Перевал

В бане пахло можжевельником и мятой, густой пар висел над тёмными лавками, на раскалённых камнях шипела вода. Умелый банщик с руками твёрдыми, как железо, превратил тело Родрика в жидкий кисель, а также сделал его невесомым и гнущимся в неожиданных местах. Со стоном поднялся лорд со скамейки, уступая место поросшему черной шерстью Кейну, огляделся по сторонам. Конечно, Альхантар забрался в самый тёмный угол и сидел там, аккуратно сложив худенькие лапки на крепко сдвинутых коленях. Родрик подошёл к эалу, почти насильно поднял его на ноги. Прошептал в розовое ухо: — Перестань прятаться! Ты что, забыл, для чего мы сюда пришли? — У меня живот! — рассерженной кошкой зашипел мальчишка. — Все заметят! — Все заметят то, что ожидают заметить, а именно — твой хер! Давай, расплетай косу! Чтобы расплести косу понадобилось две руки. Родрик по-хозяйски обнял эала за талию, прижал к себе. Живот и вправду был. Маленький, круглый и твёрдый, он идеально ложился в ладонь. Альхантар, тихо вздохнув, уронил голову на плечо лорду. Родрик лёгким поцелуем коснулся приоткрытых губ. В этом состояла вторая задача злосчастного похода в баню. Конечно, главной целью была демонстрация мужского достоинства маленького эала, чтобы ни у кого в крепости не возникло сомнений по поводу его пола. Чтобы, когда появится на свет малыш, подозрения в материнстве никак не затронули Аля. Но также требовалось ясное подтверждение того, о чем в Гнезде догадывался каждый: Альхантар — любовник лорда, а значит, каждый, позволивший себе вольность с эалом, рискует головой. Нужда в таком подтверждении была. За месяц в крепости Аль отъелся и окреп. Из бледного заморыша он превратился в юношу удивительного очарования. Серые, как пакля, волосы оказались сияющей серебряной с золотом гривой, которую эал заплетал в небрежную косу, в руку толщиной, достающую до поясницы. Горное солнце тронуло светлую кожу позолотой, на которой ярко-синие глаза засияли, словно сапфиры. После памятного разговора Родрик стал замечать черты, прежде скрытые от его взора: особую плавность движений, мягкую, почти женственную грацию, изящные линии овала лица, талии, бёдер. Всё это в сочетании с полудетской хрупкостью и очевидной наивностью робкого юноши производило ошеломляющее впечатление. Родрик не раз ловил брошенные на эала жадные взгляды, принадлежавшие то пожилым кухаркам, то мальчишкам-пажам, то седым ветеранам, и казалось ему, что только неизменное присутствие старого Месяца, бессовестного предателя, ни днём ни ночью не отходящего от нового хозяина, удерживает людей Гнезда от глупости. Родрик пользовался любой возможностью, чтобы заявить свои права на это воплощение соблазна: целовал и обнимал его чуть ли не напоказ, сажал на колени, держал за руку. Эал вспыхивал алым цветом, при этом становясь ещё милее. И все же, вопреки тому, во что верила вся крепость, вопреки поцелуям, и объятиям, и ночам в общей постели, их отношения оставались невинными. Однажды, увидев Альхантара с Месяцем, достававшим маленькому эалу до пояса, Родрик пошутил: — Я видал пони поменьше этого зверя. Ты, верно, можешь ездить на нём верхом. Эал ответил ясной улыбкой. — Может, и не на нём, но я, наверное, уже могу ездить верхом. Возьмите меня на прогулку, лорд! Родрик взял Аля на прогулку, укутав в пушистые соболя и подобрав для него самую смирную лошадку. Наградой ему стала искренняя радость мальчишки, увидевшего белку в ветвях ели, слёзы восхищения при виде заснеженных вершин, тронутых розовым сиянием рассвета, яркий румянец на милых щеках. Тем больнее было сознавать, какие травмы не давали ему ездить верхом раньше. Задыхаясь от ярости и нежности, Родрик глядел на удивительное создание, золотое и серебряное, нежное и сильное, глядел и понимал, что никогда не сможет взять его силой. А по-иному не могло быть между ними. Вот и оставалось целовать его при людях, а ночью, оказавшись в одной постели, отползать на самый край, чтобы даже случайно не испугать Аля неловким прикосновением. С того самого дня, когда Родрик вернулся из дозора, чтобы разорвать рабский ошейник и услышать ошеломляющее признание, они спали в одной постели. Однажды заговорив об отдельной комнате, Родрик поймал тень ужаса на лице своего эала и понял, что мальчик просто боится остаться один. И ещё боится того, что среди ночи к нему придут, прижмут лицом к подушке, по-хозяйски раздвинут костлявые коленки… От такой мысли холодел и Родрик. Эал остался в покоях лорда. Так было спокойнее обоим, да и все живущие в крепости получили ясный сигнал. По уму так было лучше. На деле же… На деле приходилось трудно. Но звучало в памяти жалобное «ним-ним-ним», доносилось издалека, из душного барака в Баркле, и Родрик не сомневался, что эта отчаянная мольба относится и к нему. А значит, приходилось терпеть. Разыгрывать любовников днём, а ночью держаться подальше от хрупкого и нежного, тёплого и желанного, норовившего с детским бесстыдством прижаться во сне, залезть под бочок, ткнуться мордашкой в плечо… Кто-то брызнул воды на раскалённые камни, горячий пар рванул вверх. Аль, будто очнувшись, отпрянул, разорвав поцелуй. С удивлением Родрик заметил, что эал возбуждён, его небольшой, будто вырезанный из розового мрамора член задорно торчал, подрагивая. Лорд нехотя отпустил юношу, напоследок тепло сжав круглую ягодицу, маленькую, тоже — точно по ладони. После бани Альхантар разомлел, даже сделал попытку отказаться от еды. Родрик приказал принести ужин в опочивальню да проследил, чтобы эал съел детскую порцию тушеного кролика и выпил кружку яблочного эля. Задремавшего над этой самой кружкой мальчишку пришлось нести в постель на руках. Родрик покинул тёплую спальню, оставив эала на вездесущего Месяца. Проверил посты, постоял на башне, под тёмно-синим куполом в сиянии полной луны, потом распил с Кейном бутылку огнедышащего торка. Но что бы он ни делал в тот вечер, тихой и мощной рекой под лунным сиянием, под волнами приятного хмеля струилась одна и та же мысль: его мальчик испытывал желание. Это его, Родрика, поцелуи и прикосновения разбудили то, что казалось прочно погребённым под болью и стыдом, под безумием и насилием. Его Аль — здоровый молодой мужчина, а значит, всё ещё возможно между ними. Нужно просто запастись терпением, не спугнуть, не сломать. И как получилось, что из всех мужчин и женщин ему понадобилось именно это странное существо? Какая разница. Родрик знал теперь, что нужно ему превыше всего, а также знал и то, что это, желанное, возможно. В тёмной спальне было тепло. Родрик сбросил одежду, вытянулся на льняной простыне под мягким одеялом, сшитым из беличьих шкурок, пушистых и лёгких. Сквозь сладкую дрёму слышал он, как его эал возился под одеялом, тихо вздыхал, ворочался. Наконец, Родрик протянул в темноте руку, коснулся узкого плеча. Прошептал: — Что, Аль? Болит что-то? Жарко, холодно, пить хочется? — Лорд… — послышалось в ответ — одним дыханием. — Какой я тебе лорд в постели? — Родрик… — блеснул в темноте влажный глаз, прохладные пальцы коснулись груди. — Сделай мне так, как в бане… Вереница самых похабных картинок мелькнула в воображении, в паху будто судорогой свело от внезапного желания. — Как? Как именно ты хочешь, маленький? — Когда ты за живот меня держал. Пожалуйста! Зимние бесы, да сколько угодно! Родрик по-хозяйски придвинул к себе эала, задрал его длинную рубашку. Ладонь нашла плотный бугорок. — Сильнее! — А не повредит это ребёнку? — спросил Родрик, осторожно сжимая живот. В ответ прозвучало тихое, задыхающееся: — Я видел, так делают альфы… Своим беременным омегам. Это хорошо для ребёнка и очень, очень приятно… Родрик прижался лицом к душистым волосам, наполняясь чужим теплом, гладкостью тонкой кожи, музыкой тихих стонов. Аль стал прогибаться под его ладонью, прижимаясь сильнее, задыхаясь. Тонкие и сильные руки обняли Родрика за шею, жадные губы быстро и неумело коснулись глаза, скулы, челюсти. А потом эал вскрикнул тихо и тонко, и на руку Родрика брызнуло что-то тёплое. Мгновение спустя Альхантар закрыл лицо руками и застонал, но уже совсем по-другому. — Аленький, — позвал Родрик. Эал перебил его торопливым: — Я сейчас всё уберу! Всё помою, пожалуйста, пожалуйста, только не выгоняй меня! — Да ты с ума сошёл! — воскликнул Родрик в голос. Его глаза уже привыкли к темноте, и ему удалось отвести руки от лица Аля и взглянуть в его блестящие глаза. — Я счастлив, ты слышишь! Счастлив, что сумел доставить тебе удовольствие. Я готов делать это для тебя день и ночь. Но эал, кажется, не поверил, вскочил, торопливо одёргивая рубашку, зажёг свечу, нашёл где-то небольшую тряпицу, принялся вытирать руку Родрика и постель. А потом улёгся и заснул мгновенно, будто выбившись из сил. И только тогда, прислушиваясь к тихому, спокойному дыханию, Родрик позаботился о себе. Казалось ему, что по-прежнему звучат в тишине нежные стоны, и тонкое тело выгибается под его ладонью, и нет на свете никого дороже и желаннее. Следующим вечером он велел принести из кладовки шкур и одеял и постелил себе на широкой лавке у окна. С лавки было видно ночное небо, звезды и луну. Хорошо было видно и огромную кровать, а вот очертания маленького эала едва угадывались. И это было так правильно, так спокойно и грустно, что Родрик даже удивился: отчего он не догадался так поступить раньше? Он ведь не неженка столичный, он может спать в седле, на голой земле и на снегу. Для него эта лавка под окном — ложе богов. Неожиданно работы в крепости прибавилось. Зима отступила, и по освобождённым от снега перевалам на свой страх и риск снова потянулись караваны. Стражники в крепости ругались: «Куда вас несёт? Хорошо, здесь пройдёте, а как на Сумеречном вас накроет? Ведь и вернуться не сможете». Караванные стражи в ответ отгавкивались: «А вот не держите нас здесь понапрасну, мы и прорвёмся, пока погода!» Но и Родрик, и бывалые люди в Гнезде знали: именно эти караваны надо досматривать с особым старанием. Обещание большого куша заставляло купцов рисковать жизнью, а на соли да перце такого куша не сорвёшь. Вот и лютовали орлы, да не напрасно. Находились в постельных скрутках мешки сонной травы, в сырных головах — блестящие камни-агамонты, запрещённые к вывозу из Берники, из тайников похитрее извлекались подозрительные книги на чужих языках и талисманы работы магов-эалов. Один такой, наполняющий тело звонкой и весёлой жизнью, Родрик повесил себе на шею и крутился по крепости как заведенный: и караулы проверял, и караваны провожал через Змеиный хребет, и пил с купцами торк. А вечером снимал амулет и заваливался на лавку совершенно без сил, чтобы мгновенно заснуть беспробудным сном. Однажды особенно тёплым и солнечным утром Альхантар нашёл Родрика на стене, беседующим с капитаном гарнизона. Смекалистый вояка сразу вспомнил о неотложном деле, оставив лорда наедине с любовником. Эал скользнул строгим взглядом по заснеженным вершинам, по яркому безоблачному небу. Так же сурово спросил: — Лорд, что мы будем делать? Родрик ждал этого вопроса. Как на зло, в крепости не было беременных. Все эти орлы, знатные кобели и охальники, каким-то чудом в последние месяцы никого не обрюхатили. Да и сам Родрик не отличился, но он хотя бы в столице был. А потом не до блуда было. Он плотнее запахнул плащ на узких плечах эала, заворчал: — Ты почему без шапки? Я же говорил: держать в тепле голову, ноги и руки. Такая погода — самая коварная, хуже самых злых морозов… И зачем сюда поднялся, лестница совсем обледенелая. Ты что, упасть хочешь? — Что мы будем делать? — повторил эал. — Как мы объясним появление младенца? Или вы решили… избавиться?.. Родрик заглянул в чёрные — одни зрачки — глаза, страшные на бледном лице. Обиделся: — Что, похоже, да? Похоже, что я против ребёнка твоего замышляю? Заставляю тебя горячий торк пить, со стен прыгать, тяжёлое поднимать? Тихо всхлипнул эал, двинулся вперёд, будто слепой, ткнулся лбом в плечо лорду. Зашептал тихо, отчаянно: — Мне так страшно, так страшно… Я не знаю, что делать. Умереть не могу, жить тоже не могу! Родрик обнял узкие плечи, пригладил рукой тонкую спину. Ответил спокойно и ласково: — Ну, не плачь, Аленький. Есть у меня одна мысль. Когда нас на Семи Радугах накрыло метелью, мы ночевали в деревне. Там была беременная женщина. Я поеду привезу её. Дам её семье денег, пообещаю защиту. Она родит, мы твоего малыша ей подложим. Как будто она родила двойню. А осенью я её отвезу обратно с её младенцем. А второго, твоего, оставлю и признаю своим сыном. — А получится? — спросил эал, снова заглядывая в глаза. На кончике его островатого носа висела прозрачная капля. — Конечно, получится! — улыбнулся Родрик. — И зимовать, и рожать лучше в крепости, чем в деревне. У них зимой всякое может случиться: мор скота, болезни, обвалы. Её муж ещё и спасибо скажет. А я ему мешок зерна принесу, шкуру медвежью, лошадь дам, годовалого волчонка… Все будет проще простого, вот увидишь! Родрик врал: просто не будет. Ни один нормальный муж, отец или брат не даст увезти беременную женщину. Её придётся забрать силой. Может пролиться кровь, останется обида. Родрик этого не любил. Именно с такими лордами и случались в горах непредвиденные несчастья: то вековой валун скатится прямо на дорогу, то лавина сойдёт там, где никогда не бывало лавин, то привычная ко всему лошадка вдруг задурит да и сбросит седока прямо в пропасть. И виноватых не найдёшь, в горах бывает всякое. Но даже если никто не отважится так поквитаться с лордом Белого Гнезда, не такую репутацию годами создавал себе Родрик. Да и женщина та ещё осенью была уже заметно беременна, значит, срок у неё много больший, чем у Аля. Любому дураку в крепости будет понятно, что их дети никакие не близнецы. Любой дуре — уж точно. Альхантар поднял на лорда просветлевшие глаза. Спросил очень серьёзно: — Зачем это вам, лорд? Почему вы так заботитесь обо мне, об этом ребёнке? Ответ пришёл сам собой. Слова сорвались с губ прежде, чем Родрик успел подумать: — Потому что я люблю тебя. Он ожидал от эала радости, недоверия, страха. Он не ожидал, что его глаза так быстро наполнятся слезами, превращаясь в бездонные, сияющие на солнце озера. — Зачем ты так? Ведь это больно!.. — Что? — не поверил своим ушам Родрик. — Почему больно, Аль? Я ведь не принуждаю… — Потому что я вижу! — перебил эал. — Я вижу, что противен тебе! И разве могло быть иначе? Ведь я — раб, безродный, изгой. Беременный неизвестно от кого. Может быть, ты думаешь, что я болен, безумен, в любом случае — грязен, осквернён!.. — Замолчи! — Родрик встряхнул эала за плечи, тотчас же обнял, сильно притиснул к груди. — Не смей так говорить, слышишь! Ты ни в чем, ни в чем не виноват! Это все мы, скоты. Что альфы, что мужики — скоты вонючие, да и только. — Но я же вижу… — всхлипнул у него на груди эал. — Тебе противны мои прикосновения. Ты даже не можешь спать со мной в одной кровати. — Потому что я извёлся, Аль, — выдохнул Родрик в светлую макушку. — Боюсь сорваться, боюсь наброситься на тебя. Я так хочу тебя — дышать не могу. Всё тело гудит, как колокол. А ничего не поделаешь, не найдёшь себе девчонку на ночь, а вдруг слухи пойдут? Вдруг кто решит, что ты свободен, да начнёт тебя обхаживать? Я ведь покалечу кого-нибудь, убью за тебя любого… Долго молчал эал, кажется, даже не дышал. А когда поднял голову и взглянул в лицо лорду, такое было у него в глазах, что Родрик и вправду задохнулся, будто лошадь лягнула его в живот: ещё не больно, уже смертельно. — Правда? Это правда? — лёгкие пальцы чуть заметно коснулись его щеки. Бриться теперь придётся каждый день, зарос, как вепрь… Поймал тонкую лапку, поднёс к губам. Нашёл правильные слова, без смысла, без цели: — Ты словно цветок лесной, хочется глядеть на тебя, сердце радуется, а сорвать жалко. Ты как солнышко ясное… Ты сам не знаешь, какой ты. В ответ прозвучало смущённое, задыхающееся, алеющее огненным румянцем: — Я не цветок — омега. Я тоже хочу… Хочу, чтобы у нас с тобой было всё по-настоящему, до конца, без границ. Хочу всё тебе дать, ничего не оставляя про запас. Можно ведь так? — Можно! — засмеялся Родрик и подхватил своего мальчика под мышки, закружил легко, как ребёнка. — Нет, нужно! — Сегодня ночью? — пролепетал эал, едва его сапожки коснулись земли. — Нет! — по-звериному рыкнул лорд. — Сейчас!