Перевал

Родрик увидел её совершенно случайно, не иначе волей Света. Каждый вечер он давал себе слово завтра же отправиться на Семь Радуг за женщиной, каждое утро находил причину отложить неприятную поездку. То дело неизбежное в крепости, то облако на горизонте: не иначе, быть метели. Но погода стояла не по-зимнему бесснежная, и через Поющий по-прежнему шли рисковые караваны, по последней зимней тропе отправляя в Логосс пряности, железо, рабов. Среди них Родрик и увидел эту женщину, довольно молодую, невзрачную, ничем не отличающуюся от прочих. Тела её под зимней одеждой разглядеть не удалось, но что-то в лице неуловимо напомнило лорду его Аля, какая-то отрешённость человека, прислушивающегося к себе, причастного к тайне, в сравнении с которой ничто не имеет значения. Лорд указал на неё стражнику: — Вот эту — в малую трапезную. В небольшом покое, где лорд обедал с близкими, когда не было в крепости гостей, всегда было жарко натоплено. Рабыня, которой велели раздеться до рубашки, все равно дрожала, глядела в пол. Родрик положил ладонь ей на живот и почувствовал уже знакомый ему плотный бугорок. — Сколько за неё? — спросил лорд у торговца, недовольного задержкой. Тот ответил ожидаемо: — Примите в подарок, благородный лорд. — Благодарю! Родрик кивнул служанке, та обняла новую рабыню за плечи, чтобы увести её прочь, но женщина вдруг бросилась к его ногам, залепетала бессвязно: — Мой муж, мой муж, он там, мой… Лорд… За мужа, заросшего рыжей бородой коротышку, пришлось заплатить, хоть торговец и за него серебра не просил. Но Родрик знал: подарки надо принимать с умом, в долг к купцам залезать нельзя. Новым людям дали освоиться, и лишь к вечеру Родрик позвал к себе обоих. Аль, скрывающийся в опочивальне, слышал каждое слово. А сказать предстояло много всякого вздора. — Назовите свои имена. — Глентер, лорд. А это моя жена Анинда. Спасибо, что взяли нас, мы очень работящие и здоровые, вы не пожалеете… — Вздор, сам знаю! — перебил Родрик. Странная ему попалась пара, похоже, что рабами они стали недавно. Но не это его волновало в данный момент. — Анинда, когда тебе рожать? — В конце весны, лорд. — Это хорошо. Слушайте меня внимательно. Всё, что я сейчас вам скажу, должно остаться тайной. Если дойдут до меня слухи, я буду знать, кто их пустил. Наказывать не стану, просто отвезу в горы, да и дело с концом. Это понятно? Хорошо. Так вот, дело деликатное. У меня в крепости есть беременная леди, девушка из хорошего рода. Никто о ней не знает, только я, а теперь и вы. Срок у неё примерно такой же. Конечно, кто из вас первая родит, это только одному Свету известно. Если повезёт и она родит первой, когда появится твой младенец, Ани, я принесу тебе второго. Получится, что у тебя двойня. Если же ты будешь рожать первой, мы должны сохранить это в тайне, пока не родит она. Потом план такой же: у тебя двойня. Как только леди поправится, я вывезу её из крепости и отправлю к родителям. Её честь не пострадает, она сможет выйти замуж и жить в почёте и уважении. Это единственное, что меня волнует. К тому же у меня есть любовник, юный эал. Если он узнает об этой леди и нашем ребенке, он устроит мне Зимние Пределы ещё при жизни. Я понятно объясняю? Это тайна, которую вы и на дыбе должны сохранить, с нынешнего дня и до конца жизни… Родрик ещё долго говорил о безупречной репутации беременной девушки, о ревнивом мальчике-эале, о страшной тайне и Зимних Пределах. История получалась нескладная и запутанная, одна лишь надежда на то, что рабы не станут подвергать слова лорда слишком большим сомнениям. Вопрос у женщины возник всего один: — Лорд, значит, когда придёт мой срок, рожать я буду без повитухи? — Да, Ани, так оно и будет, — кивнул Родрик. А сам подумал о том, как будет рожать его мальчик. Ведь это уму непостижимо… — Я смогу помочь тебе, — вдруг вызвался рыжий Глентер. — И, может быть, той даме. Раз я уже и так знаю. — Даме я сам помогу, — отозвался Родрик. И обмер от ужаса. А ведь придётся… Едва закрылась дверь за рабами, в гостиную выскочил Аль, не дав Родрику встать, забрался ему на колени, покрыл торопливыми поцелуями лицо, шею, руки. Залепетал со страхом и радостью: — Всё получится, да? Ведь всё получится? Но мне же можно будет потом взять ребёнка? Иногда хотя бы? Ведь можно? «Ты роди сначала», — хотел ответить Родрик, но передумал. Зачем пугать мальчишку? Достаточно того, что и сам он трясётся от ужаса при одной мысли. Это ведь не рану перевязать. Рана, что? Дело обычное. А это — уму непостижимо… Он легко подхватил Аля на руки, понёс в опочивальню, осторожно опустил на кровать. Эал с обычной покорностью и с нетерпением позволил себя раздеть, прогибаясь под ладонями Родрика, подставляя лицо поцелуям, постанывая в приоткрытые губы. С первого дня он был таким: горячим, доверчивым и ласковым, отдающимся любви безрассудно и радостно. Первый раз получился похожим на глоток огненного торка: обжигающим, жадным, мгновенным. Слишком сильным было желание Родрика, слишком нежным и податливым — тонкое тело в его руках, слишком невероятной — искренняя радость любимого. Едва его истекающая влагой головка прижалась к плотному колечку, Родрика будто лавиной накрыло. Разорванный на части, размазанный по склону, он рухнул на Аля и только волей Света не задавил маленького насмерть. Зато потом покрыл его поцелуями от золотистой макушки до розовых пяток и взял губами горячий и твёрдый член, чего никогда не делал раньше и даже думать о таком непотребстве не смел. Оказалось, не так уж страшно, даже по-своему приятно. А уж когда Аль выгнулся дугой, с криком забился на простыне серебристой рыбкой, выплёскиваясь и сладким, и солёным, такая гордость взяла Родрика, такая радость, будто и вправду удалось ему что-то чудесное, невероятное, о чем можно лишь мечтать. Потом они долго лежали, обнявшись, прижавшись друг к другу с силой, с нуждой, будто не решаясь хоть на миг разомкнуть объятия. Пальцы Родрика сами по себе ласкали выемку под затылком, выступающие камешки-позвонки да крылышки-лопатки, гибкую поясницу, круглые ягодицы, влажную ложбинку с тонко-атласной кожей. А дальше было всё по-другому, не так, как у женщин, и с мужчинами не сравнить. Плотные мышцы покорно расходились, впуская пальцы в горячее и влажное, и Аль замычал, прикусывая мочку Родрикова уха. Осталось только опрокинуть его на спину, развести и задрать к плечам круглые коленки и, помогая себе рукой, осторожно войти, медленно проникая, прорастая в тёмную глубину, ласкающую его сотнями жадных ртов… Не веря счастью, вдыхать, выпивать, впитывать запрокинутое лицо, дрожащие ресницы, распахнутый в немом крике рот… На волне чужой страсти, взлетать в звенящую синеву и разбиваться на тысячи хрустальных радуг!.. Подбирая губами прозрачные слезинки, понимать без мыслей, без слов, сердцем, а не умом, что вот за этого, за единственного, покорного и светлого, до боли любимого, он выдержит любую пытку, пройдёт сквозь огонь, упадёт в грязь, предаст, умрёт и убьёт. А ещё в этот же самый миг вспомнил Родрик нарядного дворянина в гостиной принца и его желание заполучить себе женщину эалов. Чтобы спаривать её, эту «женщину», с рабами. Чтобы рожать чистокровных рабов. Показалось тогда Родрику, что из-за горных хребтов, из залитых кровью арен и душных гаремов тянутся к его мальчику жадные руки и нет им числа. Крепко прижал он к себе разомлевшего эала, пряча слёзы в серебристых прядях. Никогда в жизни не испытывал Родрик такого ужаса. А с ужасом пришла решимость: он сделает всё, чтобы спасти доверившегося ему юношу. Сровняет с землёй и Гнездо, и Карнаг, и Бернику, и Логосс, и Каер-Эал. Его преданность теперь принадлежит не королю и даже не стране. Она принадлежит вот этому волшебному существу, так доверчиво задремавшему в его руках. Следующей ночью обрушился на Белое Гнездо настоящий зимний буран. Завывал в ущелье ветер, стонали в долине вековые кедры, и вздрагивал во сне Альхантар, теснее прижимаясь к Родрику, будто в поиске тепла и защиты. Три дня снег валил, не переставая, а на четвёртый день, когда улеглась пурга и все рабы и слуги в крепости вышли во двор, чтобы очистить его от снега, новая рабыня Анинда неожиданно бросилась Родрику в ноги. Лишь тогда вспомнил лорд о последнем караване, прошедшем через Поющий. Из которого нынче в живых остались только двое, те, которых он купил. Новая пара быстро прижилась в Гнезде. Они оказались красильщиками, попавшими в рабство за долги. Хозяйственный кастелян Борс открыл им кладовые, где нашлось что-то полезное для их дела. Что-то, позволившее выкрасить шерстяную пряжу в ярко-синий цвет, прежде невиданный в Гнезде, а заодно провонять крепость необычайно крепким духом. Родрик решил было вмешаться в хозяйственные дела, но Аль похвастался пледом небесного цвета, так удивительно подходившего его глазам, и оказалось, что не так уж плох этот запах. Да и нелепо лорду беспокоиться из-за такой ерунды. Может, ещё окорока в погребе пересчитать? Родрик присматривался к Анинде, замечая округлившиеся бока, налившиеся груди, подросший живот. А вот его Аль оставался все таким же гибким, тоненьким мальчишкой, которому под рубашку будто в шутку засунули арбуз. Эал смеялся: — Так и должно быть, мой свет! Омеги редко набирают вес во время беременности, да и дети у нас рождаются меньше человеческих. И растут медленнее. А я, знаешь, такой счастливый. И я теперь знаю, все будет хорошо! Лохматый Месяц боднул Аля в бедро, напоминая о себе. Эал засмеялся, обнимая старое чудовище. Не сдержал смеха и Родрик: — Что ты тискаешь это чучело вонючее? Хочешь, я тебе зайку добуду или котёнка? — Нет, что ты! Он милый. На тебя похож. — Ну да, масть та же, — согласился Родрик с сомнительным комплиментом. — Знаешь, почему его так назвали? Видишь, у него на груди такая белая отметина, как серп? На молодой месяц похоже. А ведь это недостаток для породы, они все должны быть чёрные, безо всяких месяцев. Вот, наш кеннел-мастер Менарг, ты его знаешь? Как это — нет? Может, ты и на псарне не был? Это надо исправить. Но ладно, так вот, Менарг хотел этого щенка… Гхм… Ну, ты понял. — Убить?! — испугался эал, обхватив за шею огромного пса. Тот от неожиданности тявкнул щенячьим дискантом. — Ну да. Это же псарня, Аль, там надо породу сохранять. Ну, не реви, ты что? — Не пойду на твою псарню. И этого твоего Менарга знать не хочу. — Ну и не надо, так даже лучше. Рассказывать дальше? Так вот, этот Месяц, как почуял, удрал из псарни и, видимо, шлялся где-то по крепости, а я, ну как сказать, заснул не в своей постели. Утром натягиваю сапог, а он не влезает мне на ногу! Так вот, этот зверь, тогда вот такой, в две ладони, забрался ко мне в сапог. А когда я его достал оттуда, он тяпнул меня за руку и помочился мне на колени. Конечно, мне пришлось оставить его себе. Характер важнее окраса, а порода, она в характере. Оказалось, что у омег, как и у человеческих женщин, мозги работают по-другому, мужчинам не понять. Вот и эал, став внезапно серьёзным, спросил, не поднимая глаз: — А у тебя дети есть? Здесь, в крепости? И вообще?.. — Два сына и дочка. Это те, которых я признал. Ещё есть один сын, но его мать не живёт в крепости. Она замужем, дама хорошего рода. Её муж не знает, что мальчишка мой. Молчание протянулось, и было оно недобрым, холодным каким-то, будто двое чужих людей присели за стол в таверне. А потом Аль сказал тихо-тихо: — Я хотел бы тоже. Родить тебе сына. — Я бы тоже этого хотел, мой зайка, — Родрик осторожно обнял эала. — Но вдруг родится омега? — Нет, от смешанных браков рождаются только беты, — засмеялся Аль. — Кровь эалов себя бережёт. Старшего сына, уже взрослого, восемнадцатилетнего Ренольда, Родрик показал Алю назавтра из окна, когда парень вёл отряд в дозор. Эал неохотно покидал покои лорда, уверенный, что каждый встречный заметит его интересное положение. Родрик выводил мальчишку на прогулку, спускаясь по боковой лестнице в небольшой внутренний двор, по его приказу очищенный от снега. Они бродили по узким дорожкам между покрытыми инеем деревьями, болтая о мелочах, о том, какие цветы посадят здесь весной, и нужно ли устроить кормушку для птиц уже сейчас, и имеет ли смысл практиковаться в стрельбе из лука во дворе в двадцать шагов длиной. Маленького эала не было видно под тяжелой зимней одеждой, лишь островатый носик торчал над медвежьей шубой, да блестели из-под пушистой шапки глаза-незабудки, но Аль все равно боялся, с опаской косился на окна, выходившие во двор, прислушивался к шагам караула на галерее да прятался за спину Родрика при каждом подозрительном шорохе. Прогулку он воспринимал как испытание, а после забирался с ногами на постель с листами драгоценной веленевой бумаги, на которой грифельной палочкой выводил аккуратные строчки, хмурился, стирал написанное и снова писал. На вопрос Родрика ответил, что пишет перевод эальских поэм и легенд на язык Берники. — Вам же вроде бы запрещено рассказывать о себе? — удивился Родрик. И услышал в ответ горячее: — Никто больше не имеет права мне запрещать! Только ты. Но ты ведь не против? — Конечно, пиши! — ответил лорд. — Я и сам прочту, если ты мне дашь. Эал обрадовался, полез обниматься, прикусил мочку уха, завздыхал томно. Родрик привычно обнял любовника, скользнул ладонью за пояс, обхватил маленькую ягодицу, погладил пальцами дырочку, уже влажную, готовую. Полетели в сторону листы бумаги, грифель, сапоги, пояс, рубашки, штаны… Это случалось с ними часто, почти каждый день и несколько раз за ночь. Родрик не мог насытиться своим юным любовником, да и Аль оказался безмерно чувственным, жадным, даже требовательным. Нежась в объятиях своего лорда, он будто пытался оправдаться: — Это из-за беременности. Я слышал, взрослые омеги говорили, что беременность — это как затянувшаяся течка. Это нужно ребёнку — чтобы омега испытывал желание и получал удовольствие. Однажды Родрик спросил, усмехнувшись: — Течка? Это что же, как у сук? Эал нахмурился, засопел обиженно, уполз под своё одеяло. Пришлось обнять его, поцеловать пушистую макушку, попросить прощения: — Не сердись, маленький, это просто так вырвалось у меня. Просто странно это так, у меня в голове не укладывается. Долго обижаться Аль не умел и уже через минуту потирался влажной попкой о бедро любимого, объясняя с придыханием, видимо, цитируя какого-то эальского мудреца-омегу: — Мы не вольны над тем, какими нас создали Силы Света… Наша природа — это наша ноша, но не вина. Позже Родрик все же вернулся к опасной теме. — А как ты, Аль? Течку как переносил? С кем-то из рода? — У меня не было ещё, — ответил мальчик, робко розовея прозрачными ушками. — Но если бы пришлось, то да, отец привёл бы кого-нибудь из своих людей. Как правило, семейного альфу с хорошей репутацией. А вскоре после этого меня бы выдали замуж. Не знаю за кого, у меня ещё не было жениха. Но, наверное, в род Западной Воды, так у нас принято. Если бы не постельные забавы, Родрик и вовсе бы заскучал в крепости. Обычно он не сидел за стенами, разве что в самую злую непогоду. Горцы знают тайные тропы, по которым можно пройти в любое время года, знают, как не сбиться с пути в метель и переждать буран в снежной норе. Знал это и Родрик и поэтому часто водил дозоры, устраивал вылазки в Логосс и, уж конечно, в другое время не преминул бы разыскать пропавший в начале зимы караван. Ведь там по меньшей мере серебро нашлось бы, оружие у стражников, хорошие меха, драгоценности… Но не мог он оставить своего Аля одного, даже верному Кейну не мог доверить опасную тайну. Вот и приходилось сидеть в четырёх стенах, выслушивать донесения разведчиков, выводить мальчика на прогулки да наблюдать за беременной Аниндой, с каждым днём хорошевшей, наливавшейся тихим сиянием. В начале весны дозор поймал логосского разведчика. Вёрткий, жилистый мужичок старательно разыгрывал недалёкого мародёра, прослышавшего о пропавшем по эту сторону границы караване. Но, быстро переглянувшись с Кейном, Родрик не скрыл довольной улыбки. Слишком ладным было оружие приграничного бродяги, слишком добротным овчинный полушубок, в котором к тому же нашлись потайные карманы, а в них — любопытный арсенал: от отмычек до шнурка-удавки. Пришлось проводить лицедея в подземелье, в место, располагающее к откровенности. Беседовать по душам Родрик умел, хоть и не особенно любил. Но и логоссец попался хитрый и лживый, и только к вечеру удалось добиться от него толку. Выяснить, где перешёл границу, да не один, а с двумя товарищами, какое задание получил от ярла Равенроха, логосской приграничной крепости, вполне основательной твердыни, хотя с Гнездом и не сравнить. А возвращаясь к себе, заметил капли крови на лестнице. Влетел в опочивальню, натыкаясь на стены. И увидел на полу у кровати тёмную груду. Осторожно распахнул медвежью шубу, нашёл под ней Аля, сжавшегося в комок, дрожащего, испуганного. — Что? Что, зайка мой? Что случилось? — Я упал… Пошёл гулять в наш сад. А там лёд на ступеньках. Я осторожно, правда! А потом мне показалось, что кто-то идёт. Вот я и побежал… Крови было много, и никогда ещё Родрик, и убивавший, и потерявший многих, не впадал в такую панику от вида крови. А перепуганный эал, уложенный в постель и закутанный в одеяло, цеплялся за руки, дрожал и говорил, говорил, говорил: — Силы Света, как умирать не хочется. Ребёнка родить хочется, посмотреть на него… Хочется дождаться весны, высадить цветы. Поехать с тобой на озеро. Помнишь, ты говорил? — Конечно, помню! Поедем непременно, маленький! И ты не можешь умереть, ты дал мне страшную клятву, помнишь? — Я ведь должен, должен умереть, а так жить хочу! С тобой хочу… Ужас сжимал горло, не давал дышать. Пропала из виду полутёмная комната, пропал весь мир за вечерним окном, остались лишь блестящие глаза, огромные на бледном лице. — А может быть, так лучше? Зачем тебе этот ребёнок, зачем тебе я? Лишние заботы… Ты ведь был счастлив. Зачем тебе это все? — Глупости не болтай! — рявкнул Родрик и тотчас же пожалел о вспышке гнева, такой ужас отразился в блестящих глазах эала. Забрался на постель, прижал к себе маленького трусишку. Заговорил ласково: — Все будет хорошо, Аль, вот увидишь. Просто придётся в постели полежать. Вставать совсем нельзя, слышишь меня? Он ещё много говорил всяких милых глупостей, осторожно прижимая к груди маленького эала, поглаживая тонкую шею, касаясь губами гладкого виска, влажных глаз, нежных губ. Желая только одного: спрятать страх за ласковыми словами, проглотить комок паники, чтобы не взвыть ночным волком: «Вот и все, вот и случилось неизбежное!» Самый страшный враг взял за горло, и никого нет рядом, и на помощь не позовёшь. Медленно, тяжёлыми алыми каплями текли минуты и сливались в тёмные часы. Притаилась за стенами зимняя ночь, затаила дыхание, выжидая, пряча лунные клыки. «Не отдам, — ответил ночи Родрик, крепче обхватив узкие плечи. — Моё, не отдам!» И ночь отступила, закатилась за перевал, хлопьями тумана залегла в ущелье. А утро нового дня окрасило горные вершины стыдливым румянцем. Лорд глядел на бледное лицо задремавшего на его плече эала, глядел и мучился сладкой болью, и никогда ещё его жизнь не была такой пронзительно полной, такой ошеломляюще острой, и яркой, и удивительной.