homecoming is impossible

Так вышло, что особенный человек Питера — это Уэйд Уинстон Уилсон. Его полное имя (настоящее, не то, что в липовых доках) ломает язык, а появление на горизонте вызывает невольную улыбку. Он кричит «ёб твою душеньку!», когда струя воды попадает в ложку, а затем в лицо, и до сих пор верит, что, если через него перешагнуть, то он не вырастет. Не, реально верит. Вне тюрьмы Уэйд другой: более внимательный, заинтересованный в совершенно иных вещах и…осторожный. Но, конечно, язык без костей и обаяние всё ещё при нём. Питеру нормально получать парад смсок вроде: «Прикинь, сижу сейчас в Макдональдсе, не был в нём лет 10 точно! Наггетсы везде такие дерьмовые? Чем пичкают бедных курочек?» 8:08 pm «Лады, бургеры ничего такие» 8:21 pm «Меня только что приняли за бомжа!» 8:49 pm Питеру нормально бежать сломя голову с работы в мир Уэйда, видеть его сидящем сначала в драной майке, где много пятен от фаст-фуда, а потом возвращающимся с собеседований в приличной одежде, поглаженной им же. Количество отказов превышает одобрения, но Уэйд не унывает. «Сложненько, муторно, но что-нибудь да найдётся», говорит он. Питеру кажется нормальным факт его поисков себя. Уилсон всю сознательную жизнь расправлялся со злом, занимался нравоучениями и не стремался калечить части чужих тел, но теперь-то нужно жить без этого. Он ищет постоянное место, где можно зарабатывать так, чтобы на жизнь хватало, и при этом не вызывающее рвотные позывы. В свободное время, а им он может похвастаться, он выгуливает чужих собак и раздаёт флаеры в костюме неведомых существ. В последний раз Уэйда заставили напялить костюм Брайана Гриффина. Паркер получил селфи, а в довесок к нему полное ругательств сообщение. Там, кажется, были слова «умрите» и «совсем охуели». При этом Уэйд медитирует, как когда-то в прошлом, и временами зажигает ароматические палочки. — Опять йоганутым я становиться не собираюсь, но жасминчик же прекрасен? — спрашивает он, когда видит Питера, который втягивает носом новый запах. Новое жильё Уилсона даже меньше предыдущего, но гораздо уютнее, и ехать сюда не так уж проблематично. — Не знаю? Лаванда зашла мне куда больше. И это означает, что в следующие разы будет лаванда и ничего кроме лаванды. Скорее всего. Заботливость Уэйда поражает, и порой Питеру приходится тормозить, чтобы всё осознать. Между ними и вправду отношения. Не без вздорных моментов и ситуаций, когда бывает страшновато/сконфуженно/запутанно. Выросшим в разных странах и даже социальных слоях, им обоим приходится знакомиться с новыми сторонами друг друга. Приятно не всё, но это нихуя не повод отступать. Как вообще можно кинуть мужчину, у которого столько достоинств? Кинуть мужчину, с которым у Питера происходит… эм, секс? Немыслимое. Говоря об этом виде человеческого взаимодействия. Паркер раскладывал данный вопрос в голове по полочкам достаточно, чтобы в один прекрасный момент проявить инициативу. Кажется, всё случилось спустя неделю после момента их нежданного пересечения, практически ни с того, ни с сего. Потому что хотелось. Оцепенения не было — вместо него завидная уверенность и смелый взгляд, который гулял по телу Уэйда, его венозным рукам, острому подбородку… Собственное же тело звенело. Многому явно предстояло учиться, но это не было позорным или вроде того. И тот секс отличался от тюремных контактов не столько местом, сколько самой атмосферой. В нём наличествовали новые ощущения: долгожданные или вовсе новые. Питер был на грани растворения, а его тупой язык даже сморозил глупость вроде «с Юкио точно ничего не было, да?», но Уэйд бросил такой взгляд, что Питеру пришлось пожалеть о сказанном и принять на веру то красноречивое «ты что, дурачок?», застывшее в глазах самого крутого человека на свете. Сегодня самый крутой человек на свете не в настроении. Он встревожен, задумчив и дуется. То ли из-за того, что Питер попросил сделать что-нибудь с пушкой, которую Уэйд носит с собой чуть ли не везде, то ли потому, что Питер заёбся каждую их встречу есть начос и сготовил им брокколи по рецепту тёти. Учитывая, что как таковой совместной жизни у них нет, это должно было восприняться, как милота, но увы. — Да что ты будешь делать, — ворчит Уэйд, пытаясь заправить прядь волос Питера ему за ухо. Она пока туда не достаёт, но через месяц-другой всё должно получиться. Уэйд же тот, кто всегда добивается своего. — Я смотрю, чужие волосы не дают тебе покоя? — не улыбаться у Питера не выходит. Подобные знаки внимания его окрыляют. — Только твои, на самом-то деле. Давай так. Когда я снова скачусь на дно, мы обстрижём твои волосы и попробуем продать? — Не неси херни, ладно? — Я поделюсь с тобой долей, обещаю! Женские парики хоть и котируются больше, но я буду толкать мужские. Буду волосяным магнатом! Рокфеллеры могут уже кусать локти. Чёрт, они же почти все мертвы… Теперь настала очередь встревожиться Питеру. Ему не нравятся пессимистичные реплики Уэйда. Ему не нравится, что тот втайне ждёт нападения со стороны якудза, хотя предпосылок попросту не наблюдается. Времени прошло предостаточно (через считанные дни Питеру стукнет двадцать два, кстати, вот что действительно страшно!), можно же расслабиться… С другой стороны, прилетает всегда, откуда не ждёшь. Но впадать в паранойю, пусть и тихую, слабо выраженную тоже не окей. Потому что это страшно напоминает поведение Уилсона в Соне. А Сона — это прожитое. — Уэйд, — хмурится Питер. — Ты не скатишься на дно. Не будешь маргиналом. Не будешь драться с бомжами за территорию и что ты там ещё обожаешь говорить. Н-ничего из этого не случится, потому что впереди только лучшие дни! Всё обязательно сложится! «…потому что рядом я». Питер получает долгий благодарный взгляд, а после ловит чужие губы. Сказывается отсутствие на них крошек от начос — ещё один плюс сегодняшнего броккольного ужина. Скажи ему год назад, что он будет наяривать Уилсону нечто подобное, Питер бы… взял и поверил! Потому что год назад пусть и были зачатки, но они были многообещающими. Где-то внутри хотелось верить, что жизнь раскидает их, чтобы столкнуть вновь. Магическое мышление, казалось бы, да? Но столкнулись же по итогу. И пусть все выкусят. — Пососёмся, мой мотивационный оратор? — спрашивает его Уилсон, наваливаясь сверху. В ближайшие N минут Питер никуда не денется от его тёплых объятий, рычания на ухо и ласки вперемешку с интересными словечками. — Оу, да. Банально, но с Уэйдом Питер забывает о собственной растерзанной нервной системе, парочке денежных долгов и той скопившейся куче грязного белья, которую из-за усталости он не может загрузить в стиралку уже недели три — обо всём, словом. Пусть они не тянут на звание успешных людей, но являются обладателями рангов перетерпевших острую действительность заключения. Не выстрели Уэйд тогда в чёртов фонарь, то было бы это совместное лежание на диване и пресловутое брокколи? А если бы Логан не обзавёлся недвижкой в Нью-Йорке и не нанял Уилсона охранять жизнь Юкио?.. Страшно представлять. Уэйд Уилсон — глюк в системе Питера. Подорвавший её, расхуяривший на части, такой нужный-нужный глюк. Питеру не нравится мусолить вопрос собственной ориентации, его отношение к их паре весьма философично. Если что-то случилось — значит, оно должно было случиться. Мэри Джейн должна была уйти, Сона и Данберри должны были потрепать нервишки и многому научить, а зарплату должны были задержать, чтобы потом её вовсе поднять (да, он всё ещё грёбаный курьер, и такова его точка опоры и роста). В целом, всё замечательно, но есть одна напрягающая вещь. Тётя Мэй. Ладно, тётя Мэй — не проблема и не препятствие, просто пока, в данный отрезок жизни, Питер ей не откроется. Ему думается, что шокировать тётю малоприятной правдой в который раз — это ту мач, что-то на грани с подлостью. Паркер с детства слышал, что его любят и будут любить безусловно, но прямо сейчас лучше оставить всё, как есть. Быть «парнем-без-отношений». Быть просто Питером, который всегда рад заглянуть на ужин и потрепаться о жизни. Членом семьи, другом и помощником. И может однажды тётя будет знать всё.

__

Мэри Джейн жаждала путешествий, сколько себя помнила. Кажется, это началось в детском садике, когда её тогдашняя подружка Вики сказала, что прямо перед школой поедет с родителями в калифорнийский Диснейленд. К моменту тринадцатилетия обеих девочек Вики успела посетить десяток стран, а Мэри Джейн никуда не выбиралась дальше пригородов Нью-Йорка. Дело в том, что её родители… родители частенько еле сводили концы с концами. Никто в окрýге и подумать не мог, что периодами семья Уотсон ела один раз в сутки (ужин — дело святое) и вкручивала во всём доме светодиодные лампочки (экономия электроэнергии — ещё большая святость). Питер догадывался, но не подавал виду. Он всегда был самой Тактичностью, воспитанной душкой… Но и от таких может начаться тошнилово. Время шло. В старшей школе появился новый круг общения, состоящий из более обеспеченных парней и девушек. У одних были личные тачки, другие каждые полгода выбирались в путешествия, третьи — шоппились, не жалея денег. Мэри Джейн не ходила в обносках, прикиды у неё были то, что надо, но в душе ей хотелось больше люкса, лоска, свободы. Именно в этих атрибутах ей виделась жизнь, и она верила, что всё впереди. Она терпела дешёвые продукты, купленные по акциям, терпела замечания отца («А ну-ка живо вырубила лампу! Читать будешь при свете дня, а сейчас нужно спать!»), терпела своё же вынужденное положение притворщицы. Вскоре её обиду на всех и вся можно было черпать экскаваторным ковшом — настолько хотелось жить так же, как люди в ленте, жить красиво и свободно, имея возможность лицезреть все желанные места на Земле. Возможности не подворачивалось: у родителей всё так же не было средств, подработки приносили гроши и наскучивали, заставляя прогуливать, а Мидтауновская школа такое не поощряла. На Мэри Джейн возлагались большие надежды, ожидались поступление в хороший университет и успешное будущее. И если раньше она и сама этого хотела, то ближе к экзаменам её мотивация иссякала. Отношения с соседом и другом детства стали только раздражать. Питер хотел идти по избитой тропе, утопать в своих научных книжках и дальше, быть хорошим парнем, не желающим выходить из зоны комфорта. Он слишком был доволен Куинсом, чёртовым штатом Нью-Йорк и не рвался путешествовать. Ещё часто зависал с Мишель Джонс и нёс полнейшую ахинею. — Д-деньги не значат нихрена, — как-то раз заявил Паркер, когда они возвращались из школы пешком. — То есть они важны, безусловно важны, но при глубоком желании можно и без них ловить кайф! Помнишь компанию фриганов, которую мы недавно видели? Чувакам было отлично! — Предлагаешь мне из помойки жрать? — мгновенно вскипела Мэри Джейн. — Деньги значат всё, Питер. — Ты не права. — Хотя о чём это я… Почему я вообще тебе это объясняю? Ты не знаешь, что такое отсутствие денег. Наследство твоих родителей явно превышало тысячу долларов! Легко говорить, когда на завтрак тосты с авокадо, а не просто вода из-под крана, да? — Ч-что… Лучше забери слова назад! — Лучше ты перестань меня учить. — Ведёшь себя, как истеричка. У тебя всё нормально? — О, теперь я истеричка? Окей, тогда ты… — Кто? — скрестил руки Питер. — Кто я? — Ты запрограммированный задрот. Думаешь только об экзаменах, домашке и качалке. Ты… Просто посмотри на себя! Ты скучен уже сейчас, так что же с тобой будет потом? Питер обиделся, но в итоге оттаял (Мэри Джейн всегда умела выпрашивать прощения). После выпускного (отличного по мнению Паркера, невыносимого зрелища для Уотсон) они решили пройтись до кофейни и поругались вновь. Причина той ссоры даже не помнится. Наверное, очередная херня Питера просто-напросто вывела Мэри Джейн из себя, и она вспылила, наговорив ему всякого… Бесхребетный. Обычный. Готовый уморить всех своей пиздливостью и добродушный Питти. Разве этим должна была довольствоваться Мэри Джейн? Чувства были, но прошли. Ждала другая жизнь. Другие отношения. — Я могу тебя проводить хотя бы? — проявил тогда джентльменство Питер, а Мэри Джейн просто показала ему средний палец. В ту ночь она покончила с Питером и приняла решение оторваться от остальных. Важная деталь истории: за пару месяцев до выпускного вечера Мэри Джейн случайно познакомилась в сети с китайцем по имени Чао. Поначалу общение энтузиазма не вызывало, новый знакомый казался подозрительно-дотошным. После они стали обмениваться фотографиями: Чао получал редкие селфи Мэри Джейн, а она — его позитивные, но однотипные фотки на фоне шанхайских высоток. Находилось всё больше тем для переписки, обнаружились жизненные общие приоритеты, как-то раз они даже вышли в скайп, и девушка не разочаровалась в увиденном, наоборот — молодой, разговорчивый и предприимчивый иностранец стал для неё открытием. Чем дальше они продвигались, тем отчётливее в их общении проявлялся подтекст. Личные переживания? Нет, Питер слышал только часть их, а Чао слышал всё. Рассказы про младшую сестру, которая втайне натягивает на себя шмотки Мэри Джейн, нытьё об учёбе, болезненные признания о том, что экономия на всём уже в печёнках сидит — всё высказывалось Чао. Он хвалил её волосы, глаза и говорил, что хочет быть рядом… Не поверить в такое было просто нельзя. В начале лета он позвал её в Китай. Сказал, что ей нужна смена обстановки, что город замечателен, что без проблем позволит Мэри Джейн пожить у себя. Последней привлекательной причиной стало то, что Чао поможет ей устроиться в модельное агенство его знакомых («ты даже не понимаешь, насколько прекрасна!»). Перспектива работать моделью показалась оптимальной, а мысли о поступлении будто сдуло ветром. Девушка начала подготовку: изучала визовый вопрос вместо мониторинга университетов, смотрела «китайский язык для начинающих» и тихо хейтила семью, воодушевлённых переменами друзей и соседнее окно, где постоянно мельтешил Паркер. Она даже помнит, где стоял её чемодан — в шкафу прямо под выпускным платьем. Оно было бордовым и получило больше всех красивых слов в тот вечер. Родители неплохо постарались, чтобы дочка сияла, стоит отдать им должное. И получилось: подруги восхищались, Питер не мог отвести от Мэри Джейн взгляд, а Флэш Томпсон отлучался, дабы передёрнуть. Школа была наикрутейшей ступенью жизни, без сомнений. Но то, с чем сталкивалась Мэри Джейн, возвращаясь из неё, было незаслуженным отстоем. Как только билет был куплен, а вещи собраны, Уотсон предупредила сестру, что уезжает и позже обязательно позвонит. Та взволнованно спросила, мол, куда и на долго ли, но Мэри Джейн лишь загадочно пожала плечами. Ей самой не особо-то и хотелось знать ответы на эти вопросы. Направляясь в аэропорт, она просматривала Инстаграм. Некстати открылись истории Питера, в них промелькнул скрин прослушиваемой им песни. Kanye West — Heartless. Намёк был понят, а Питер — заблокирован от греха подальше. Мэри Джейн не считала себя бессердечной. Её сердце существовало и жаждало большего. Чао написал смс о том, что встретит её в аэропорту, и пожелал удачного полёта. Перелёт дался Мэри Джейн тяжело, но пересадка в летнем Амстердаме запомнилась надолго. Она долго тусила в кофешопах, облизываясь на интересный ассортимент, но не потратила ничего — всё скопленное и одолженное (на неопределённый срок, хах) ждало своего часа в самом крупном городе планеты. Сестре была отправлена смс: «Скажи предкам, что я умотала в путешествие без обратного билета». И всё бы ничего, но только Чао никогда не существовало. Существовал подонок, выглядящий, как он, который действительно встретил её. Помог донести багаж до автомобиля, а потом, после экскурсии по своей (своей ли?) квартире, подсыпал в сок снотворное. Проснулась Мэри Джейн далеко не на пуховой розовой подушке. Первое, что увидели её глаза — слабо освещённую комнатушку и собственные связанные руки… На её крики явились несколько китайцев, из речи которых она перевела только несколько слов. Одним из них было «работа». Их общение с «Чао» было обыкновенной, продуманной до мелочей вербовкой. Ловушка, созданная во имя отвратительной выгоды. Были поставлены условия: не спи с клиентами, а дрочи им. Дрочи с толком и c чувством, словно это последняя просьба в их жизни. Если клиент остаётся недовольным, то остаёшься без ужина, детка. Если же клиент забывается и требует большего — кричи. Когда ты поедешь домой — не смей даже задавать этот вопрос. Никогда, забудь. Это невозможно. Мэри Джейн получила прозвище Dollface. Кукольное личико, умелые ручки и сплошные надрывы внутри. Девочки-коллеги не могли наглядеться на её рыжие волосы, расспрашивали про Нью-Йорк, доводя до слёз. Родной штат стал казаться раем на земле, который не стоило покидать. Документы и телефон, естественно, были отняты. О семье Мэри Джейн старалась не думать. Лишь однажды ей не без слёз удалось выпросить у босса разрешение отправить сообщение маме. — Прошу, умоляю! Одно сообщение без указания местонахождения! Никаких намёков и прочего, — просила она на китайском, который улучшался с каждым днём. Просила на коленях. — Я просто хочу сказать родным и близким, что жива. Пожалуйста! Это всё, о чём я имею смелость просить! Тот шанс, который ей предоставили, казался чем-то волшебным. Семья Уотсон получила приукрашенные россказни о том, что молчаливый побег был нужен Мэри Джейн, и что сейчас она работает моделью, и что волноваться за неё — это лишнее… Обратной связи ждать не стоило. Телефон был выброшен на случай, если семья американской проститутки решит удариться в конкретные поиски. Мэри Джейн дрочила мужикам пять дней в неделю до тех пор, пока из круговорота членов её не вытащил Хуоджин. Пятидесятилетний, но выглядящий гораздо моложе китаец-бизнесмен. Он сам пришёл за услугой и остался впечатлённым — не оргазмом, а болезненным видом Мэри Джейн, её кругами под глазами и слезами, которые она пыталась незаметно вытирать. После небольшого разговора (китаец неплохо знал английский), они встретились ещё, через день договорились о встрече и завертелось… Хуоджин втёрся в доверие и увёз её в провинцию, предоставил защиту в своём лице. Связь завершилась браком. А сказочная жизнь (в уютном доме, с подарками и ухаживаниями) в один момент разбавилась болью. Впервые муж применил рукоприкладство спустя два месяца после узаконивания отношений. Сначала доставалось затылку, затем рукам, которые Хуоджин заламывал, не обходилось и без пощёчин. Однако всё прощалось, стокгольмский синдром казался бредятиной. Хуоджин даже разрешил Мэри Джейн вернуться на пару дней в Нью-Йорк прошлым летом, дабы показаться родным. Но он не позволил ей это сделать в одиночку и, разумеется, полетел сам. Там ходил по пятам, каждый час названивал, сжимал запястья, а после кормил чуть ли не с ложечки. В Центральном парке Мэри Джейн встретилась с лучшей школьной подругой, но так и не смогла поведать правду. Вместо этого напиздела с три короба про удачную карьеру и отношения, приправив историю надменным «всё лучше, чем тратить лучшие годы на зубрёжку!». Её таинственное исчезновение заставило испереживаться не один десяток людей и раскололо семью, а собственную жизнь поделило на до и после. Была предпринята неудачная попытка скрыться от мужа, но не срослось. Она променяла поистине хорошего парня на негодяев, и это оказалось её главной ошибкой. Хорошее знание китайского, пошатнувшаяся вера в людей, вечные кровоподтёки под одеждой и пугливость — вот составляющие жизни Мэри Джейн. Счастья не наблюдается, но случаются смены обстановки. Так, три недели назад Хуоджин взял билеты в Панама-сити, о чём радостно сообщил в телефонном разговоре. Обосновал это тем, что «давно не отдыхал», и «любимая жена просто обязана поджариться на лучших пляжах Панамы!». Мэри Джейн отнеслась к новости с подозрением, потому что о каких пляжах и появлении на них в купальнике могла вестись речь, если никто не отменял новые побои? К удивлению, до самого прилёта в Панаму муж и пальцем её не трогал. Город же оказался многогранным, кипящим, ярким и таким… будто созданным для расслабления и страстной любви. Из номера гостиницы, которую выбирал Хуоджин, виднеется шикарный вид на главную улицу столицы. Наблюдать за непрестанным её движением в духоте та ещё пытка, её не скрыть. Решая важные рабочие вопросы за ноутбуком, Хуоджин даёт добро на небольшую прогулку БЕЗ его компании. Но дерьмом быть не перестаёт: — Дальше этого квартала не суйся, потому что одно дело туристические места, и другое — районы, где реально живут люди. Не трать деньги на никому не нужные побрякушки. Это пустое. А если вдруг решишь слинять, то имей в виду, что я тебя из-под земли достану, — спокойно говорит Хуоджин, не отрываясь от монитора. — Развейся, дорогая! Тебе оно нужно. Я же не слепой, Мэри Джейн. Ага, как же. Не считая нужным пререкаться, девушка быстро приводит себя в порядок (яркий мейк — табу) и отправляется навстречу Панаме. Спустя полчаса блужданий ноги приводят её к некому полупустому, но красивому бару «Изобилие». Обычный сок будет сейчас очень кстати. Когда бармен протягивает Мэри Джейн карту бара, рядом с ней садится женщина. У неё коротко стриженные чёрные волосы (будто садовыми ножницами прошлись, боже), резкий, почти кричащий парфюм вперемешку с перегарным запахом и потухший взгляд. Однако она бодро приветствует бармена на английском, и они немного говорят о своём, пока перед женщиной не оказывается бокал с абсентом. — Нечасто увидишь женщин, которые пьют настолько крепкий алкоголь, — зачем-то говорит вслух Мэри Джейн, продолжая выбирать напиток для себя и даже не ожидая услышать ответ. Чёрт. Привычку комментировать всё подряд никуда не денешь. Она — одного из немного, что роднило Мэри Джейн с Паркером. Женщина поворачивается на стуле и медленно осматривает Мэри Джейн с головы до ног. Когда они сталкиваются взглядами, девушка вздрагивает. Что-то необъяснимое и роковое… К таким женщинам мало кто остаётся равнодушным. — Остальное не вставляет, а фирменный мохито уже в печёнках сидит, — морщит нос незнакомка. — Но если ты тут впервые, то от всей души советую. Сваргань ей, а, Энрике! Бармен показывает большой палец, мгновенно принимаясь за работу. Что-что, а сервис здесь не черепаший, а это достойно похвалы. — Ты одна? — вдруг интересуется женщина и, заметив кивок Мэри Джейн, произносит: — Скоро вечер, народ будет подтягиваться. Потные, похотливые мужики, громкие бабы, туристы… Тебе оно надо? — Я попробую коктейль и сразу же уйду, — смущённо отвечает Мэри Джейн. На диалоги она не то чтобы настроена. — Пока мой муж работает, я решила немного пройтись. Правильнее будет: «Мне позволили пройтись». Но эта информация не для всех. — На отдыхе здесь? — спрашивает женщина. — Да, на пару дней. Никогда не думала, что окажусь в Панаме. Абсент выпивается залпом, что заставляет Мэри Джейн округлить глаза. Нечто. — А сама ты откуда будешь? — Нью-Йорк. Но в последнее время живу вообще… не там. — А я местная. Правда, мне говорили, что моя прабабушка была бразильянкой, которая связалась с панамцем. Как уж её угораздило, знают только небеса. Вскоре радушно улыбающийся Энрике подаёт Мэри Джейн мохито, от одного аромата которого можно сойти с ума. Пробовать боязно. Почему? Да потому всему тайному быть явным, и употребление алкоголя незамеченным не останется. — Если честно, давно не пила алкоголь, — признаётся Уостон. — Просто выпей его, малышка! — подбивает её женщина. — Космический, мастерски исполненный коктейль. Бьюсь об заклад, ты захочешь ещё. Коктейль действительно оказывается стоящим. Ледяного, кисло-цитрусового и дающего по мозгам мохито и впрямь оказывается мало, тогда Мэри Джейн просит ещё один. Но за интересным разговором улетает текила и чёрный ром (уже за счёт заведения). Становится легко и приятно. Напоминает вечеринки в старшей школе, где была непринуждённая болтовня с подругами, а в руках — пиво или что-то другое, добытое в баре у хозяина вечеринки. И будто нет никакого Хуоджина и рубцов на душе… — Ты когда-нибудь делала то, о чём крупно пожалела? — спрашивает компаньонша. Они успели немало перетереть и дошли до философии, надо же. — Миллион вещей, — быстро отвечает Мэри Джейн. — Грёбаный миллион. — Например? — Ну… Врала парню. Оскорбляла его. Обращалась с родителями и сестрой, как с дерьмом. Неслась на другой конец земли, считая это спасением. Думала, что каждый мне что-то должен. Связывалась с ублюдками… Ну и ещё в седьмом классе я вырвала клок волос девчонке, которая слишком много болтала. Об этом случае знает только Мэри Джейн и та девочка, и больше ни одна душа. Эдакий скелет в шкафу, где и так под завязку костей. — А я навредила друзьям человека, которого любила. Заигралась в Господа и в итоге проебала все полимеры. Ты думаешь, кто я? Успешная селф-мейд вумен? Нет. Я никто! И буду никем до самой могильной плиты. Я мою полы в офисах за копейки и прихожу сюда, чтобы забыться. Позволяю всем кому не лень пользоваться собой и просто жду, когда всё кончится. Никаких белых полос в моей жизни уже не будет, можно не сомневаться… И звучит это с такой болью в голосе, что Мэри Джейн будто сама получает часть этой боли. За себя же зверски стыдно, но стыд этот никому не упёрся. — Мне жаль, — тихо произносит она. — Правда жаль. — Каждый получает своё, вот что я думаю, — заключает знакомая, смотря куда-то позади Мэри Джейн. Скоропалительно выпивает последний бокал рома и спрашивает: — Я тебя покину, да? У меня вроде как только что наметилась важная встреча. В любом случае, было приятно познакомиться, безымянная незнакомка. Как тебя, кстати? — Мэри Джейн Уотсон! — гордо и громко представляется девушка. Когда-то её имя знала вся школа и даже парочка соседних. Когда-то Мэри Джейн хоть что-то из себя представляла и источала хоть какую-то суверенность. Теперь она побитая собачка на привязи. — Ванесса Карлайл, — в свою очередь называется женщина, устало улыбаясь. — Не забудь оставить своё имя на одной из этих стен. Говорят, что те, кто расписался в «Изобилии», непременно в него вернутся. Брехня или нет, проверишь сама. Счастливо! Ванесса уходит вглубь бара с каким-то крупным мужчиной, а Мэри Джейн, пребывая в какой-то дымке, просит у бармена маркер. Среди бесконечных, кажется, Хуанов, Рикардо, Хейли и Николасов она таки находит местечко для своего имени и красиво выводит его под неким Уэйдом У. Необычная изюминка заведения. Вряд ли она заглянет в «Изобилие» ещё раз, этот визит единственный в своём роде, считай, непозволительная роскошь. Но здорово, что она вообще была, эта роскошь… Когда подвыпившая Мэри Джейн возвращается в гостиничный номер, Хуоджин сначала осыпает её расспросами. Оставшись неудовлетворённым ответами, он берёт её за волосы и начинает бить головой о шкаф. Бьёт сильно, ругаясь на китайском. Мэри Джейн конкретно эти слова кажутся незнакомыми. Она теряет сознание после пятого удара. Очнувшись с тупой болью уже на кровати, она молит Бога о возвращении на родину. Когда-нибудь он обязательно ей поможет. Он должен.

__

После того, как Уилсон сбежал, Сона стала сама не своя. Старик Стэнли захирел, Сэм поумерил пыл, а Пьетро просто истосковался. Смотреть сквозь тюремные прутья куда-то вдаль для него стало рутиной. Скучать душными вечерами — рутина. Повторять неравнодушным членам (ну, сестре) семьи, что ещё немного, ещё чуть-чуть — тоже рутина… Он просто жрёт самого себя. Хочется уже дойти до сухожилий и костей, а потом до пустоты. Последние месяцы выдались отвратнее первых, когда приходилось нарабатывать репутацию рубахи-парня. Из нового только татуха на руке («Wanda») да сброшенные благодаря интервальному бегу три кэгэ. Уилсон (подлец, мудак, свинья, гений и чёртов счастливчик. Он всё это сразу) исчез и будто забрал с собой атмосферу, в которой можно было жить и терпеть, ждать и верить в конечность своего ёбаного срока. До жути любопытно, где лидер теперь и что из себя представляет. Бытуют разные версии, задаются вопросы, выплёскивается желчь и недоумение, а Уилсон как был, так и остаётся легендой. Тюрьма всё ещё его детище, и он — её, как бы странно ни звучало. Так-то все заключенные — дети Соны, вскормленные не молоком, а агрессией. Многие вовсю седеют, а другие убивают себя наркотой. Если к одному почти каждый день приходит родня, то другой уже не вернётся домой. Никогда. — Пойду помогу жрачку принять, — предупреждает товарищей Пьетро в один из рутинных дней. — Надеюсь, хоть в этот раз будет зелёный горошек, а то бобы достали! И прямиком через двор до ограды, где его встречают охранники. Не то чтобы систему охраны усилили, просто шмон стал явлением ещё более частым. И подозрительные взгляды. — Парни, да уберите волыны, — устало просит Пьетро, поднимая руки вверх. — Я один, бежать и нападать не собираюсь. Просто делаю то, что должен. Дело Пьетро — загрузить привезённые продукты в ветхую тележку и отвезти их в тюрьму (чаще всего выходит в два захода), черкануть роспись на бумагах грузчика и поблагодарить. Изредка он крадёт что-нибудь себе и своим дружбанам, успевая прятать еду по карманам до возвращения в Сону. Увы, такова жизнь. У офиса надзирателя припаркована знакомая машина. А вот доставку разгружает человек не знакомый совсем. — А сегодня разве не Хосе должен был пригнать? — вместо приветствия спрашивает Пьетро. — Я теперь вместо Хосе, — отвечает мужчина. И вправду незнакомец. — Ладненько, а чё такое? Случилось с ним чё? — Не имею малейшего понятия. — А зовут тебя?.. — Логан, — говорит мужчина, протягивая ладонь. — Пьетро, — отвечает на рукопожатие заключённый, присматриваясь к грузчику. — Ты на местного вообще не похож, Логан. В Панаме, конечно, кто только ни живёт, но в тебе как будто есть что-то северное. Ты не швед, случаем? — Мимо, — улыбается тот. — Ты сам на испанца не походишь. — Восточная Европа — моя матерь, по голосу не слышишь разве? Есть там одна замечательная страна, которая погрязла в политическом кризисе… Может, и к лучшему, что я последние годы тут куковал? Не знаю. — А за что сидишь, если не секрет? — спрашивает Логан, вынимая из машины ящик с бутылками воды. Пьетро про себя отмечает, что у нового грузчика нихеровые такие бицухи. — Долгая история. — Ну так и я пока не всё выгрузил. Дело твоё, парень. Можешь не рассказывать. Да нет, эта история шедевральна, и Пьетро обязан ей поделиться. — Только давай без всех этих осуждающих фраз, ладно? В нашей тюрьме ангелов нет. — Кто я, чтобы судить? Всего лишь грузчик. Прохожий. — Ладно, тогда слушай. Я немного не от мира сего… Всегда был. У меня увлечение знаешь, какое было? Воровство. Самое натуральное. С детства тырил всё, что хотел стырить, и редко попадался. Деньги из кошельков родителей, сестры, учителей, всякие херовины, да даже прохожим доставалось! Может, потому, что жили мы не очень? Хотя причины иногда капец как глубоко зарыты, сразу и не найдешь. Что-то в дом нёс, что-то продавал. Клептомания — это плохо, говорил я себе. Психологи мне то же самое говорили, а их у меня целых три было! Пришёл к выводу, короче, что невозможно изменить человека, пока… — Пока он сам не захочет измениться, — заканчивает фразу Логан. — Верно. И я именно не хотел. Вроде бы образование достойное стал получать, работать понемногу, но сука, во мне постоянно зудело желание что-нибудь украсть. Так и подворовывал до тех пор пока, пока моя сестра — близняшка, кстати, — не стала угорать по теме гипноза. Её вообще вся эта моя деятельность знатно утомляла. Она говорила, что ей стыдно и больно, и если я не прекращу, то нашему общению конец. И в один момент я призадумался и говорю ей такой: а давай попробуем, мол, гипноз этот твой? Может, он исправит меня, и мне не по кайфу будет играть в Билла Мейсона?* Пьетро делает паузу, дабы узнать, что сегодня всё-таки привезли: бобы или горошек. Выяснив, что ближайшее время тюрьме снова жрать чёртовы бобы, он ловит заинтересованный взгляд Логана. Ещё бы… — Я понимал все риски и уж тем более был готов к тому, что нихера у сестры не получится. Но она просто проделала какую-то магию вне Хогвартса! Я реально впал в этот, как его… А. Гипнотический транс. И всё! Абсолютная чистота помыслов. Отвечаю, желание воровать исчезло. — В самом деле? — изгибает бровь Логан. — Да, вот только сестра не рассказала, что время действия результата ограничено. Тут ведь как повезёт… Одни годами держатся, кто-то на следующий день грешит. Вторую часть истории хочешь? Я когда прилетел в Панаму с приятелями, мы решили заглянуть в магазин электроники. Не помню, кажется, кому-то из них приспичило приобрести очки виртуальной реальности. По классике жанра бабла жесть как не хватало, а очки братишка хотел, он прям весь изнылся. Во мне уже начались какие-то изменения, но внимания я на них не заострял. Тусим вовсю, значит, смотрим, как клёвые челы танцуют румбу, нежимся на солнышке… И в какой-то из дней проходим мимо того магазина. Братишка снова ноет об очках, и меня просто как током!.. Говорю им, мол, ни слова больше, сейчас будут вам очки, да ещё и бесплатно. Приятели удивляются, а потом на слабо берут, мол, вперёд, Максимофф! И тогда его чердак сорвало со всех, мать их, петель. Пьетро себя не помнил, когда задействовал «забытые» воровские уловки, и когда одних очков ему резко показалось мало, и он спрятал в довесок еще и пару телефонов… Всё происходило так быстро и импульсивно, что осуждающий голос Ванды в голове почти не слышался. Однако его пропалил охранник, до этого болтающий с кассирами, и Пьетро не осталось ничего, кроме как его ударить. По венам разливался азарт, казалось, что каждый священный атом накаченного тела жаждет пиздитьотниматьзабиратьграбить… Но счёт был 1:0 в пользу закона, а там и подоспела встреча с федеральной тюрягой. Четыре года в топку. — Очень необычно. Сейчас опять клептоманишь, выходит? — явно впечатлённый Логан прикуривает. — Нет, сэр! — улыбается Пьетро. — Сестра ввела меня в транс ещё во время судебного следствия и даже обучила паре техник. С тех пор я ни-ни, это да. Но пару раз пришлось достать значимым людям то, что они просят. У нас тут один такой сбежал, представляешь? То есть мы думаем, что сбежал. Тела ведь так и не нашли, да и кто бы рискнул его завалить… Сто процентов, сбежал. Мне лично обидно до сих пор. Это для него я спиздил у арийской банды «Desert Eagle»! У арийской! О тайном засосывании еды в карманы Пьетро тактично умалчивает. Во-первых, такова жизнь, а во-вторых, смотрите на «во-первых». — Неужели? Это я про беглеца. — Да. — А ты чего не сбегаешь? — Да мне месяц остался, легче дотерпеть, — фыркает Пьетро. — Хотя зная, с каким опозданием и похуизмом здесь ведётся работа, то ещё месяц отсижу вдобавок, если не три. Вот так у нас дела и решаются! — Я был в курсе, куда устраивался, но, судя по всему, Сона — та ещё невидаль. — Раньше здесь персонал мог нагнуть хотя бы, а сейчас… В последнюю пятилетку все оборзели с концами. Неженки тут не приживаются. Из плюсов только бомбические закаты и… Пожалуй, только закаты, да. Логан многозначительно смотрит на Пьетро, который в последний раз столь много говорил, наверное, только с Уилсоном. У нового грузчика передоз информацией. Привёз разгрузить товар, а получил небывалые откровения от говорливого мальчика. — А что же ты не применишь свои знания о гипнозе? — спрашивает Логан. На такой жаре он успел вспотеть. — Не подстроишь эту систему под себя? Подобрался к надзирателю, и дело с концом. Желанная воля. — Не знаю… Я даже об этом не думал особо, — честно говорит заключённый. — Не гуманно гипнозить без спроса, да и я не профи. Мотаю себе срок и мотаю, за преступление же. Но я всё давно осознал. Если этим словам когда-то поверила сама Ванда — значит, так оно и есть. До финальной черты всего-ничего, впереди новая жизнь без навязчивых маний. Как же он скучает по бабушкиной чесночной полёвке и родной земле, чёрт подери… Через минут пять Логан выгружает остатки и благодарит за разговор. Если честно, Хосе совсем не такой, ему обычно всё до фонаря. — Ещё свидимся, мужик. Нормально потрепались, а то я уже готов был на стенку лезть! — признаётся Максимофф. — Свидимся, конечно, — улыбается Логан, приподнимая кепку в знак прощания. — И не раз. После мужчины расходятся в разные стороны. Один садится за руль грузовика, а другой катит полную тележку в сторону колонии. Как же она заебала Пьетро, эта Сона…

__

Диоксинная пиздецома. Вот до чего докатился Джек Хаммер. Иммунитет, стоит сказать, у него изначально был херовый — тяжёлые простуды каждый месяц стали нормой уже к десяти годам. Таблетки, пшикалки, потное и вонючее тело, постельный режим, ночёвки в больницах и тамошние заботливые медсестрички… М-м-м. Климат Панамы более-менее стабилизировал состояние, и простуды стали появляться только после холодных ливней. Казалось, что жизнь (пусть и тюремная) прекрасна, радуйся и еби гусей. Но был преподнесён сюрпрайз в виде неведомой отравы и преподнесён ну вот совсем некстати. Джек перестал быть авторитетом и просто полностью исчез с глаз народа. По самооценке это ударило неслабо, лишило последних прелестей жизни. Ему, блять, отказывались возвращать гитару! Неизвестное количество дней в позе лёжа, положение скота, употребление в пищу объедков, издёвки и боль-боль-боль… И такие же полумёртвые Рамос, Хайме и Тэд под боком. Было ясно, что престол перешёл чудиле Фрэнсису, но никто из них не верил, что Уилсон не попытается вернуть отнятое. Уилсон, который мог одним взглядом заткнуть всех к ёбаной матери. Джек, бывало, отчаивался. Он просил Грегорио стереть себя в порошок, но получал лишь тупые ухмылки. «Вы — эксперимент Фрэнсиса», бурчали они, будучи экскрементами этого самого Лекса Лютора. В тюрьме творилось неведомое нечто до тех пор, пока в камеры пленного Джека и остальных не вторглись люди в чёрном и не загрузили их практически бездыханные тела на кушетки. Чух-чучух, и вместо полутьмы в глаза ударил белый свет… Махинации врачей и врачинь, капельницы, уколы — прямо как в детстве всё. — Я в раю? — спросил Джек у доктора, очнувшись после очередного долгого беспробудства. Тело было перегружено непонятными ощущениями, но боль как таковая отступила. — Вы находитесь в токсикологическом отделении медицинского центра Панама-сити. Сейчас Ваше состояние стабильно, — ответил тот. — Помните своё имя? — Джек Хаммер. Док, скажи, я буду жить? — Будете, мистер Хаммер. Но многое в этом вопросе напрямую зависит от дальнейшей терапии. Большинство необходимых лекарственных препаратов… С учётом Вашего положения, осуществление их доставки в федеральную тюрьму Сона на данном этапе кажется клинике проблематичным… Извините, но сейчас я должен провести катетеризацию. Упоминание тюрьмы шандарахнуло, как молния. Возвращаться в Сону, серьёзно? Нетушки, думал Джек, когда пил неизвестные пилюли и подвергался сеансам плазмофереза для ускорения выведения яда. Нетушки, говорил он той части себя, которая не знала, что делать в противном случае в чужой стране. Неееетуууушкииии! Хер вам, нелюди. Неизвестным спасителям он слал лучи добра, конечно, но не хотел считать своё пребывание на свободе временным. Его извлечение из тюрьмы было знаком. Нужно было только избежать камбэка в место, загрузившее в отсек памяти не только плохое, но и ништяковое. Пиздецки мучил вопросик насчёт Уилсона, его лютой судьбы. Не, в Уилсона Джек верил, верит и будет верить. Такой вот он человек: если игра перестаёт устраивать, Уилсон её переворачивает либо покидает вовсе. Где бы он ни был, что бы ни делал, пускай живёт на широкую ногу. А всё почему? Да потому что достоин. Он ведь в каком только дерьме ни плавал: и Сону перепрошивал, и отпор насильникам (фантастические твари) давал, и рожи бил, и святым духом питался, и разбирался с говнюками разных видов и подвидов… Счастьечько точно заслужил. И Питер Паркер, которого Джек до сих пор обожает, как младшего брательника, тоже пусть не хворает. Таки здорово, что Уилсон тогда решил вмешаться и вытащить пацана из блестящих лап трансов. Джек помнит инцидент так, будто он приключился вчера. Уилсон был вне себя от злости. Даже когда Тэд во время их посиделки урвал последний кусок пиццы (что невъебаться какое неуважение, где были манеры вообще?), лидер бомбил куда меньше. А потом, когда он заделал Питера своим доносчиком, так вообще беситься стал по минимуму — красота. А вот Джек, глядя в больничное зеркало, видит уродство. Он видит шершавую кожу порядком темнее изначального её оттенка. Видит усталые глаза с огромными мешками под ними, испорченные зубы и похудевшее тело. Страхоёбина-фрикуля, что тут сказать. Отец говорил Джеку, что он плохо кончит, но кто же знал, что именно так? Вечно на позитиве быть не получается, печаль-тоска берёт верх. Это ж выходит, что ни жены ему не видать, ни толковой профессии. Куда его такого возьмут? Даже об идее с автостопом можно забыть — водилы зассут, и понять их можно. Почему нельзя приклеить себе новое лицо? Ответь, боженька. Поясни, чем Джек Хаммер заслужил такой удар. Карма за статью, по которой он загремел?! В палаты к братанам отчего-то не пускают, по больничке шляться нежелательно, только кормят тут хорошо. Для чуваков, не понаслышке знакомых с Соной, любая еда вне её — шикарное яство. Загрузив топливо в виде сэндвича, салата и йогурта, Джек кладёт на предупреждения болт и отправляется гулять по медцентру. Внизу, в регистратуре, он натыкается на какого-то бешеного кадра и растерянного администратора с телефоном в руке. — Цапнул за пальцы и отскочил, дьявольское отродье! — кричит мужик, показывая одной рукой на пальцы другой. Те все в кровище. — Сделайте с этим что-нибудь, вашу мать! — Подождите немного, я пытаюсь узнать, на месте ли наш рабиолог… — Мне не нужен радиолог! Меня укусил енот! ААА! — Точно енот? — вклинивается Джек. — Или енотовидная собака? Как такое вообще случилось, бро? — Да поди их разбери! — орёт потерпевший. — Съездил в панамские джунгли, век не забуду! Погладил зверушку, называется! Немного фактов: Панама — заноза в заднице для тех, кто решил в неё заглянуть. Сайлент-Хилл и Готэм отдыхают, ёпт. То меховая срань кусает, то травят, то ещё что-то. Проклятая земля. — Не повезло тебе, мужик. Если бешеная была, то можешь прощаться с жизнью. Ох, мне так жаль. — Ты, прости, кто вообще? — вскипает мужик. — Напоминаешь чикулю из «Ходячих мертвецов», ну ту, которая в пилотном эпизоде на газончике валялась. Копия! — Я тот, кто противился самой смерти, — мрачно отвечает Джек. — Я тот, кто вырвался из её поганых лап. Минутой погодя незнакомца таки отправляют к нужному врачу, а Джека загоняют обратно в палату и там же сообщают, что через неделю, после завершения процедур первой необходимости, вопрос о его дальнейшей судьбе будет поставлен уже остро. Таинственный человек, благодаря которому отравленные заключенные получают лечение, не оплатил им пожизненное нахождение в больнице. — Типа с вещами и на выход, ясненько, — с обидой говорит Джек. — Периодически Вы будете приезжать сюда для наблюдений. Контролировать состояние после отравления синтетическим ядом крайне важно, в частности, важен контроль за эндокринной и репродуктивной системами организма… Щитовидка и пенис, земля вам пухом. — Но в тюрьме я сгину. — Значит, самое время озадачиться поиском адвоката, мистер Хаммер. Ага, а деньги у него типа водятся в нихуёвом размере, на всех адвокатов мира хватит! Короче, если бы Джеку дали задание обозначить себя жанром фильма, он бы назвался чёрноюморным триллером категории С с элементами фантастики и драмы (с 25 кадром и эротикой). Атакующие мысли по поводу собственного будущего не дают ему заснуть три ночи кряду, а идея авантюры зарождается тогда, когда он снова видит в медцентре чувака, укушенного енотом. — Помоги мне, Оби-Ван Кеноби. На тебя вся надежда, — вцепляется в него Джек, смотря прямо в глаза. — Чем именно тебе помочь, долбанутый? — пока ещё безымянная жертва енота пытается вырваться, но хватка Хаммера мертва. — У тебя тачка есть? — Допустим. — Отлично. Значит, на ней ты вывезешь меня нахуй отсюда. — Что?! Не буду я тебя никуда… …Короче говоря, так их тандем и зародился. Джек потерял стаю, но нашёл ещё одно своё ебанутое отражение. По сей день они с Квиллом без какой-либо цели едут вперёд и горланят Кендрика Ламара так, как ни одна его фанатка в VIP-зоне не рвёт глотку. В бардачке всегда есть пара нужных таблеток, а в башке гуляет полная безответственность (в планах, например, набить имя Уилсона на заднице, как было обещано в трудные времена). Однажды они нарвутся, но это будет уже совсем другая история.

__

Мало кто знает, что Мишель Джонс плакалась матери по поводу ситуации с тюрьмой и считала себя отчасти виноватой. Не стоило нажираться, как в последний раз в жизни, терять контроль и убегать не пойми куда. Если бы она следила за собой в ту дикую ночь, то они с Недом не потеряли бы Питера, и всё было бы нормально. Не было бы тех тюремных месяцев, которые отняли у её друга жизнь. Словами не передашь, как её штормило. Она съехала по учёбе, перестала уделять время хобби и огрызалась на всё живое. Одним из немногих, с кем поддерживалась постоянная связь, был подавленный Нед. Оба тогда поняли, что беззаботное детство кончилось, и что в жизни возможны вещи похуже плохих отметок. Питер звонил и обещал, что выдержит («куда я денусь?»), а друзья выбирали даты для повторного визита в чёртову Панаму. Со временем стало проще, да и лететь никуда не пришлось — Питера чудом перевели. Как выяснилось, не без помощи Озборнов, которых Мишель не жаловала. Зная Гарри лишь заочно, она позволяла себе его хуесосить. Он казался мужской версией Мэри Джейн: заносчивым, эгоистичным, падким на материальное и престиж. Мишель мучило абсолютное непонимание, как Паркер мог считать этого человека своим бфф. Типа… где она c Недом и где Озборн? Она и Озборн? В жизни возможны вещи похуже плохих отметок. Потому что в жизни случается страшная шутка — влюблённость, чтоб её. Случайное пересечение, второе-третье, и вот Джонс перестала себя узнавать. Её и без того нестабильный аппетит пропадал, настроение скакало, а сердце заходилось от сообщений Гарри. Который, в общем-то, оказался не таким уж и горделивым. И волновали его не только собственный имидж и приобретение последних новинок моды, а много чего ещё… Проблема состояла в его отношениях с папочкой, который терпеть не мог, когда его не слушались. Гарри был рождён, чтобы нарушать правила. И Мишель заметила это. — Мне куда интереснее слушать, как ты вляпался в дерьмо своей собаки или чуть не спалил кухню, когда попытался приготовить мне спагетти сам, без помощи домработницы, — говорит она после деловых (и до смерти скучных) речей своего парня. Сегодня они встречаются в поместье Озборнов. — Искренний Гарри — лучший Гарри, помнишь? Напоминать человеку о том, что он крут именно в своей неподдельности, и видеть его улыбку — потрясающе. Гарри ненавидит семейный бизнес и противится ему, часто игнорируя поручения Нормана, и в эти моменты бунтарства просыпается его истинная сущность. Именно её обожает Джонс. Так что да. У Мишель появился Гарри, у Неда — Бетти. Но и Питер в стороне не остался. Когда он собрал их всех и сказал, что «вроде как бисексуален» и что ему «нравится конкретный мужчина», нижняя челюсть Мишель опустилась так низко, как не опускалась никогда в жизни. Объявление словно зарядило под дых, но не вызвало негатива. Да и какой мог быть негатив? Ни Мишель, ни остальные гомофобами не были. Просто никто не думал, что Паркер вообще оправится после потери рыжей истерички и вступит в новые отношения — настолько та его цепляла. Но он, по всей видимости, смог открыться новому. И Мишель хочется верить, что этот выбор Питера оправданный и достойный. До жути интересно, что там за кандидатура (точнее, интересно взглянуть на мужской типаж, который пришёлся Паркеру по душе. Хоть бы не рыжий, господи). Никто не относится к Питеру плохо и не кидается подъёбами на тюремную тему. Жизнь продолжается: большая часть их компании учится, кто-то работает, а Питер вожделеет о наборе массы и прямо светится-светится. Если у него там не любовь, о которой в песнях поётся, то Мишель отказывается что-либо понимать. — Пит молодец, на самом деле, — говорит Гарри, когда речь заходит о друге. — Столько пережить и не сломаться. И то его признание… оно дорогого стоит. — Но мы охуели, — припоминает их реакцию Мишель. Впрочем, и Питти охуел, когда узнал о факте их встречаний. — По-другому и не скажешь, — хмыкает Гарри. — Я не замечал за ним ничего… такого. А ты? — И я нихера не замечала! Ни намёка. Он тащился сам знаешь от какой идиотки, а до неё ещё заглядывался на пару девчонок. Видимо, его нынешний объект симпатии — сверхисключение. Однажды Питер познакомит нас с ним, вот увидишь. Этот день войдёт в историю. — Кто бы там ни был, я уважаю выбор Питера. Хоть и сгораю от любопытства! — Всему своё время, милый. Ты же своему отцу тоже не сразу поведал о нас. Норман Озборн — испытание отдельное. Он её не жалует, так как полагает, что каждая первая девчуля в радиусе 10 миль хочет от их семейства только одного (прикоснуться к океану денег и всё такое). Но Мишель уверена, что эта личность ей по зубам. Имея перед глазами пример сильного Питера, она точно не сдастся.

__

— Когда я была в твоём возрасте, мне нравился мужчина по имени Бен. Бен был старше на целых двадцать три года и работал на Apple, и носил такие уродские галстуки… Подружки, которым было известно о наших отношениях, морщили нос. Говорили, что, когда разница больше пятнадцати лет, то номер будет дохлым. А мы взяли и стали парой. Расстались, правда, через пару лет, но то время было поистине волшебным. Бен пел мне песни Стинга и души во мне не чаял. Ни один из моих последующих ухажёров так больше не мог. Так что точно не мне что-то воспрещать тебе, Питер. Есть путь, который ты должен пройти независимо от мнения своей нерадивой тёти. Не пугайся моего страха, просто не бери в голову его, да! Со временем я стану той, кто примет всё. Договорились? Таковы были слова тёти Мэй, когда Питер нашёл в себе смелость выложить карты на стол. Без обнажения ненужных подробностей, но передав суть. По ощущениям будто ребёнка выносил и родил. Тройню. Без кесарева. Ожидал худшего, а получил весьма мудрое напутствие и… всё-таки между ними случилось эмоциональное отдаление. Вскоре после того разговора Питер съехал. Он исправно выполнял предписанные для условно-досрочного освобождения обязательства (иногда всё же задерживаясь у небезызвестного человека), ходил в любимый фитнес-зал и ебашил. Ещё он любил. Такого точно не было прежде. Опыт показал, что они не помещаются в ванной вдвоём (сколько романти́ков было похерено!), ненавидят, когда их перебивают, и вполне могут залипнуть на тупом ток-шоу. Их междусобойчики запоминались надолго. На десерт — абсолютно похожие взгляды на адюльтер и одинаковая любимая песня у Адель. Упоминание тюрем не триггерило, но имя любого из друзей оттуда могло накатить тоску. Они верили, что Стэнли продолжает говорить фирменное «Excelsior!» тем, кто упал духом. Что Джек и остальные члены стаи, включая Пьетро, живы и сравнительно здоровы. Что Квентин Бек обзаведётся семьёй… И просто желали всем этим плохим по меркам общества людям какого-никакого счастья. В их третью по счёту совместную осень Уэйд заявляет, что хочет в Канаду: «С тобой и только с тобой, детка!». Отказываться от путешествия детка не стала. Родина Уэйда его ошеломляет, хоть и ударяет по кошельку. До лазурного озеро Пейто (красивого, великолепного, восхитительного) они едут на арендованной тачке, делая множество остановок. Там случается наткнуться на пару косых взглядов и повздорить из-за ерунды, а после помириться на заднем сидении. И, конечно, поперхнуться, услышав предположение Уэйда о том, что иногда в съёмных автомобилях может вестись видеонаблюдение… Будучи в Ванкувере, который оказывается таким же разношёрстным, как Нью-Йорк, они сталкиваются в отполированной гостиной апартаментов. У Питера шок. — Стоп! Да как это так? — удивляется увиденному он. — Что? — не понимает Уэйд. — Мы оба сегодня в красном. Ты и я! Ни разу на тебе красные вещи не видел! — Как и я на тебе… Хм. Не люблю я повторюшек, Питти. — Хочешь сказать, что это повторение? Это мой любимый бренд! — Ладно, я поверю. Будем теперь зваться Team Red, как тебе мысля? Питер кривит лицо. Оказавшись в машине, он задаёт закономерный вопрос: — Куда едем сегодня, мистер Уилсон? Уэйд по-доброму фейспалмит, мол, «шутейку я оценил». Чего только не было, это да. Чего только не было… — Как насчёт висячего моста Капилано? — предлагает Уэйд. — Там зрелищно. Пофоткаю тебя для Инстаграма. — Хорошо, вперёд! Питеру даже не нужно уточнять, насколько это далеко и безопасно. Уэйду он доверяет на все сто и не сомневается, что ещё одна посещённая локация найдёт отклик внутри. Их сегодняшний день — это «Run to You» Брайана Адамса, играющая в салоне, красные шмотки, единомыслие и переплетённые руки. И хер бы с ним, со всем остальным. На висячем мосту, который, если верить Википедии, способен выдержать сотню слонов, Уэйд ловит Питера за руки: — Я люблю тебя. И знаешь, как сильно? — Давай, удиви, — улыбается Питер. Он где-то вне собственного тела. — Я люблю тебя до Соны и обратно. С твоего первого появления на её пороге и безостановочно. Раньше я думал, что лучшее, что со мной случалось — это тот заебатый фуршет на свадьбе моего препода по йоге, но нет. Совсем не он. Это ты. И между перечислением вкуснейших растительных блюд, которые Уэйду удалось тогда отхватить, Питер успевает шепнуть ему своё признание. Оно даётся легко и свободно, без канонического заикания и дрожащего голоса: — Я тоже люблю тебя, Уэйд.

Безостановочно. Безоговорочно.