homecoming is impossible

Питер не входил в число тех, кто с нетерпением ждёт вечера каждой пятницы или выходных, чтобы выпить. Он делал это редко, метко и никогда без Неда — всегда должен быть кто-то, кто в случае чего отведёт тебя в туалет или доставит домой. В Панама-сити он отыгрался по полной и в ней же проиграл, ступив не на ту дорожку. Сейчас Неда не было. Он был рядом в начале бурного вечера, был рядом в самом его разгаре, но потом… Что было потом? Куда делся? Не было и Мишель. Не было никого, кроме Питера, которого застигла сильная трясучка, и трёх полицейских, едущих вместе с ним. Их громкие разговоры на незнакомом языке делали атмосферу невыносимой донельзя. Питер чувствовал себя пойманным в сачок насекомым. Сачок был металлическим. Не хватало воздуха, а за стёклами машины панамские недры казались совершенно чужими и уже не такими добродушными и привлекательными. Хотелось забыться, но ещё сильнее — домой. К тому же, несмотря на ранний час, нещадно палило солнце. Была предпринята не одна попытка рассказать о себе и оправдаться, но успеха Питер так и не сыскал. Из головы не выходила рыжая копна волос. Точнее, они были единственным, что занимало его пьяный разум. Именно чужие огненные волосы послужили спусковым крючком и красной тряпкой, подумать только… Самым уёбищным стало то, что Питера вконец предал собственный организм. Он слабо помнил, как его вытащили из автомобиля и привели в участок, как он, дыша перегаром и неся несвязное, брыкался при извлечении у него крови и отпечатков пальцев. Были сделаны фото, было задано немало вопросов. Паркер пытался донести до всех мысль, что злого умысла в его действах не было, что он себя не помнил, когда избивал местного. Ему велели ждать, и ждать не абы где, а в следственном изоляторе. Друзья нашли его в тот же день, ближе к ночи. Чудом уговорили дежурных разрешить поговорить с ним хотя бы пару минут (видимо, пришлось немало заплатить). Испуганные и потрёпанные, они выслушали Питера не перебивая. Мишель, услышав имя Мэри Джейн, покрыла её трёхэтажным и, успокоившись, потрепала через стальную преграду Питера по плечу. — Я испортил весь отдых, я просто редкостный мудак, я… — захлёбываясь словами, говорит он. — Прекращай ныть. Сильное алкогольное опьянение должно сыграть тебе на руку, так ведь? — Не уверен, честно говоря… Всё может быть ровно наоборот. Они говорили о какой-то соне, что это чёрт возьми, такое?! Можете погуглить? Нед показывает пальцами «окей», вынимает телефон и через несколько секунд сообщает, что Сона — это колония строгого режима, находящаяся недалеко от границы с Колумбией. Зачитывает и другую информацию, но Питер её уже не слышит: он хватается за прут решётки, дабы не свалиться. Ловит воздух ртом, отказываясь верить. Мысли об университете, о тёте Мэй, о знакомых, которые будут порицать и расспрашивать, кусают изнутри уже не один час. Молва дойдёт до всех, Питер уверен точно. Репутация хорошего парня растает подобно льду, отчисление почти стопроцентно. Это конец, кончина. Ему страшно, стыдно и противно. Мишель говорит о том, что в связи со сложившейся ситуацией они задержатся на несколько дней, попытаются попасть на сам суд. Она уверяет, что случившееся ничего между ними не изменит, дружба была, есть и будет. После дежурные гонят визитёров в шею, и Питер впадает в уныние, которого в его жизни ещё не было. Суд проходит как в тумане. Питер, который толком не спал и не ел всю неделю, заплетающимся языком отвечает на вопросы надменного судьи. Предоставленный ему переводчик не может связать и пары слов, а государственный адвокат, ещё в первую их встречу не внушивший доверия, мямлит, тем самым раздражая сторону обвинения и судью. Друзей в зал попросту не пустили. В перерыве перед оглашением приговора они переходят в грязную комнату, где Питер замечает таракана. Думается, что для панамского суда он и есть мерзкое насекомое, которое нужно наказать, придавив к полу. — Судья ненавидит американцев, мистер Паркер, это здесь известно всем. Предвзятый человек, я таких ещё не видел! Я сделал всё, что в моих силах… Питер ничего не ответил, только тяжело вздохнул, закрыв ладонями лицо. Ему не кажется это абсолютным тупиком, почему-то верится, что надежда есть, и удача ещё повернётся нужным местом. Просто не сейчас. Он спрашивает, возможно ли отбывание наказания на родине, но защитник говорит, что шансы равны нулю. Гнусный вариант с подкупом даже не рассматривается — не тот случай, не те люди. Отягчающими обстоятельствами послужили сильное алкогольное опьянение и показания свидетелей о том, что Питер без причины набросился на парня и бил его с особой жестокостью. За нанесение побоев средней тяжести Питеру Бенджамину Паркеру дали два года лишения свободы. Удар судейского молотка его оглушил. Следующая станция — федеральная тюрьма Панамы. Студент Нью-Йоркского университета, подающий надежды с первого своего лепета. Любимый племянник, обладатель незаурядного ума и дружелюбный сосед. Всё это стирается в ничто, как только опухшие глаза Питера видят название места, где ему предстоит как-то жить и быть. Знания испанского тут без надобности.

Penitenciaría Federal de Sona.

Оставь надежду, всяк сюда входящий. Напуганный до смерти Питер пока не спешит с надеждой прощаться. Она — одно из немногого, что у него есть.

__

Не выдаётся никакой формы и не даются объяснения. Питер предоставляется сам себе, как только переступает порог тюрьмы, непонятного кирпичного здания в пустынной местности. Из личных вещей ничего не осталось, телефон и чемодан смогли забрать себе друзья. В Нью-Йорке приземлятся его вещи, но не приземлится он сам. Бросает в дрожь. Питер оказался за чертой, к которой не должен был приближаться вовсе. Его называют пиздюком спустя первую минуту. Улюлюкают, толкая друг друга, мол, обрати внимание: новое лицо, новая жертва, новая… Похабные слова внутренний голос Питера не произносит, всё и так ясно. Ещё в участке сосед по камере на ломаном английском поведал ему, что раньше в Соне царил какой-никакой порядок, но ныне она является мощной комбинацией гадюшника, блядюшника, притона и ада на земле. Тут не место хорошим мальчикам из Куинса, тут разлагаются только самые отпетые. Никакой охраны внутри здания, парни с винтовками обитают исключительно на вышках снаружи. Самоуправление заключённых имеет свои плюсы и минусы. Убийцы, наркоманы, мошенники, барыги, Питер видит даже транса — и всё в одном месте, где даже не запираются камеры. Полуанархия, неприятный запах пота, сигарет и ужаса, антисанитария. Это не сон, это реально существующая Сона — новый ареал обитания. Побег, наверное, невозможен. Надо будет выяснить, не решался ли на него кто. Питер думает, что не реагировать на довольно громкий шёпот, попытки до него дотронуться и косые взгляды — здравая мысль. Это будет работать до тех пор, пока до него самолично не доберутся главари банд. А он даже не знает, что и как отвечать им, его так или иначе ждёт грязь. Много грязи, унижения, слёз и непотребств. Это тюрьма на чужом куске земли. Почему-то кажется, что окажись он в американской, в нью-йоркской, было бы проще. Ему плевать, кто они все такие, откуда, почему и на сколько. В подкорку вбита установка: все, кто попал в тюрьму — они плохие. Питер, стало быть, тоже. Мир давно не видится только в чёрно-белых цветах, категоричности нет, но…тут же всё ясно? Совершив плохое, поплатишься. Тюрьма если не крест на его жизни, то пятно, жирное и весьма огромное, как ни выводи - видно из космоса. И для Питера пятно даже не тюрьма вовсе, а то, что привело его в неё. Это не та вещь, которую он готов вспоминать в старости и посмеиваться, смахивая всё на дурную молодую голову. Надменная сучка. Такой Мэри Джейн казалась Мишель, и в такую Мэри Джейн отказывался верить Питер. Она свела его с ума и довела до вонючей тюрьмы, не общаясь с ним около года. По факту её вины здесь нет, просто Питеру хочется думать, что в содеянном виноват не только он, хоть это и глупо, конечно. Первый день оказывается мучительным. Питер знакомится с двумя мужчинами, и на этом плюсы, собственно, кончаются. Он хочет помыться и выспаться, но тут с этим беда. Засаленное постельное бельё вызывает тошноту, а в душевые соваться себе дороже. Куда ни глянь — всюду хаос, хотя ему сказали, что каждый на своём месте со своими обязанностями. В один момент родилось ощущение, что за ним наблюдают. Конечно, на Питера смотрели все. Кому-то хватало секунды, а после они отправлялись восвояси, другие же откровенно созерцали и даже подмигивали, играя языком. Но потом он стал чувствовать себя заточенным под прозрачным куполом, за которым поглядывал кто-то извне, сверху. Питер приказал себе успокоиться и максимально абстрагироваться, не хватало ещё проклятой паранойи. Телефона в тюрьме не было, единственный аппарат находился в офисе надзирателя. Очередь успела выстроиться приличная, Питер оказался сороковым по счёту. Это вполне могло означать, что сегодня доступа к телефону у него может и не быть. Питер потратил битый час на то, чтобы найти некоего Луиса, который мог уступить своё восьмое место за что-нибудь ценное взамен. Он отдал ему свои недешёвые часы, подаренные тётей, отдал нехотя, лихорадочно прикидывая, сколько ещё предстоит здесь ему потерять. Выменял их на своё место в очереди ради звонка, полного вранья. Наплёл про то, что всё хорошо, просто «не до звонков, сама понимаешь, тётя Мэй, happy days!». Голос почти не дрожал. Охранник в офисе всё это время смотрел на него с нескрываемой насмешкой, мол, все вы тут такие, врёте как дышите, не стремясь обнажать правду. Питеру смешно не было. Вечно тараторящий и обычно не нырявший за словом в карман он обратился в тихоню всех тихонь. Здесь каждое слово приходится взвешивать по двести раз и только потом произносить. Не лезть на рожон, не плясать перед бывалыми, быть где-то на уровне с горячим песком. Вряд ли таким получиться быть все два года, притворяться слишком тяжело, а пресмыкаться — унизительно. Питер не по наслышке знал, что такое школьный буллинг. Травли и издёвки прекратились лишь к старшей школе, когда он заметно похорошел и стал куда громче прежнего. Мало кому не нравились его шутки и мало кто не считал его обаятельным. Вместо задрота и книжного червя он стал считаться просто одарённым, ну или умным. Где же этот ум теперь, почему не спасает?.. Смиряться не хотелось. Хотелось искать решения, тривиальные и нет, думать, думать, думать. Адвокат обещал приехать в конце недели, желая что-то обсудить. Питера он раздражал, но юноша всё равно его ждал — люди из внешнего мира лучше, чем люди из мира гадкой забугорной тюрьмы. Перекидывание из одной среды в другую повлечёт за собой стресс, он буквально застыл в его ожидании. На второй день громкоговоритель вызвал его на улицу, к ограде, где ждали встречи друзья. Питера накрыло неприятным предчувствием. — У нас кончаются деньги, Питер, — вонзив пальцы в решётку, говорит Мишель. — Мы тут долго не протянем. Питаемся святым духом уже, а сюда добирались автостопом. И тридцать минут пешком под палящим солнцем... — Водилы попались противные! — морщится Нед, вытирая потный лоб. — И по-английски ни бе ни ме совершенно. Им несладко, а Питеру — горько, горче некуда. Он виноват, что из-за него они вообще находятся на территории тюрьмы, из-за него переживают и потому не спят, задерживаясь на чужбине. — Вам нужно домой, — произносит он, пиная песок под ногами. Стыдно смотреть друзьям в глаза. — Я тут… Я тут как-нибудь выживу. Скажите тёте Мэй, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуться. Просить прощения буду сам, но я не думаю, что вообще его достоин. — Она наверняка захочет сюда прилететь. — Нет! — из Питера выходит крик. Он видит, как зашевелились охранники на вышках, переходит на спокойный тон. — Нет, я не хочу, чтобы она видела меня таким, в таком месте. Уговорите её, я не знаю, наврите про срок, придумайте что-нибудь… — Этого мы обещать не можем, — хмурит брови подруга. — Она же места себе не найдёт. Да и в конце концов, ей могут позвонить из университета. — Я попробую опять выйти на связь, — Питер решается поднять взгляд. — Постараюсь обрисовать ситуацию так, чтобы её не шокировать. Да поможет мне Иисус. Потом подкралось время прощания, и парня замутило. Ему даже обнять их нельзя, что за напасть!.. — Держись здесь, чувак, — тихо говорит Нед. — Мы будем ждать. Наворачиваются слёзы, Питер старается не выдать крах своего душевного состояния, но забивает. Не справляется. Это его чувства, реальные чувства, его раскаяние, вина, боль и нежелание прощаться. Но приходится… Мишель поначалу держится стойко, но потом и её прорывает: — Будь сильным, Питти, и не смей вешать нос, окей, да? Слышишь меня? Ты наворотил знатной хуйни, но я не смею тебя осуждать и никогда не буду. Пусть это будет твоей первой и последней осечкой. Найди себе календарь и считай дни до нашей следующей встречи, проставляй крестики. И глазом моргнуть не успеешь… Заблестели уголки опечаленных карих глаз, и для Питера это стало последней каплей. Пришло осознание. Теперь его команда мечты появится здесь ой как нескоро. Им нужно грызть гранит науки, веселиться и развлекаться, спать в нормальных кроватях, жить. Ему — пытаться выжить тут. — …в общем, да, ты постарайся как-нибудь, очень тебя прошу, — заканчивает свою речь Мишель. Питер тянется своей рукой к её руке, но сверху мгновенно кричат, чтобы обе стороны отошли на метр от ограждения. Теперь так и только так. Они обещают прилететь сюда при первой же возможности, смотрят на него какое-то время, а после уходят, постоянно оборачиваясь назад. Питер, может, и хотел бы смотреть на них до той поры, пока они не скроются за горизонтом, но правила есть правила: твой посетитель ушёл, значит, и ты отойди от забора. И побыстрее, псина. Питеру думалось, что самое поганое — когда из жизни уходят бесследно, молча. Нет. Куда хуже, когда уходят не хотя этого, вынужденно, просто потому, что оставаться больше нельзя. Но, по крайней мере, они обещали вернуться. Расстроенный Питер плетётся обратно в тюрьму, где, будучи погружённым в свои мрачные мысли, врезается в другого заключённого. Тюрьма — то место, где нужно следить за каждым своим вздохом и шагом. Питер справляется с контролем раз через раз. — Уилсона на тебя нет, грёбаный ты пиздюк, — шипит мужчина с обилием татуировок по всему телу. — Болтаешься как говно в проруби, ходишь с кислым ебалом и ничего не делаешь. Ещё не понял, куда попал, да?! Хочешь, чтобы тебе объяснили? — Покажи ему, Сэм! — Въеби придурку! Дальше следует впечатывание в стену с последующим избиением. Длится оно недолго, около минуты, но под конец Питеру кажется, что впору втиснуться в гроб и оставаться там уже навсегда. Он начинает верить в карму. Это ему за то, что натворил он сам. Разбитые в кровь губы, тугая боль в животе и чувство тотальной сломленности. Это всего лишь вторые его сутки в Соне, в худшем случае впереди таких ещё семьсот и около месяца в довесок. Питеру хочется найти безлюдное место в этом кошмаре, чтобы поплакать, дать выход слабостям, но сил хватает лишь на то, чтобы доползти до обшарпанного пыльного угла, в котором уже кто-то сидит. Скрюченный пожилой мужчина с зализанными назад редкими сединами и в солнечных очках. Прямо так, на грязном полу… Питер насмотрелся за минувшие дни всякого, но, кажется, это были цветочки. Гнилые ягоды — вот они, во всей красе. — О каком Уилсоне все говорят? Вы можете мне сказать? — хрипит он, не без труда присаживаясь рядом. Может, мужчина вообще слепой или глухой, и Питеру ответа не получить. Насрать и не насрать одновременно. — А? Паркеру приходится повысить голос, повторяя вопрос. — Уилсон? А-а, — оживлённо реагирует старик. — Здешний несомненный лидер, решала всего и вся, бывший боец спецназа, два пожизненных срока… Рано или поздно ты его увидишь, но упаси тебя бог сотворить какую-нибудь подлянку — Уэйд этого жуть как не любит и не терпит. И по имени его не зови, только по фамилии. Ты, кстати, за что загремел-то, карапуз?.. Воображение рисует огромного чёрного парня, которому не терпится проучить каждого, кто смеет перечить. Скорее всего, так оно и есть, ведь это своего рода тюремный канон — на вершине всегда те, кто покрупнее, те, кому ничего не стоит поймать и сломать, съесть и выплюнуть. Ближайшее окружение лидера должно состоять из бугаёв со звериными взглядами и умников, которые страшат не мышечной массой, а иным. У Питера вспыхивают мурашки по всему телу, когда он задумывается о том, кто тут правит бал. Ещё пока безликий авторитет вызывает любопытство и приличную долю страха. Хочется, чтобы некий Уэйд Уилсон наконец явил себя миру, но при этом не тронул его, потерянного пацана, которого потрясывает от любого внимания к своей персоне.