Перевал

Его привезли домой живым. Восемь долгих дней заняла дорога в обход засыпанного перевала, по самому дну глубокого ущелья, по камням бурной речки, вверх по отвесным склонам. Их было шестеро, всё, что осталось от двух десятков самых молодых орлов, самых дурных, драчливых и отважных, самых безудержных. Каждый из них был ранен, но восемь дней они несли на плечах умирающего десятника. Его сына. Мальчишку восемнадцати лет. Родрик думал о том, как мало он замечал этого мальчишку. Когда красивая молчаливая Эдмила, не замеченная в распутстве, объявила, что сын — его, Родрик поверил сразу. Вынес в холл тёплый нетяжёлый свёрток, объявил его своим сыном и думать забыл о нём. Мало ли их, чернявых орлят, под ногами вертится? По-настоящему Родрик заметил сына, когда мальчишке было лет шесть-семь. В ту весну лихорадка забрала его жену и дочь, а вместе с ними и строгую Эдмилу. Которая никогда ничего не просила у лорда, и растила сына одна, и умерла так же, как и жила: не доставляя хлопот. Родрик приставил к мальчишке учёного слугу, а также смекалистого пажа, чтобы работать с ним с оружием и заодно преподавать тонкую науку выживания в пограничной крепости. Иногда лорд и сам поддавался причуде скрестить клинок с малолетним забиякой, и именно тогда он понял, что Ренольд действительно его сын. Понял по мрачной решительности умереть, но не отступить, по злой радости боя, по презрению к боли. А когда исполнилось Ренольду четырнадцать, когда среди мальчишек, достигших возраста оружия, не нашлось ему равных ни в борьбе, ни в поединках на мечах, Родрик впервые испытал гордость за сына. Стал брать мальчишку в дозоры, приучать нести ответственность не только за себя. Через пару лет дал под команду десяток орлов помоложе, и Рен неожиданно легко принял на себя роль молодого лорда. И дальше уже сам. Сам доказывал свою годность людям Гнезда, сам завоевывал репутацию, которую нельзя унаследовать, а можно лишь сложить из опасных рейдов, из ран, полученных и нанесённых, из серебра, взятого в бою да честно поделенного с товарищами. И Родрик сына не выделял, гонял его, как любого молодого десятника, и снова как будто позабыл о нем. Да и времена были тяжёлые, война с эалами дорого обошлась крепости: едва ли не треть орлов, призванных в королевское войско, домой не вернулись… Да и другие дети завелись у Родрика: Метгар, умница, хитрец и лентяй, смешливая Рада, ещё не знающая, что она — дурнушка, и незнакомый ему сын, которого увезла под сердцем перезимовавшая в крепости дама из старинного рода столичных аристократов. Ренольд просто был. Родрик с трудом помнил время, когда его старшего сына не было. А теперь он лежал на отдраенной до блеска лавке в лазарете, в комнате с белёными стенами, где пахло кровью, и горькими травами, и бедой. Родрик увидел глубокие порезы на бедре и на предплечье и большой черно-синий кровоподтёк на рёбрах. И разрубленное плечо у самой шеи. На две ладони вошел в тело вражеский клинок. Лекарь вздыхал, лекарь юлил. Говорил, что иные с такими ранами живут, а иные — умирают. Но по тому, что перебитая ключица осталась невправленной, Родрик заключил, что дело плохо. Коснулся пальцами бледной щеки, пригладил ладонью спутанные чёрные волосы. Сказал тихо: — Ну, что же ты так, парень? Доспех у тебя негодный, что ли? И тут же подумал: «Может, и негодный. Может, и вовсе дрянной. Ведь он никогда не позаботился дать сыну хорошую кирасу, достойное оружие. А тот и не просил. Никогда и ни о чем». Лекарь принялся накладывать повязку на бедро. Родрик в бессильной тоске поглядел на широкий разворот плеч, на крепкие мышцы груди, на мощные длинные руки. И вдруг столкнулся с темным взглядом, странно живым на мертвом лице. Склонился к приоткрытым губам и услышал едва различимое: — Позови его… Позволь… Кивнул с торопливой и виноватой улыбкой: — Конечно, Рен. Сейчас позову. Просить Аля не пришлось. Он согласился сразу, едва услышав просьбу раненого. Лишь у самой двери лазарета крепко, до боли сжал руку Родрика. Тот не выдержал, сгрёб эала в охапку, прижал к груди, зашептал в теплый висок: — Радость, мой единственный, хороший… Аль мягко освободился из объятий и скользнул в приоткрытую дверь. И Родрик понял, что за этой дверью он будет лишним. Прошла ночь, а за ней и день. И только следующей ночью в самый глухой час Родрик проснулся, будто от удара. И сразу увидел тонкий силуэт у окна, облитый лунным сиянием, словно сотканный из прозрачных лучей. Подошёл, накинул плед на зябкие плечи. Долго стояли они молча, едва соприкасаясь, пряча в темноте общее горе и вину — каждый свою. Аль сказал, обращаясь даже не к Родрику, а к ночи за окном, к луне и горным вершинам: — Он любил меня. Он действительно меня любил. Хоронили Ренольда тихим осенним утром. Жарким огнём полыхала крада, дым поднимался к синему небу, плакали женщины, печально склонив головы, стояли орлы, Аль нервно теребил богатые браслеты на запястьях — посмертный подарок, от которого не отказываются, мешал ему. А Родрик думал о том, что нет у него теперь наследника. Что Кейн — бастард, никогда не признанный отцом, и это не имеет значения лишь оттого, что молочный брат ни на что не претендует. Что Метгар смог бы выплыть в тухлом болотце придворных интриг, но никогда не поведёт за собой в бой. А значит, оставить крепость не на кого. Родрик думал об этом и сам поражался: что же он за бесчувственная скотина такая, что в скорбную минуту думает о крепости? И подозревал, что потеря сына ещё ударит его, ещё отзовётся щемящей пустотой там, где всегда было тепло, неизменное и оттого незаметное, неоцененное. Предаваться горю было некогда. Крепость попала в осаду. Внешний двор, перевал и вся дорога, насколько можно было рассмотреть её с Плачущей башни, кишели подводами, усталыми лошадьми, угрюмыми караванными стражами, нервными купцами. Во внешнем дворе образовался сплошной базар, где наскоро продавали друг другу коней и рабов, шерсть и вино, иголки и драгоценности, яды и снадобья от всех болезней… Родрик охрип, объясняя, что дорога в Логосс закрыта. Ему предлагали золото и драгоценные камни за любую, самую трудную дорогу в обход завала, его просили, пытались разжалобить, купить и запугать. Он объяснял — его не слушали. Предлагали больше золота. Обещали пожаловаться королю. А потом пошёл первый снег. Родрик поступил жестоко, не пустив никого дальше внутренних ворот. Правда, потом послушался Аля и впустил в крепость детей. Дрянная погода в сочетании с неласковым приёмом все же сделала своё дело: желающие попасть в Логосс отчаялись пройти горный путь до наступления холодов и повернули вспять. Родрик ускорил исход, пустив среди слуг слух: те из чужаков, кто останется зимовать в крепости, будут работать хуже рабов. Нахлебники в Гнезде ни к чему. А если погода позволит, то можно непрошеных гостей приставить разбирать завал на Сумеречном, может, как раз к весне и управятся. На самом деле Родрик решил, что трудным и опасным делом будут заниматься по весне пленные логоссы. Их набралось много, семьдесят два человека, и их тоже нужно было и кормить, и лечить, и стеречь. Лишняя обуза, а ничего не поделаешь. Завтра кто-нибудь из орлов попадёт в плен, на всё воля Света. И тогда уж придётся рассчитывать на милость Равенсроха, а на севере милость — товар дорогой. В этот раз оказался среди пленных один из двенадцати сыновей лорда Харолда. Мальчишка бился в первых рядах, вот и успел уйти из-под обвала почти целым. Во внешнем дворе ещё стояли лагерем самые упрямые из купцов, когда появились в Гнезде ожидаемые гости. Посольство Равенсроха было выбрано с умом. Лорд Харолд послал к старому врагу людей известных и уважаемых по обе стороны границы. Родрик вглядывался в знакомые лица и узнавал немолодого жилистого Хакку, Кадма с уродливым шрамом от виска до челюсти, великана Брока, старшего сына самого Харолда, с которым он однажды бился на мечах, и потерпел поражение, и был помилован. А год спустя и Родрик, расправившись с неудачным логосским рейдом, подобрал раненого Брока, привёз в Гнездо, вылечил и отпустил домой. Долг оплачен. Можно честно взглянуть в глаза сильному врагу и, не поморщившись, ответить на медвежье рукопожатие. Старый враг — это уже почти друг и, во всяком случае, человек не чужой. Людей Равенсроха приняли как гостей, дали отдохнуть после трудной дороги и лишь на следующий день занялись делом. Северяне потребовали показать им пленников. Остались и довольны и недовольны: боевые товарищи и родичи накормлены и ухожены, но стерегут их крепко, не вызволишь ни хитростью, ни силой. Пришлось заняться делом непривычным: переговорами. Начали с крепкого лилового ваекийского вина, быстро перешли на торк, а когда на столах появился тёмный медвяный эль, тогда и заговорили о деле. — Сам понимаешь, лорд, негоже нам оставлять родичей в плену. Люди этого не поймут, — сказал Брок, от смущения утирая усы ладонью. — И без того у битых какой настрой? Злой — вот какой. Сколько людей положили, больше половины войска. А из тех, кто выжил, половина же раненые. Охотиться не могут, как зиму переживут? — Прости, Брок, что не разделяю твоей печали, — ответил Родрик с усмешкой. — Что вам дома не сиделось? Чья блестящая идея была идти войной на Гнездо? — Так не на Гнездо же, лорд, — хлопнул по столу ладонью логоссец. — Мы же вас хотели из крепости выкурить да и мимо пройти. А пока вы спохватились бы, мы б уже в Баркле пиво пили и баб щупали. Хороший план был. — А мы для чего здесь в крепости сидим, как ты полагаешь? Чтобы вот этот эль варить да купцов ощипывать? Мы здесь как раз для того, чтобы ты со своими родичами мимо не прошёл. — Нет, план был хороший, — заспорил Брок. — Только кто-то выдал! Кто? Ведь не скажешь же? — Не скажу, — схитрил Родрик. — Ведь и ты не скажешь, кто из моих орлов получает серебро от лорда Харолда. — Никто не получает, — удивился логоссец. — Вот и я о вашем плане сам догадался, — засмеялся Родрик. Выпитое не принесло ни радости, ни покоя, противной тяжестью осело в груди. Родрику не хотелось говорить. Скорее бы покончить с этим и пойти к себе, где грустит у окна его Аленький. Он уговорил эала не выходить из покоев, пока в крепости логоссы, не показываться на глаза опасным гостям. На севере суровые нравы. Там не любят слабых, заботятся о скотине больше, чем о рабах, а тех мужчин, что позволяют использовать себя как женщин, и вовсе за людей не считают. Родрик знал: один косой взгляд в сторону его мальчика, одно обидное слово, и посольство в Равенсрох не вернётся. Их вечная война вспыхнет с новой силой, будто тлеющие угли, на которые плеснули торка… — И все одно, родичей надо выручать, — повторил Брок, видимо, не в первый раз. — Что лорд Харолд может мне предложить за семь десятков воинов? Разве найдётся в Равенсрохе достаточно серебра? Есть ли у вас наши пленные? Брок покачал головой. — Я так и думал. Так что же твой лорд может мне предложить? — Зачем они тебе, лорд? — неуклюже сменил стратегию посол. — Ведь зима на носу. Они обожрут тебя, пленные. А толку с них никакого. — Ты не представляешь себе, Брок, сколько у меня в крепости припасов. Просто складывать некуда. Ведь северный путь закрыт, купцы, которых я здесь поворачивал домой, отдавали за бесценок вино, зерно, масло, скот, сало в бочках, окорока копчёные. Да что хочешь. Я теперь десять лет могу в осаде сидеть. Что мне семьдесят ртов? С другой стороны, я уж давно собираюсь постоялые дворы поставить между Гнездом и Барклом. Вот думаю весной нанять каменщиков да отдать ваших родичей в услужение. Стану им платить. Кто сам себя сможет выкупить, домой вернётся. Лет через пять, думаю, многие вернутся. А кто захочет остаться, тоже хорошо. Потемнело лицо Брока. Слишком похожей на правду показалась ему коварная мечта Родрика. — Другое могу тогда предложить тебе, лорд. Давай решим дело, как мужчины, как воины. Поединком до смерти. Выбирай оружие сам, раз я вызываю. Ты меня убьешь — пленники твои рабы навеки, я верх возьму — родичей мне отдадут безо всякого выкупа. Многие прислушивались к беседе, не скрывая азарта. А как же, поглядеть на смертный бой любому охота. Особенно когда сам не бьёшься. Лет десять назад и Родрик не смог бы ответить отказом, устрашился бы бесчестья. — Сам подумай, Брок, какой мне в этом интерес? Что я выигрываю в результате? Ничего. Пленники и так мои. Ты сильный боец, может быть, я тебя убью, а может, и ты меня. Зачем мне головой рисковать за то, что и так моё? — Даааа, — протянул посол с фальшивой скорбью, — говорили мне, что в Гнезде про честь совсем забыли, да я не верил. А оказалось, правда. — О чести у нас помнят, Брок, — ответил Родрик спокойно. — Поэтому ты и твои друзья уедете домой целы и невредимы. И родичи твои, что у меня в плену, останутся живы. Как бы ты ни пытался им навредить своими неосторожными словами. Брок насупился, утопил усы в кубке с элем. Тишину прервал хмельной Кейн, развалившийся в кресле рядом с Родриком: — Если хочешь драться, Брок, то давай со мной! Не за пленников, само собой, а так, за честь! — Запрещаю, — отрезал Родрик, пока вызов не был ещё принят. — Ты мой наследник теперь, Кейн, не имеешь права головой рисковать на потеху пажам да оруженосцам. — И мне больно надо драться с тобой, старый ты медведь, — пробормотал Брок. И вдруг поднял на Родрика глаза. — Слыхал о твоей потере. Хороший был боец твой Ренольд, мог бы в матёрого волка вырасти. Таких немного по обе стороны границы. — С двумя десятками против сотни держал Вуаль, — ответил Родрик неожиданной откровенностью. — И удержал, не отступил. Да, таких немного. — Пусть павшие найдут дорогу к Свету, — коротко кивнул Брок и первым плеснул из кубка на пол. Сидевшие за столом повторили короткую молитву, но дрогнула рука лорда, и эль пролился на сапог. Горло вдруг сжало, будто удавкой, и жарко стало в груди, невозможно жарко и тесно, будто что-то огромное и горячее старалось разорвать его изнутри. Родрик испугался. Неужели это случится с ним сейчас, при врагах, при своих? Неужели станет он реветь, как смертельно раненный медведь, и биться в судорогах невозможного горя, чтобы назавтра все в Гнезде только об этом и трепались, а через декаду чтобы смеялся над ним и весь Равенсрох, весь север? Страшным последним усилием воли потянулся он наугад, сам не зная куда, и вдруг увидел ложе из алых роз, а на нём — нежного, бесценного, белого с золотым… Этого хватило, чтобы перевести дыхание, и хлебнуть крепкого эля, и мысленно пожать руку неожиданному спасителю. Родрик ещё посидел за столом между братом и врагом, но душой уже был он далеко, в полутёмной комнате, где ждал его Аль. А он и вправду ждал его именно так, как представлялось Родрику, темным тонким силуэтом у темного окна. И лорд молча подошёл к эалу, и, обессилев, опустился на пол, и прижался лицом к его коленям, и задрожал, захлебываясь беззвучным звериным воем, разрывающим и горло, и душу. Посольство Равенсроха надолго не задержалось. В день их отъезда Родрик предложил отпустить сына Харолда, вернуть его домой в знак добрых намерений. Брок вздохнул, явно не зная, как поступить, но все же принял трудное решение. — Не надо, лорд. Как я с одним Снорри вернусь? Чтоб люди говорили, что лорд Харолд только свою кровь бережёт, а остальных в плену оставил? Пусть уж мальчишка с прочими томится. Или все, или никого. Только вот что… Брок кашлянул в кулак, почесал бороду, пнул камень брусчатки. Сказал, наконец: — Вели не трогать его. Я знаю, у вас тут по-разному, и это ваше дело. Но мальчишке ещё в Равенсрохе жить. Он не стерпит, руки на себя наложит… — Брок, сын Харолда! — громыхнул Родрик. — Запомни сам и передай своему лорду: никто в Белом Гнезде не опустится до насилия! А если ты желаешь подвергнуть сей факт сомнениям, то я и вправду буду биться с тобой до смерти, да не ради выгоды, а именно за честь! Посольство уехало. Через два дня налетел зимний шквал, просыпался непрочным снегом. Родрик забеспокоился: не случилось бы с логоссами беды, ведь обвинят непременно его. Наутро от снега не осталось и следа. Осень в горах — барышня с капризами. Родрик обрадовался: враги доберутся домой невредимыми. Последние купеческие караваны покинули Белое Гнездо. Родрик послал вестового в Баркл с наказом лорду Прастину: северная дорога закрыта, проезда в Логосс нет. Можно было спокойно перевести дыхание. Крепость, сытая и неприступная, подготовилась к зиме лучше некуда. Врагов побили так, что они ещё не скоро оправятся, кладовки набили добром под завязку, от чужаков избавились. Чего ещё желать? Ешь, пей, спи, люби да веди у огня неспешные зимние разговоры. Только отчего-то неспокойно было Родрику, какая-то неясная тревога заставляла по три раза в день проверять караулы, навещать пленных, посылать дозоры в наступающую зиму, в дождь и снег. Родрик ждал беды, а когда она пришла, он её не узнал.