Видимо, в какой-то момент Паркер стал размышлять о Мэри Джейн вслух, и в конечном итоге подруга не выдержала: — …Она тебя не стоит! — всплеснула руками Мишель. — Тебе нужен другой человек, понимаешь? Которому не будет насрать на твои чувства. Который будет хотеть быть рядом с тобой, который примет тебя таким, какой ты есть, который не исчезнет просто так! — Это ты меня сейчас описываешь, — отозвался с кровати Нед, поедающий чипсы. — Нужно молчать, когда ешь, — буркнула девушка. — Пойми меня правильно, Питти. Я знаю, о чём говорю. — Хотелось бы верить, — понуро ответил Питер и, допив банку, поклялся себе впредь не вспоминать о призраке прошлого. Тем более при друзьях, которые относятся к ней с нотками презрения. На четвёртые сутки крышу сорвало всем. Одновременно, но не совсем в одинаковой степени. Нед опьянел после первого шота, почти залез на барную стойку, успев что-то разбить, а ещё пока трезвые после текилы Питер и Мишель его пытались оттуда снять. То был первый бар на какой-то длинной улице в кипящем жизнью центре города, он привлёк их цветными фонариками и не кусающимися ценами. А дальше творилась настоящая дичь. За несколько по истине безумных часов они побывали ещё в трёх барах, где закорешились с десятком людей, погладили не одну бродячую псину в переулках, сделали триллион пьяных селфи. Нед оставил Питеру багровый засос на шее (как это вообще можно было допустить?!), а Мишель призналась ему в любви. Но не романтической, нет совсем, там было что-то вроде «ты самый охуительный друг, как тебя не любить, а, Паркер? И забей ты уже на эту Мэри Джейн, не стоит она твоих соплей!». То был мальчишник (полу-мальчишник? мальчишеский девичник?) в Вегасе на минималках. Никому, правда, не нужно было идти к алтарю на следующие сутки и клясться в вечной любви. Их ждала ещё пара дней свободы, жгучих и лёгких, а после — возвращение домой и неминуемая подготовка к учёбе. Будучи в явном неадеквате, Паркер заплетающимся языком сообщил, что нуждается в кислороде. Выйдя из неизвестного помещения на улицу, поднял взгляд на небо удивительно завораживающего цвета — розово-серо-жёлтого, поймал момент. А потом рассеянный взгляд опустился вниз, и юноша заметил рыжие волосы. Прямо как… Нет. Нет. Девушка с рыжими волосами в коротком платье и парень в безвкусных растаманских штанах в метрах десяти от Питера. И в действиях латиноса чувствуется что-то не то. Его развязные движения и напористость рыжеволосой компаньонше явно не по нраву — она пытается скинуть с себя руки парня, и кажется такой беззащитной… Угашенный мозг Питера посылает сигнал: спаси. — Не трогай её, сука! Десять метров не оказываются препятствием для Питера, у которого не походка, а пресмыкание. Он с хрипом разъединяет пару и грубо толкает парня. Тот отлетает к стене, смотрит непонимающе. Паркера вмиг начинает бесить его глупый взгляд, а после уши вянут от непонятного языка. — Убери от неё свои грязные руки! — вопит Питер, теряя контроль. — Мэри Джейн, беги! Беги, я сейчас… Сейчас разберусь... Бьёт туда, бьёт сюда. Получает в ответ. Прикидывает и понимает, что, в принципе, победа может остаться за ним. Как только этот мерзкий латинос посмел?.. Обнаглевшая тварь, позарившаяся на самое дорогое. Много себе позволяющий. Плохой. Что-то трещит на своём испанском, а толку? Питера незачем умолять. Он не успокоится, пока не добьёт врага, расставив всё по своим местам. А она-то чего вопит? Зачем пытается влезть? «Что не так, Уотсон? Я разве делаю что-то плохое? Но ведь… это ради тебя? Я всегда всё делал ради тебя!». Парень перед ним как тряпичная кукла падает наземь. Резко замолчавшая кукла. Питер ошарашенно смотрит на бездыханное тело, чувствует пульсацию висков. Смотрит и на живое тело подле себя. Чёртчёртчёрт. Это не Мэри Джейн. Волосы цветом как у неё, конечно, огненно-рыжие. Цвета буйствующего пожара, который никому не потушить. Вечный огонь. Но лицо… лицо не её совсем, оно чужое, оно незнакомо Питеру, у которого глаза ебутся в пьяном угаре. Загорелая кожа, чёрные глаза, нос крупный, а не симпатично-курносый. Подстава. Тебя наебали, Паркер. А ты поверил. Это не Мэри Джейн. Даже будучи в стельку он понимает, что к чему. Испанка, наверное. Или панамка. Блять, до чего же смешное слово — панамка... Наваждение сыграло с ним злую игру. Рыжая бестия убила Питера, даже не будучи с ним рядом. Не может её быть в Панаме здесь и сейчас. А что есть здесь и сейчас вместо неё? Незнакомец-латинос, вокруг которого неприлично много крови. Странные неприятные звуки, несмолкающая левая девушка, пятящийся назад Питер, какие-то напуганные зеваки… Господи Боже. Дальше — ещё интереснее. Ещё хуже. Откуда ни возьмись появляются копы, целых две тачки. Питер даже не слышит вой сирен, он настолько шокирован, настолько оглушён, что ему остаётся только повторять: — Я не… Я не хотел… Пока одна часть мужчин окружает лежачего парня и отводит рыжую в сторону, другая занимается Питером, который брыкается, пытаясь отбиться. Но тщетно — лязгают наручники, голова оказывается прижатой к холодному капоту. Ему кричат что-то на незнакомом языке, носясь туда-сюда, грубо сажая в авто. — Английский, кто-нибудь понимает английский?! Я не виноват, я всё объясню… Я… Из него вырывается ещё тысяча таких «я», но потом пропадает голос. — Ты попал, парень, — с характерным акцентом говорит кто-то прямо Питеру в ухо. — Сона тебя ждёт. Что такое сона Питеру даже не хочется знать. Смахивает на женское имя, но быть не может такого, что его ждёт какая-то женщина. После всего…этого. Так ведь? Питер хочет кричать, умолять, доказывать, объяснять, но в горле будто бы что-то застревает, не даёт словам прохода наружу. Он лишь рьяно дышит, чувствуя как по одной из щёк катится обжигающая слеза. Тянет блевать. Никому тут не всралась его правда, он лишь один из туристов, коих много, но вряд ли все они устраивают дебош. Избил местного, пусть ничего и не осознавая. За плохое поведение последует своё наказание. Долбоёбское поведение — причина, а кара — это следствие. На Питера опускается сильнейшая паническая атака подобно осьминогу, который вот-вот захватит щупальцами жертву. Шансов выбраться и уплыть нет, остаётся только отдать себя на растерзание. Наверное, в участке всё и решится, а вот в какую из сторон — лучшую или худшую — Питер пока без понятия. У него как назло нет с собой телефона, чтобы дать знать друзьям, во что он умудрился вляпаться, какие жёсткие глюки словить, и от этого хочется выть. Он лишь примерно понял, что натворил. Наломал дров и не спрятал топор, он сам оказался топором, вершителем судеб, недо-Мстителем. Чужая кровь на бледных костяшках всё ещё свежа. Машина трогается.