Счастливые люди не плачут

найтивыход — выдыхай. У Вани к Богу три вопроса. Вернее, один. Какого хуя, господи? Господь не слышит — это факт. Господь не хочет слушать — это аксиома. А Ваня... Ваня просто заебался. Ванечка — ласково-нежное, по-весеннему материнское — это сгусток боли, антидепрессантов и реакции окисления. Собственной души, конечно. Это даже не больно, конечно. Ванечка — по паспорту месяц уже как Иван Ива́нов — это такой неудачный эксперимент Бога. Что будет, если смешать натрий в чистом виде и кислоту? Что будет, если сотворить — точно из глины и по собственному подобию — Ванечку? Подобие получилось жалким, кстати. Не то, чтобы социальное дно, но, в принципе, не во многом отличие. Ванечке шестнадцать годков. У Ванечки рак третьей — пока ещё, естественно — стадии и парочка метастазов, чтобы лучше жилось. Синие нарциссы чуть выше лопаток давно опали, перегнили за зиму и — интересно, почему? — не расцвели к весне. К осени точно не расцветут. Ваня глотает огромными горстями таблетки, исправно не пьёт и даже не курит, только вот знает, что это — фарс. Врачи не верят в выздоровление. Собственный отец давно отчаялся и не приходит чаще, чем раз в неделю (чтобы не было так больно — думается Ване). И он, в принципе, прав.

***

«Привет, сынок, знаешь, а ты нам не сын, и шестнадцать лет мы растили другого человека». Привет, судьба, знаешь, ты заебала. Это смешно. Нет, не так. Это очень смешно. Эдакая трагикомедия с Ванечкой в главной роли. Все ведь знают, что в конце любой трагикомедии? Потому что Ваня знает. Операция назначена на середину октября. Осталось всего лишь две недели, потом фальшивые фразы от врачей, наполненные слезливым равнодушием, а после месяца два, если не повезёт. Если повезёт — и того меньше. Можно выпилиться на следующий день, в принципе. Ваня знает, что обречён. Ваня спит пару часов в сутки, смотрит мелодрамы и иногда — очень-очень редко — лежит часами, глядя в потолок (там каждая-каждая трещинка выучена давно), а глаза щиплет, и они слезятся сами по себе. Просто очень хочется выйти на улицу, поднять глаза к октябрьскому серому небу, укрытому облаками, и спросить: «ты серьёзно, Господь?»; Господь вполне серьёзен, Ванечка, прими это за аксиому, не требующую доказательств. Аксиома — к нему никто не придет. Аксиома — ему осталось не так уж и много. Аксиома — жизнь — если жалкие шестнадцать лет можно ею назвать — прожита впустую и зря. Ваня бы многое сейчас изменил. Ваня попробовал бы стать другим, лучше учиться и слушать родителей, просто чтобы они помнили о нём лишь хорошее, а не всё то дерьмо, которое было. Думать о том, что никогда уже не случится, как любимое занятие. Над головой — серое небо. И этот жалкий остаток в два с половиной такой же серый.

***

Ваня смотрит на Даню. В упор. Глаза в глаза. Иванов ёрзает на стуле, сжимая в руках целофановый пакет с мандаринами, отчаянно пытаясь сказать всё правильно. На Ване черная толстовка, под рукавами которой кроются страшные шрамы, бледными полосками напоминающие о собственной боли. У Вани взгляд жалкий, и сам он жалкий, сжавшийся, опустевший, выгоревший под ярким июльским солнцем и пролежавший до октября. Дожди заливают асфальтную дорогу к элитной и частной поликлинике. Дожди заливают тот ошметок души, оставшийся после химиотерапии. Ваня не смотрит в зеркало. Он знает, что там увидит. Похудевшее тело и осунувшееся лицо с синяками под глазами — жалкое подобие себя прежнего. Жалкое божье подобие. Как же смешно. Но Даня приходит. Даня, чёрт возьми, реально приходит к нему с чёртовым целофановым пакетом, в котором лежит с десяток мандаринов, когда-то горячо любимых. Сейчас же чувств не осталось. После химиотерапии вообще мало что остаётся. И как только волосы не выпали все. — В общем, я знаю, что у тебя сейчас затяжная депрессия, но я очень хочу, чтобы тебе стало хоть чуточку легче. Ваня фыркает, но молчит, давая Дане договорить. Даня рыжий, и волосы его напоминают лето, напоминают солнце и запах травы, напоминают прохладный ночной ветер и улыбки тех, кто звался друзьями раньше. Раньше. Какое крутое слово, да, Ванечка? — Когда мне плохо, я читаю эту книгу. И, может быть, она тебе понравится, Вань. Ваня книги не особо читает, но эту принимает, говоря сухое «спасибо». «Властелин колец» — витиеватое золотистое название чуть поблёскивает в свете маленькой лампы, стоящей на прикроватной тумбочке. Ваня приподнимает бровь, мол, чувак, правда, но почему-то улыбается. Ему просто хочется улыбнуться. Даня приходит через два дня, и Ваня просит принести вторую часть.

***

Он занудный ботаник, каких ещё нужно поискать. Он занудный ботаник, и Ваня честно признаётся себе, что он ему нравится. Даня интересный. С ним можно нормально поговорить, он забавно упирается руками в бока, когда размышляет, активно жестикулирует, когда говорит о том, что ему нравится, а Ваня часто не слушает, просто наблюдая за парнем. Тот, конечно, замечает, сильно и по-девичьи мило краснеет, но не отворачивается, лишь улыбается. А улыбка — просто посмотрите на эту улыбку — освещает жизнь Вани лучше, чем настольная лампа. Проблема лишь в том, что скоро нечего будет освещать. Но они стараются об этом не думать. В конце-то концов всё когда-нибудь заканчивается.

***

У него завтра утром операция, но это не важно. Важно то, что тёплый и расслабленный Даня прижимается своим бедром к его, сильнее укрывается в одеяло, чтобы было теплее, и хмурится, смотря фильм. «Kill your Darlings» — грустная история о двух парнях, которым не повезло. И это как бы намёк, который Ваня делает вид, что не понимает. Но он всё, конечно, понимает. У него завтра операция, и если это последний день, который Ваня живёт какой-никакой, но полноценной жизнью, он хочет провести этот день так, как будто он последний. /почему как будто?/ Ваня придвигается чуть ближе, а после, без лишних раздумий и сожаления, касается своими губами чужих, ловя удивленный выдох и ответное, совсем неумелое и лёгкое касание. Иванов кладёт руки на скулы парня, а тот в ответ обнимает за плечи, и Ваня правда теряется. Углубляет поцелуй, вкладывая всю обречённость и желание, боясь сделать что-то не так. Боясь навредить. Боясь очень много чего ещё. Он ему понравился ещё с первого взгляда, когда переступал порог элитной палаты Вани, сжимая сладкие мандарины. Когда смотрел не с жалостью, а интересом. Когда разговаривал, ни разу не упоминая Ванину болезнь. Он просто был рядом. А Ваня просто влюбился в него. И плевать, что завтра ему скажут «вы скоро умрёте». — Вань, ты... — он выдыхает, чувствуя горячие губы на собственной шее, ощущая влажный язык и зубы, запрокидывает назад голову; кадык непроизвольно дёргается, и Ваня целует его, улыбаясь. — Не останавливайся, боже. Ты мне так нравишься, с самого начала и... — Молчи. Молчи и наслаждайся. Они оба знают, что это — конец. Кожа у Дани гладкая и нежная, её приятно целовать, к ней хочется прикасаться. Даня отзывчивый, тихий и покорный. Даня — это чёртова идеальность в коричневом свитере и белой футболке, которые так сильно мешают. Тонкие ключицы и грудь с тёмными сосками покрываются росписью ало-фиолетовых отметин; Даня стонет в голос, жмётся ближе, дрожит, когда Ваня неспешно снимает джинсы, сминает ягодицы и целует тазовые косточки. Даня худой, низкий, тонкокостный, с рыжими-рыжими, яркими волосами и чёртовыми мягкими губами, которых хочется касаться. Даня расслабляется невероятно быстро, сам насаживается на пальцы, шепча что-то непонятное, но Иванов его не слушает, потому что примерно знает, что он говорит. Дане немного больно, когда Ваня входит в него, но парень аккуратен и ласков, так что очень скоро боль забывается. Только оба знают, что завтра днём будет ещё больнее. Обречённые. Целующиеся с любовью, медленно сгорающие друг в друге, в этой любви, в безнадёжности. Даня пахнет кофе, потом и чем-то цитрусовым. Даня отдаётся самозабвенно, Даня любит до белых пятен перед глазами. Ваня входит размашисто, аритмично и глубоко, бьёт по простате, вызывая этим тысячи мурашек по коже. Ваня пахнет больницей, антидепрессантами и такой желаемой любовью. И, лёжа вдвоём под одним одеялом, Ваня прижимается грудью к чужой спине, роняя горячие, обжигающие всё нутро слёзы на рыжие волосы, которые так напоминали лето и солнце. Напоминали о прежней счастливой жизни. Счастливые люди не плачут, конечно. Ваня несчастен давно. И утром, снимая перед операцией футболку, он слышит: — Парень, у тебя синие нарциссы расцвели. И думает, что это пиздец.