(Never) meet you again.

Активация Порчи похожа на маленькую смерть. Её использование напоминает какую-то страшную стихию. А её последствия — это сплошной кошмарный сон. Чуя Накахара никогда и никому не говорит об этом, но его пробирает дрожь, когда согласно плану Дадзая необходимо идти на крайние меры. Медленно стягивая перчатки, он шепчет вместе со словами заклятия слова покаяния и слова прощания.  — О, дарители тёмной немилости… (Я ни во что уже не верю, но прошу вас, Святые: примите душу вашего грешного раба.)  — Прошу вас… (Прошу вас, защитите сестрицу Коё, господина Мори и этого бестолкового ублюдка. И всех, кого я когда-то знал.)  — Не тревожьте меня вновь. (Прощайте.) Он очень боится смерти, хотя сам не единожды приносил её другим, не единожды спасал от неё и в принципе знаком с ней с самого детства. Это где-то на уровне потаённых человеческих инстинктов от которых не убежишь. И всё же, Чуя Накахара безоговорочно верит, что его успеют спасти из этой беспросветной мглы, что, казалось, заполняла всё тело, разрывала лёгкие и вырывалась безумным смехом. В такие моменты смывалась чёткая грань между тем, настоящим Чуей и разрушающим, неконтролируемым демоном. И Дадзай успевал. Всегда успевал до того момента, как этот демон уничтожит и своего носителя. Обнимал за плечи, тихо шепча на ухо что-то вроде «Отдохни немного», возвращал в реальность и закрывал ладонью чужие глаза. Опускался вместе с ним на прямо на выжженную землю посреди поля боя и давал отмашку обеспокоенному отряду. Доставлял в сохранности (но не целости) прямо до базы. А однажды — будто бы по вселенскому закону подлости — что-то пошло не так. Что-то пошло не так, когда вместо взрывов и пулемётных очередей в воздухе повисла звенящая тишина — словно натянутая струна лопнула. Вместо неестественного смеха вдруг раздался отчаянный крик слишком впечатлительной подчиненной из их отряда. Что-то пошло не так, когда Дадзай своими глазами увидел тело, неестественно согнувшееся под обломками разрушенной стены. Сломанный сосуд, ресурсы которого окончательно исчерпала Порча…  — Ну ты и слабак, Чуя. Неужели не мог продержаться на минуту дольше?.. — слабо усмехнулся Осаму, позволяя и себе отключиться от полученных ранений и обессиленно свалиться рядом. *** Ценой опоздания стали множественные переломы, внутренние кровоизлияния и глубокая кома. Впервые Чуя Накахара не чувствовал ни адской головной боли, ни ломоты в мышцах, ни металлического привкуса во рту. Впервые он не проснулся спустя восемь часов в холодном поту и впервые не послал к чёрту напарника, приторным голосом интересующимся о его самочувствии. Впервые Мори был так мрачен, выходя из реанимационного отделения и впервые за долгие годы дала слабину Коё. И впервые Дадзай, наплевав на запреты медицинского персонала, на пятый день пробрался в палату, присел рядом и под раздражающий аккомпанемент пищащих приборов, поддерживающих еле горящую жизнь, негромко заговорил:  — А хочешь, я расскажу тебе сказку? Легенду о том, откуда берутся эсперы? Возможно, ты слышал когда-нибудь о созвездии Гончих Псов. Возможно, слышал и почему именно так это созвездие назвали. Но сейчас не об этом, малыш Чуя… Именно этим созвездием так или иначе отмечены все те люди, которые являются хозяевами невероятной силы. Все называют нас Бродячими Псами, но это не совсем так. Забавно, верно? Татуировки созвездия и слов, что являются потайным ключом способности, появлялись на телах людей совершенно разных возрастов, от мала до велика. А первыми были двое простых приютских мальчишек… Сиротская жизнь никогда не отличалась особым разнообразием и не была богата на те маленькие и простые радости, каких было в избытке у счастливых детей из благополучных семей. Она каждого учила изворотливости, хитрости и чёрствости, чтобы хоть как-то справиться с навалившимся на маленькие детские плечи грузом проблем. Это было своего рода защитной реакцией, хитиновым покровом — больше не на кого положиться, кроме себя самого. Но была у тех двух мальчишек одна отдушина, что нашли они друг в друге: непремиримое соперничество. Это всегда начиналось примерно одинаково. За обедом ли, уборкой территории, во время ли тихого часа или вовсе отбоя, Осаму в голову приходила абсолютно «гениальная» шутка, которую он непременно желал высказать Накахаре. Делал он это с неимоверно гаденькой ухмылкой, как бы случайно напевая что-то вроде:  — Рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой… Наученный горьким опытом как моральных, так и физических взбучек от директора приюта, Чуя молчал. Чуя пытался молчать, до скрежета сжимая челюсти, хрустя костяшками пальцев и тихонько рыча от негодования. Дадзай же упорно игнорировал все те уроки, которые ему посылала судьба. Юный мазохист всё время отчаянно искал приключения на голову и безусловно знал, что последует за его дурацкими шутками. Знал — и тем не менее продолжал.  — Слушай, а мне вот интересно. Ты такой рыжий потому, что морквы переел? Или долго мылся в ржавой воде? Их товарищи уже начинали тихонько хихикать и подначивать то одного, то другого к более решительным действиям. Тем не менее, Накахара всё ещё сдерживался. Делал глубокий вдох и угрожающе тихо произносил:  — Лучше бы тебе захлопнуться. Естественно, Осаму никакого желания замолчать не испытывал, потому как испытывать и без того хрупкое терпение напарника было в разы интереснее.  — Да нет, тогда бы ты весь оранжевый был… Или…  — Я сейчас твою голову помою в унитазе.  — О, я знаю! Ты просто украл хну у нашей поварихи и решил покраситься, прям как те девицы из богатых семей… Не-е-ет, точно! Твоя матушка просто-напросто нагрешила с ирландцем! Я всё понял! Три… два…  — Дазай, не хочешь ли ты поболтаться на ветке во-о-он того дуба, подвешенный на своём же длинном языке?..  — Язык-то у меня длинный, а ноги у тебя короткие. Попробуй догнать сначала, ирландский ты выродок! Один. Как по команде, они оба срывались с места — и тут представление начиналось. Сражались мальчишки молча, красиво, с феерическим размахом и присущей едва ли не всем сиротам ожесточённостью. В ход шли собственные кулаки, зубы, краденные ножи и вилки, тяжёлые стулья и сорванные с гвоздей дорогие репродукции полотен именитых художников эпохи Возрождения. Вокруг собиралась радостно верещащая толпа из других ребят, наперебой делающих ставки попеременно то на победу Чуи, то на победу Дадзая. К сожалению, — а может, к счастью — обычно не побеждал никто: всё заканчивалось отборным матом воспитателей и смачными оплеухами каждой из враждующих сторон. Разбитые носы, выдранные клочья волос и смачные фингалы под глазами были меньшим из зол. Один раз отпетые соперники из-за одной лишь невинной шутки умудрились после своей стычки на месяц попасть в изолятор со множественными переломами и серьёзными ушибами. Только этот случай помог немного поумерить их пыл. Дальше — больше. Время шло, соперники росли и умнели, и потому вскоре признали: кроме друг друга равных среди сверстников им нет. Как это часто бывает у мальчишек их возраста, разрушительное соперничество обернулось не менее разрушительным союзом. Сложно было назвать это дружбой в привычном её понимании. Скорее, самое полноправное партнёрство. Схема была стара, как мир, и тем не менее идеальна и отработана: один вырабатывает стратегии и прикрывает, другой действует. Измазать спящим товарищам лица пастой? Без проблем. Пробраться в девчачью комнату и подложить в тумбочку самой главной воображале червей и тараканов? Да не вопрос! Подменить шампунь новенькой молоденькой наставницы с шикарными длинными волосами моментально действующим клеем, высыпать в кастрюлю супа на кухне две пачки соли, взломать сейф в кабинете директора — всё это делалось быстро и донельзя профессионально. Никто так и не смог догадаться, что подобную чертовщину творили именно Осаму-кун и Чуя-кун. Они же ведь и з м е н и л и с ь, в конце-то концов. Образцовые мальчики, просто натуральный пример для подражания. А пришло всё однажды к тому, что образцовые мальчики додумались до настоящего апофеоза своих чудачеств. Вернее, додумался Дазай, как обычно взяв Накахару на слабо.  — Ты хоть понимаешь, насколько это глупо: бежать отсюда, когда у нас толком ни вещей, ни денег?  — Своруем!  — А жить мы где будем?  — Мало ли жалостливых стариков и старушек, готовых впустить переночевать бедных и несчастных сироток?  — Тц… продуманный ты хитрован.  — Точно. Так ты со мной или в штаны наложил? Коленочки-то трясутся?  — Мозг у тебя сейчас сотрясётся, получишь ты мне. Когда весь приют уснул, они на цыпочках проскользнули по тёмному коридору на кухню, где после ужина осталась ещё пара подносов: один — с чёрствыми булками, а другой — с молоком в маленьких картонных коробках. Скудной этой провизии должно было хватить на первое время. Дальше надо было как-то решить проблему с деньгами — опять же, чтобы хоть сколько-то перебиться. Двум беглецам улыбнулась удача: из кармана мирно храпящего на посту охранника выпал кошелёк, в котором была горстка монет и пара-тройка неаккуратно сложенных купюр. Фотографии двух упитанных младенцев и краснощёкой, но очень миловидной женщины они заботливо и незаметно впихнули обратно в карман. В старых рюкзаках также лежали тёплые вещи и запасные ботинки. Ну и по проеденному молью шерстяному одеялу. Ночь тогда стояла глухая и звёздная. Огромная луна над верхушками едва шелестящих деревьев освещала всё вокруг, будто прожектор. Приходилось даже за пределами приюта идти с максимальной осторожностью, молча, окольными тропинками, чтобы не быть замеченными сразу же и не оказаться пойманными с поличным. Бог знает, как бы им за такую-то вольность влетело… На жизнь каких-то там сорванцов абсолютно плевать что директору, что его бесчисленным замам, что наставникам. Главной всегда была только репутация приюта, которую так бессовестно они поставили в тот момент под угрозу. От малейшего шороха сердца у них так и уходили в пятки, а ноги предательски подкашивались. Но уступать друг другу — провал похуже, чем быть раскрытыми. И потому страх они старались спрятать глубоко внутри, за масками напускной бравады на лицах. И лишь спустя час, когда удалось дойти до лесопосадки и найти там небольшую полянку для привала, мальчишки дружно выдохнули. После чего, переглянувшись, облегчённо рассмеялись, падая на сырую от росы траву. Тихо потрескивал в костре догорающий сухостой. Небо бледнело перед приближающимся рассветом, догорали созвездия Большой Медведицы, Дракона и Гончих псов. Поляну окутал лёгкий туман.  — Эй, Дадзай… — задумчиво произнёс Накахара, помешивая веткой тлеющие угольки.  — Да? — тот в это время деловито копался в рюкзаке.  — Ты хоть знаешь, какой сегодня день, если верить тем документам в кабинете директора?  — Какой же?  — День моего рождения, бесполезная ты скумбрия. Хоть бы поздравил, что ли. Осаму на секунду поднял взгляд, после чего, добродушно хмыкнув, выудил наконец две коробки молока и ловко кинул одной в товарища по несчастью.  — Я бы назвал тебя сейчас в ответ рыжим слизняком, но в честь праздника не буду. Так выпьем же за это и за твоё здоровье!  — Ну ты бы уж хоть тогда закуску достал…  — Хватит с тебя, и так две булки уже сточил.  — Согласно христианским заповедям, Бог любит троицу. А согласно приютским заповедям, я советую тебе завалить своё лицо. Утро выдалось на редкость тёплым и солнечным. В бескрайнем апрельском небе не было ни единого облачка. Хороший знак для путника. Немного отдохнув и подкрепившись, наши герои снова двинулись в путь по петляющим меж сосен и елей дорожкам. До ближайшего населенного пункта оставалось ещё совсем немного — лес уже понемногу начинал редеть, и скоро должно было завиднеться впереди шоссе. Было решено на свой страх и риск там поймать попутку, чтобы добраться до центра.  — Эй, Чуя… А ты слышал когда-нибудь об эсперах? Накахара фыркнул и кинул быстрый взгляд на товарища по несчастью, скептически хмыкнув.  — Допустим, слышал. От тебя же. Но это всё сказки для малышей, не понимаю, как в такое можно верить. Эй, ты чего расплылся, я не пойму? Дадзай мечтательно улыбался, неспешно шагая чуть поодаль с нелепо повисшим на одном плече рюкзаком. Задумавшись, мальчишка не заметил камня на тропинке и споткнулся, чертыхнувшись и врезавшись в плечо так некстати остановившегося Чуи.  — Тьфу ты… А я вот верю, что неспроста это всё придумали. Представляешь, вдруг мы тоже окажемся людьми со сверхспособностями и будем сражаться с плохими парнями?!  — Ага, или сами этими парнями и будем.  — А что, тоже как вариант!  — Боже… Ты скажи, что ты ещё в Санту Клауса веришь. Энтузиазма Осаму паренёк явно не разделял. Ловко развернувшись на носках ботинок, он вновь фыркнул и пошёл дальше, принимая надменный и горделивый вид человека, который ничего общего не желает иметь с бестолковыми фантазёрами. Дадзаю пришлось прибавить шаг, чтобы не потерять Накахару из виду и не заблудиться в безлюдном пролеске. Во времена их жизни в приюте было всего-то и развлечений, чтобы отлынивать от работы среди пыльных книжных стеллажей в небольшой библиотеке. В самых дальних её уголках удавалось найти раритетные, пожелтевшие и обветшалые рукописи, в которых подробно рассказывалось о необыкновенных людях, обладающих непостижимой силой. Способности у них раскрывались в совершенно различном возрасте: кто-то был ещё совсем ребёнком, кто-то — неугомонным подростком, а кому-то вообще перевалило уже за третий-четвёртый десяток. Сверхъестественное также не делало различий между женщинами и мужчинами, между богатыми и бедными, между мудрецами и дураками. В один прекрасный момент на теле потенциального эспера появлялись слова, которые служили ключом к призыву способности. В миг, когда сама по себе возникала столь необычная татуировка, кожа в этом месте начинала ужасно чесаться и гореть, словно от ожога. И ничем нельзя было ни унять неприятные ощущения, ни вывести чёткие чёрные буквы… Немудрено, что обладатели подобных «ключей» поначалу абсолютно не знали, что с ними делать, как контролировать и ради каких целей использовать. Неведомая сила очень часто поглощала своего хозяина, если тот был слишком слаб для неё, доводила до глубокой пропасти, точки совершенно определённого невозврата. Скольких она убила, скольких до полусмерти покалечила и скольких сделала безумцами, достоверно известно не было… Осаму был ребёнком довольно впечатлительным, и потому ещё до побега прожужжал Чуе все уши о том, что когда-то грянет и их час. Что недалеки те времена, когда и их изберёт невероятная сила, и что их ждёт гораздо более великое будущее, чем будущее обыкновенных оборванцев без рода и племени. Кто же знал, что он окажется настолько близок к истине?.. *** Чуя Накахара никому и никогда не говорит об этом, но именно эта легенда, этот надломленный и сиплый смешок, подавленный на самой последней строке, не дали уйти ему в мир иной, когда все кругом опустили руки. Треклятое созвездие стало светом в глухой ватной тьме. Активация Порчи похожа на маленькую смерть. Её использование напоминает какую-то страшную стихию. А её последствия — это сплошной кошмарный сон. Но даже в кошмарном сне найдётся тот, кто успеет спасти.