ситуация критическая

На третьи сутки совесть начинает грызть Юнги. Маленький червяк внутри ползает и сжирает все, что попадается на его пути. Мину не стыдно, ему страшно, что все вскроется, но и смотреть на Хосока, который смотрит на него все с тем же доверием, только теперь и с толикой беспокойства, становится невозможно. Он думает, что если просто скажет это, то все рухнет, как карточный домик. Доверие Хосока подорвется, на сердце появится трещина и ее будет сложно залатать даже спустя месяц самого нежного к Чону отношения. Но, и, все-таки, он думает, что не случится ровным счетом ничего. Может, Хосоку и не будет больно, он ведь знает натуру Юнги. Они познакомились в баре, когда Юнги почти закадрил какого-то парнишку лет двадцати. Тот был почти готов уйти с Мином куда угодно и насколько угодно, и брюнет честно признался Хосоку, что это что-то вроде его хобби — наблюдать, как люди сходят с ума и неистово его хотят. Хосок тоже хотел, но не так, как все те партнеры Мина, поэтому и секс у них случился только после пятой встречи («свидания», — всегда исправляет рыжий), и Юнги пропал в Хосоке полностью. И сейчас… Юнги не знает. Ему хочется признаться, разобраться в этом всем, ведь терять лучшего друга тоже (совсем) не хочется. Что Чимин чувствует сейчас? Чувствует ли вообще что-то? Или он просто так сейчас скрывается у Намджуна, просто потому, что ему, возможно, стыдно перед Юнги? Черт, а удастся ли Мину восстановить с Чимином отношения? Сможет ли он, как раньше, смотреть в его глаза, когда в голове как будто высечен кончающий Пак Чимин, и звуки его стонов, такие реальные, будоражат, черт бы его побрал. Юнги даже голос его боится услышать, ведь перед глазами Чимин, который говорит, что он хочет Юнги. Мать вашу, его натуральный до мозга костей друг говорит Мин Юнги, что хочет его. А как Юнги его хочет… хотел. «Ты еще вернешься, или я могу собирать твои вещи?» «Вернусь.» И это, какого-то черта, рождает в сердце трепет и надежду на лучшее. *** Еще два дня без Чимина. Я изменил тебе. Юнги крутит это в голове за завтраком. За совместным просмотром фильма. За вечерними прелюдиями. Мать твою, постоянно. Когда Хосок отзывается слабыми стонами на его прикосновения; когда Хосок отвечает на поцелуи со всей своей любовью и страстью, на которую способен, ведь надеется, надеется, что все, как раньше становится; когда Хосок, блять, кончает под ним. Это в голове Юнги постоянно и ему нужна исповедь, наверное, потому что это все грызет, эмоций на лице минимум, в душе хаос, а рассказать, даже, некому. — Я изменил тебе. Юнги видит, как в глазах Хосока крошится что-то важное и на глазах у него самого выступают слезы. Отчаянье захлестывает, но где-то внутри себя он признает, насколько же он классный актер, ведь… ведь не стыдно. Совсем не стыдно, но так больно признаться. Наверное, я чертов эгоист. — Ты… ты… что? Юнги зарывается пальцами в волосы, и издает стон, полный отчаянья. Где-то внутри него рушатся карточные домики из доверия, которые он построил сам в их отношениях, где-то внутри он ехидничает и смеется сам над собой, над этим всем драматизмом, но это другой Юнги, Юнги, что заперт внутри него. Юнги-животное, которое жаждет удовлетворения, да и только. — Я тебе изменил. Блять, Хосок-а, это было так спонтанно, он просто… это такая ревность, я увидел, и… ярость во мне… я… — Молчи, — одно слово заставляет Мина заткнуться. Он смотрит на свое рыжее солнце и видит только маску. Маску сильного человека, который старается разобраться в ситуации, а не рубить все на корню. Юнги им, правда, очень дорожит и очень ценит сейчас за это. Не хочет терять, не хочет, чтобы все закончилось так быстро, ведь это только его ошибка, и ничья больше. Только он виноват в этом дерьме, ему и разбираться. Юнги понимает, что если сейчас потеряет его, то потеряет последнюю опору, в своей жизни. Последний луч света, последнюю соломинку, что удержит его в ураган несущихся куда-то далеко и несокрушимо мыслей. — Ты хотел этого? — Да, — Юнги молчит долго и выдыхает хрипло. — Хорошо, — он не видит, как в Хосоке ломается еще что-то, и как тот поджимает губы. — Сок, я, правда, серьезно, ты не… ты нужен мне, очень, я люблю тебя, я обещаю, что это… это не повторится, никогда, правда, мне так… — Молчи сейчас, пожалуйста. В Хосоке столько на грани и невысказанного, что Юнги становится больнее вдвойне, втройне, в тысячи раз больнее, черт возьми. Потому что… ну, чем он заслужил-то? — Это ведь тот вечер в баре? Юнги просто кивает. — Это Чимин? — шепот надрывный, с надеждой, что тебя услышат и не услышат одновременно. Юнги каменеет и ничего ответить не может. Просто мертвый взгляд в пол и слезы в глазах все еще есть. Так странно. Слышать это от него. Я изменил тебе с Чимином. Да, черт возьми, я трахал своего друга, пока говорил с тобой по телефону, да, твою мать, я сделал это, сука, понимаешь? Но все, что он делает, это хрипло выдыхает: — Да. Рыжий встает с дивана в тот же момент, когда слышит этот шепот, а Юнги подрывается следом, сразу же падая на колени и, как пес, хватаясь за его джинсы. — Хосок, правда, я больше никогда, пойми, я… — Что ты хочешь мне сейчас сказать? Что не хотел? Что это было ошибкой? Что тебе неприятно от одной только мысли об этом? Не неси чуши, — Чон плюется ядом и совсем не смотрит на жалкого Юнги, что волочится где-то в его ногах. — Ты хотел, и еще как. Если бы не хотел, не переспал бы со своим… другом не пойми где и не пойми как. Это не было ошибкой, иначе ты бы ее не совершал. И тебе приятно об этом вспоминать, потому что… тебе просто жалко меня, Юнги. — Брюнет никогда такого холодного тона в свой адрес не слышал, и от этого слезы пускают дорожки по щекам. — Но не надо меня жалеть, понимаешь? Пожалей Чимина, что уже который день дома не живет, пожалей себя, что совершил такую глупость, пожалей вашу многолетнюю дружбу, что ты так нелепо похерил, и, главное, пожалей свою псевдо-влюбленность, что так отчаянно хотела стать настоящей со мной, но, видимо, не вышло. Хосок хочет уйти, но Юнги крепко обнимает его ноги. — Прости меня, прости меня, прости меня, прости ме… — тараторит он — Молчи. — Я люблю тебя, не говори глупостей! — Молчи, пожалуйста. — Да пойми ты! — Юнги подрывается на ноги, хватает Чона за плечи и зареванными глазами смотрит прямо в его, что холодны, но за коркой льда скрываются настоящие эмоции, которым парень не дает выхода, а зря. Заплачь, накричи, ударь, сделай что-нибудь, только не молчи. — Я тебя люблю, а не его! Мне ты сейчас нужен, а не он! Да, я был влюблен в Чимина, но это было давно, блять! — Мин трясет его за плечи и видит, как ледяная корка трескается. — Это было самой глупой ошибкой с моей стороны, понимаешь, и я признаю ее, я каюсь, блять, и на коленях прошу у тебя прощения, слышишь? Прости меня, Сок-а! Все это такая фальшь. Мин чувствует это где-то там, глубоко, и даже понимает, что всем этим пытается оправдать себя, а не отношения сохранить. Хосок ему дорог, да, безусловно, он прекрасный человек, но таким прекрасным и солнечным людям не место рядом с темным и жалким Мин Юнги, что просто старается быть тем, кто он есть. А Хосок меняет его. Юнги снова падает на колени и его трясет то ли от слез, то ли от слов невысказанных, он не понимает, но чувствует дорогие сердцу пальцы в своих волосах и чувствует, что еще не все потеряно, просто нужно время. — Я просто соберу свои вещи и уйду, хорошо? У Юнги сердце в груди каменеет и он зарывается Хосоку куда-то в бедро, оплетая его руками, когда слышит этот голос. Боится поднять взгляд, да и Хосок тоже стоит, не шевелясь, так и вплетая пальцы в миновские волосы. У Чимина душа только что раскрошилась, и этими осколками даже сделку с дьяволом не заключишь за счастливое будущее. Он застывает в проходе в гостиную и просто смотрит на эту жалкую картину, пытается переварить все слова, что он только что услышал, но не получается. Так… больно внутри. Юнги не любит его. Их первый раз — это ошибка. Юнги любит Хосока, и это он виноват в том, что у Чона сейчас слезы в глазах, а ведь он, и вправду, хороший человек. Он хотел прийти домой и расставить все точки над и. Намджун хорошо ему промыл мозг за все эти дни, и, кажется, Джун единственный, кого можно слушать и кому можно довериться в такой ситуации. Чимин хотел просто поговорить. Понять, что нужно Юнги, что нужно ему — он давно понял, еще после первого поцелуя. Их связывает такая давняя дружба, столько всего пройденного, и, если бы Юнги не хотел его слушать, воспринимал бы его слова в штыки — Чимин бы просто ушел. А тут… даже и разговаривать не нужно. Чимин ловит себя на том, что смотрит в глаза Хосока, и довольно давно. Ловит себя на том, что стирает мокрые дорожки по щекам, потому что… больно. Хосок смотрит пристально, будто рыщет в самом Чимине, копается в его демонах, вытаскивает все-все наружу, и Чимин чувствует себя таким обнаженным перед ним, особенно когда слышит тихое и осторожное: — Давно? И, кажется, понимает, о чем именно Чон говорит. И Чимину как по голове бъет, что: — Кажется, да. Ведь Чимину можно кого-то водить домой, но это все не то, а Юнги куда-то уходить — «куда идешь?», «с кем?», «могу я пойти с тобой?», — а потом еще и обижаться на него подолгу, когда не отвечает на сообщения и возвращается домой счастливый. Ненавидеть его засосы на видных местах, маскируя ярость, поднимающуюся в груди, простым: «фу, прикрой, некрасиво.» Хосок ухмыляется и в последний раз гладит Мина по голове, выпутывая свою ладонь из его волос. — Вам нужно поговорить, — Юнги поднимает на Хосока шокированный взгляд и… Черт, ты меня на верную смерть отправляешь. Юнги смотрит на своего палача затравленно, потому что… не уверен. В себе не уверен сейчас. На Чимина смотреть страшно до сих пор, а от его голоса мурашки бегут по коже, от каждого звука его прекрасного голоса. — Я не хочу, чтобы у вас все закончилось вот так, и… вы можете поговорить. Разрешить все сейчас. Юнги, — Хосок проводит ладонью по его щеке, обращая его взгляд от стены, рядом с Чимином, прямо на себя. — Я люблю тебя. И желаю тебе только хорошего, и не хочу, чтобы ты страдал. Поговори с ним. Я верю, вы можете прийти к нужному решению, я… — рыжий на секунду задумывается, решая, верное ли это решение, а потом кивает сам себе, — оставлю вас, схожу пока в магазин. Хосок улыбается, сквозь все напряжение, что в нем сейчас есть и, до сих пор не уверенный в своем решении, наклоняется к Юнги низко и целует его в губы легко. Через минуту Юнги все еще на коленях посреди гостиной один, а Чимин до сих пор в проходе, смотрит на сгорбленную фигуру и совершенно не знает, как начать этот тяжелый разговор.