Перевал

Это было обычное утро. Морозное дыхание светлеющего окна, тонкое и гибкое тело в руках, такое тёплое. Поцелуй в приоткрытые губы, в сонные глаза, за ушком, где пахнет особенно хорошо. Ледяная вода бежит между пальцами, одна наглая струйка змеится вдоль хребта — холодно! Завтрак в малой гостиной, где огонь в камине разогнал по углам зимние тени, короткий разговор ни о чем с Кейном. Может, на медведя пойти? Снега нет до сих пор, а мех уже зимний, хорошего зверя можно взять. Теплый хлеб с мёдом, горький некрепкий эль. Можно и пойти. Позвать мальчишек Ренольда, они теперь без десятника остались. Охота с лордом — знак признания, господская милость. Изморозь на камнях, первый луч солнца, выглянувший из-за хребта, легкий ветерок над сторожевой башней и весь мир — у ног. Разговор со стражей: все тихо, но вчерашний дозор набрел на чьи-то следы. Пустяк, скорее всего, пушники или свои же, из крепости, но отчего не проверить, не прокатиться погожим утром? Чистая и тёплая конюшня, запах сена и лошадиного помета, рыжий кот на балке под потолком, мягкий и влажный нос коня. Скрип малой калитки, узкая тропа под копытами скакуна и снова солнце, уже осмелевшее, заглядывающее в глаза, пляшущее на кружеве замерзшего водопада. Следов не нашли, может, дозорный позабыл, где видел подозрительное, а скорее всего, все то же солнце виновато, растопило вчерашний лед, стёрло старый рисунок, чтобы освободить место новому, сегодняшнему. На обеде, позднем, послеполуденном, Аля за столом не было, но Родрик беспокоиться не стал. Мальчик переживал смерть Ренольда по-своему. Он стал сторониться общих застолий, где казалось ему, что все глядят на него с осуждением. Предпочитал уединение, тишину с книгой в руках, игры с маленьким Эдми. Родрик Аля не торопил. Каждому нужно время, но каждому — своё. Долгий и нудный разбор тяжбы двух арендаторов. Ясное дело, летом да осенью не до этого, работать надо, а зимой отчего же не сходить в крепость, где тебя и накормят, и напоят, и спать уложат. Драка среди пленных. Тоже понятное дело, когда семьдесят мужиков заперты в одном бараке без дела и без развлечений, как тут не подраться? А убьют кого — Родрик будет виноват. И даже когда Аль не вышел к ужину, Родрик огорчился, но не испугался. Приблудный бард, зазимовавший в крепости, пел грустные песни, и Родрик печалился, оттого что так поздно встретил своего единственного, что удержать его — как ветер в руке или воду в ладони, что счастье их так же коротко, как этот зимний день, закатившийся неведомо куда. Накаркал. Полутёмная спальня встретила его неярким огнём в камине и нетронутой пустой постелью. Послал слугу к Анинде. Слуга вернулся вместе с женщиной. Оказалось, что она видела Аля только утром, когда он забежал увидеть малышей и принести им сладких сухариков из кухни: у обоих резались зубы. Вот тогда и возникла первая тревога. Будто холодный ветерок коснулся сердца, ещё не сильно, едва заметно. Выгнал и женщину, и слугу, мысленно позвал Тайенара. Тот откликнулся не сразу. Потом довольно долго молчал. Потом сказал: «Ждите, я иду к вам». И только тогда Родрик испугался. Испугался так, как никогда в жизни, до тошноты, до дрожи в коленях. Тай появился быстро, примчался, запыхавшись, в одной сорочке и штанах, босиком. Бросил с порога: — Я не слышу его. Совсем не слышу и докричаться не могу. — Сядь! — приказал Родрик. — Объясни. Оказалось, что Вожак по-своему чувствует каждый Поводок, когда обращается к нему. Происходит что-то вроде бессловесного обмена: «Ты здесь?» — «Я здесь». А сейчас Аль молчал. Как будто он… — Он мертв? — спросил Родрик и сам себя не услышал. — Не обязательно, — отвёл глаза Тай. — Может быть, просто снял Поводок. — Зачем ему снимать? Паника сжимала горло. Родрик поймал слугу, прижал к стене, крикнул: — Борса ко мне! Кейна, Горна! Всех остальных — в большой холл! В холле было холодно и темно. Гуляли по полу сквозняки, слуги торопливо разводили огонь в семи огромных каминах, зажигали свечи, пугливые тени метались по стенам. Родрик смотрел в бледные взволнованные лица. Вот они, его люди, его кровь. Многих из них подняли с постели. Многие помнят его ребёнком. Кто-то из них — предатель. Родрик понял, что говорить не может. Толкнул плечом Кейна. Тот мрачно прокашлялся. — Пропал эал Альхантар, компаньон лорда. Да что там, вы все его знаете. Кто видел его сегодня? Анинда, ты первая! Анинда повторила уже известное. Слуга видел Аля утром, когда приносил горячей воды для умывания. Кухарки видели его, когда он брал сухарики для детей и завтрак для себя — малиновый пирог и молоко. Служанка видела его, когда шёл он через двор, от крыла слуг к господским покоям. И всё. Его не видели ни стражники, ни конюхи. — Значит, он может быть в замке, — предположил капитан гарнизона Горн. — Невозможно выйти, чтобы стража не видела. — Ищем! — приказал Родрик. — Заглянуть в каждый угол, в каждый шкаф, под каждую кровать, проверить кладовые, подвалы, мастерские, лазарет, проверить все! Тому, кто найдёт, — сто золотых! А если найдёт раб, то получит и свободу в придачу! Поиск возглавили те, кто выучился работать со Стаей. Тай с Родриком остались в большом холле. Там было тихо, так тихо, что треск поленьев в каминах и свист ветра за окнами лишь усиливали эту тишину. Иногда тишину нарушал голос Тайенара. — Кеннел-мастер закончил осмотр. Проверил все. — Конюший закончил. Отправил мальчишек на сеновал ворошить сено. Сам пошёл помогать в кладовых. — Кухарки закончили… — Оружейники… Родрик почувствовал, что не может вздохнуть полной грудью. Что каждый вдох отзывается в груди острой болью, отравляющей тело липкой слабостью. Он понял, что если Аля не найдут, он умрет. Понял и даже немного успокоился. Ему не придётся жить без Аля. Не потому, что он спрыгнет со стены или сделает ещё что-то позорное. Он просто не сможет дышать. Так умереть не стыдно. Пришёл Кейн, принёс кувшин торка. Плеснул щедро всем троим. Тай отказался, Родрик выпил залпом. Не помогло. Голос Кейна зазвучал глухо, будто из-под толщи воды: — Я послал за мастером Фарном. Нашим каменщиком. Сам знаешь, у нас здесь подземные ходы разные, потайные комнаты, жуть всякая. Можно случайно так, о стену опереться и… Да ты не волнуйся, Род, мастер Фарн все ходы знает, найдет любую мышь в подвале, не то что эала. Мастер Фарн оказался невысоким крепким мужичком, смутно знакомым. Он развернул на столе длинные рулоны сшитого ниткой пергамента, на котором возникли призрачные контуры башен, стен, бараков и ворот. Родрик почти не слушал каменщика. Он ясно увидел своего маленького, задыхающегося в каменном мешке, в полной темноте бьющегося о невидимые стены. Каменщик с Кейном повели на поиски целую толпу стражников. Родрик тоже хотел пойти с ними, но не смог встать. Серое утро вползло в окно, набросило пыльную паутину на бледные лица. Тай проговорил: — Кейн говорит, что потайной ход под восточной стеной завален. Они идут в подземелье. А через долгую минуту добавил: — Лорд… А не могло быть так, что он сам ушёл? — Пойдём! — Родрик вскочил так резко, что у него потемнело в глазах. — Посмотрим, что из вещей пропало! На крюке у двери нашёлся тяжёлый волчий плащ, пушистая шапка и варежки, в гардеробной — белая шубка, тёплые штаны и шерстяные туники, камзолы с меховой оторочкой. Больно было держать в руках маленькие носки, тонкую рубашку с вышивкой у ворота. Родрик не слишком приглядывался к одежде своего мальчика, пришлось позвать слугу. Тот, как и все в крепости, занятый поисками, явился не сразу. Перебрал вещи Аля и сообщил, что ничего не пропало, кроме бархатной туники, домашних штанов и лёгких сапожек. Пропали также браслеты Ренольда, которые Аль носил, не снимая, будто наказывая себя за что-то. В зимнюю дорогу собираются по-другому. Сонное оцепенение оставило Родрика. Ему на смену пришла нервная, истеричная жажда движения. — Пойдём! — он хлопнул по плечу Тайенара. — Вот, на тебе — мой плащ! Обратись ко всей Стае: дозорным, кто видел позавчера следы, немедленно явиться на конюшню. Стражники появились быстро, коней оседлали без задержки. Выехали из крепости в сумрачное утро, под низкое зимнее небо. Мороза не было, но влажная липкая стынь пробирала до костей. Вскоре спешились, спустились по крутому склону, долго бродили по мрачному лесу, застывшему в ожидании зимы. Стражники поспорили, но потом сошлись во мнении: следы видели именно здесь, где неприметная звериная тропа спускается к ручью. Тропа вывела на песчаную отмель, где бурлила между камнями тёмная вода. Замелькали в воздухе мелкие снежинки, тающие, не успев достичь земли. Тай был рядом. Изредка нарушал молчание: «Борс закончил с кладовыми… Кейн закончил с подземельем. Нашли ход, которого нет на карте мастера Фарна, но им давно никто не пользовался. Идут в слуховой коридор в Закатной башне… Сеновал осмотрен». И вдруг остановился, прислушиваясь к немому разговору. Родрик вгляделся в строгое лицо, даже дышать забыл. — Нам нужно возвращаться, лорд. Они что-то нашли. — Что? — выдохнул Родрик. — Аля? — Нет. Я не могу точно понять. То, что они говорят, не имеет смысла. Но это важно, нужно идти назад. На обратной дороге их застала настоящая метель. Крупные влажные хлопья снега валили сплошной стеной, ветер выл в ущелье, скрипели верхушки сосен, и Родрик задыхался от муки: его маленький мог быть сейчас где-то рядом, в этой белой смерти, замерзая, погибая. Может быть, он никогда не найдёт его. Снег растает, звери растащат кости… Находку ему предъявили во внутреннем дворе. Там на заснеженных камнях лежало что-то крупное, накрытое чьим-то плащом. Родрик потянул тяжёлую ткань, уже засыпанную снегом, и с горечью, смешанной с облегчением, опустился на колени. Погрузил пальцы в густую чёрную шерсть, коснулся раньше белой, а теперь красной отметины на груди, погладил крутой лоб, уже холодный. — Месяц! — вздохнул рядом Тайенар. — Вот что они говорили, а я понять не мог… — Где нашли? — с трудом выговорил Родрик. — Под откосом, лорд, видимо, скинули со старой стены. Но мы там уже все обыскали, никаких следов. Родрик поднялся с колен. Ярость огнём бежала по венам, тяжело билась в груди. Мир по краям заворачивался багровой воронкой. — Моего компаньона похитили. Я буду искать его и найду. И вы, мои люди, моя кровь, поможете мне в этом. В первые дни ярость ещё держала его на ногах. Наполняла злой энергией, прогоняла тоску и усталость. В первые дни люди ещё приходили к нему. Приходили стражники, слуги, белошвейки и кухарки. Рассказывали о вещах неважных и, скорее всего, к делу не относящихся. О чужих людях, замеченных в крепости ещё до войны. О караванном страже, выспрашивающем об эалах Белого Гнезда. О небольшом, с десяток пеших, отряде, который видели в высокогорье пастухи. О ведьме с Рябинового Распадка, которая в прошлом году нашла заблудившегося в лесу ребёнка. Родрик отправлял дозор в высокогорную деревню, проверял караулы, а к ведьме поехал сам. Но проходили дни, занятые и пустые дни, бесконечные одинокие дни, а Аля все не было, и надежда найти его истончилась до невидимой, туго натянутой нити. Проходили дни, а боль не утихала, она длилась, отнимая силы, лишая рассудка. Она была повсюду, эта боль: в улыбке маленького Эдмира, в подушке, ещё хранившей запах его волос, в забытом у окна платке, в домашних башмачках у кровати, таких маленьких, отороченных беличьим мехом. Он сам принёс ему эти башмачки, купил у пушников прошлой зимой, когда его мальчик почти не вставал с постели. Эти дни, они заканчивались одинаково: темнотой, грелкой в постели, и чёрной тоской, и долгим беззвучным воем, и отчаянной мольбой в нем, не облечённой в слова. Родрик много пил, но хмель не брал его, сливаясь с тоской и наливаясь болезненной тяжестью в груди, будто глупое его сердце сделалось вдруг огромным и оттого не помещалось за рёбрами. Потом новости иссякли, и люди перестали приходить к нему с глупостями. Тёмное облако опустилось на Гнездо и сделало краски тусклыми, а звуки — глухими. Тай был рядом. Казалось Родрику, что эал один понимал его, и оттого он испытывал к магу благодарность, смешанную с некоторой неловкостью. Родрик распустил слух в надежде, что достигнет он самых глухих уголков севера: он готов заплатить выкуп за своего эала — пятьдесят фунтов золотом. Наверное, у него и не было такого состояния. Наверное, его не было даже у короля. Но шли дни, а никто не появлялся в крепости требовать немыслимое сокровище. Шли дни, и Родрик понимал, что он ослеп, и оглох, и никогда уже не увидит мир прежним. А потом, в один из таких же серых дней, во двор крепости ворвался всадник и, бросив коня у самого крыльца господских покоев, взлетел по ступенькам, пробежал через холл и ворвался в малую гостиную, впустив с собой дыхание зимнего дня и запах конского пота. — Лорд, — обратился он к Родрику, с трудом переводя дыхание, — на тропе через Змеиный — логоссы. Два десятка. Посольство. Мой десятник Донар остался с ними, а меня послал вперёд. Зверю нельзя показывать слабость. Ни страх, ни болезнь, ни горе. Родрик велел побрить его впервые за две декады. Он надел богатые одежды, драгоценные меха, пояс с серебряными бляшками, браслеты и драгоценный медальон на тяжелой золотой цепи. Он загнал свою боль в самый тёмный угол. Потом он выпустит её наружу. Потом можно будет кататься по постели и грызть подушку. Потом, когда никто не увидит его истекающим кровью. Встретил нежданных гостей на крыльце. С трудом поверил своим глазам, когда ему навстречу шагнул грузный воин в тяжелой медвежьей шубе. Вежливо склонил голову. — Лорд Равенсроха — дорогой гость в Белом Гнезде. — Зимний путь труден, лорд Родерихт, — отозвался Харолд, называя врага на логосский манер. — Я не проделал бы его без крайней нужды. Лорд Равенсроха потребовал личного приёма, как только проверил, как разместили его людей. Взглянул на Кейна и Тайенара, сидящих по обе стороны от Родрика, хотел было возразить, но лишь махнул рукой. Спросил, по своему обыкновению растягивая слова: — Хотелось бы мне знать, любезный Родерихт, каково здоровье моих людей, а твоих нынешних пленников. — Со времени отъезда Брока один из твоих людей умер от ран. Остальные живы. Раненые поправляются. Можешь навестить их в любое время. — Это хорошо, — медленно кивнул Харолд, и седые косички на его висках качнулись. — Я долго думал, как вызволить их из плена, и, кажется, придумал. Может быть, вот это поможет моей задаче. Неторопливо протянул руку, положил на стол тускло блеснувший предмет. Родрику не удалось сдержать короткого крика. На темном дереве лежал изящный золотой браслет. Браслет Аля. Родрик хотел заговорить и не смог. Воздуха не стало.  Тайенар негромко спросил: — Лорд Харолд, известно ли вам, где сейчас находится тот, кто носил этот браслет? — Ну конечно, известно, как же не известно. Он в моем замке, дорогим гостем. Пылинки с него сдуваем, на пол ступить не даём, только лишь на ковры, кормим с серебра, поим — с золота. Шестеро рабов-эалов прислуживают ему день и ночь, а у дверей его стоит стража: полдюжины самых верных моих людей. Только мне одному позволено входить к нему, а больше никому, только мне и слугам. Каждый день наполняют ему ванну горячей водой целебного источника да бросают в воду розовые лепестки и цветы лаванды. Сам видел: так и делают. Есть у него в покоях певчие птицы, пушистые кошки, книги на многих языках, картины и драгоценности. А в соседней комнате помещаются музыканты, и мальчики с самыми чистыми голосами поют от зари до заката. Благовония там курят из Мардрихата, из тех, что вселяют спокойствие и лёгкость духа, свечки жгут из чистого воска. Если б сама логосская царица гостила у меня в замке, и то не смог бы я принять её лучше, чем твоего эала. Родрик провел пальцем по ободу браслета, но в руки взять не решился. Сказал: — Если любой урон будет нанесён моему компаньону, я не оставлю от Равенсроха камня на камне. Я пойду войной на тебя, Харолд, и не пожалею ни женщин твоих, ни детей. Знай это, потому что это случится. — Зачем же мне вредить ему, Родерихт? Он — моя единственная надежда. Нет у меня в замке ничего драгоценнее твоего эала. Промолчал Родрик. Он уже знал, что потребует от него враг. А Харолд говорить не спешил. Вздыхал, полоскал в кубке усы, приглаживал пальцами косички. Наконец, заговорил так же неторопливо, будто задумываясь над каждым словом: — Мы проиграли большую войну. Много серебра пришлось отдать, чтобы собрать такую армию, чтоб две тысячи пик поставить в строй. И нет у меня теперь ни серебра, ни людей. В замке неспокойно. Люди не верят, что я смогу повести их в бой, не верят, что верну их родных. Когда у тебя десять сыновей, Родерихт, кто-то из них непременно считает, что лучше знает, как надо править. Как надо воевать, тратить серебро и говорить с врагами. Если я не верну наших пленных, будет бунт. Меня убьют, скорее всего. Кто-нибудь из моих сыновей возьмёт себе Равенсрох. Ладно, если Брок, он почти что я сам. Хуже, если Вейер или Парр. Они умные и злые. Мы все злые, но они больше злые, чем умные. Любой из них вырежет всех братьев и племянников, а потом поведёт рейды на юг. С ними тебе воевать. Подумай, хочешь ли ты этого. — Что же ты предлагаешь, Харолд? — поторопил врага Родрик. — Обмен пленными, — пожал плечами логоссец. — Всех моих на всех твоих. — У тебя один пленник, Харолд, — заговорил Кейн. — А у нас семьдесят один. Как мы можем менять одного на семь десятков? — Всех на всех, лорд, — повторил Харолд, обращаясь только к Родрику. — Только так и никак иначе. — А если мы возьмём в плен и тебя, лорд? — спросил Родрик. — Что тогда скажут в твоём замке? — Смотря кто возьмёт верх, — вздохнул логоссец, будто в раздумье. — Если мой третий, Вейер, то спасибо тебе скажут. И вот тогда уж ты своего эала точно не увидишь живым. Если же Брок, то он пришлёт тебе второй браслет. Но в этот раз вместе с рукой. — Мне нужно подумать, лорд Харолд, — ответил Родрик, постаравшись последней фразы не услышать. — Сам знаешь, такие вещи легко не решаются. У меня тоже живые люди в крепости, и тоже может быть бунт. Есть такие вещи, которых лордам не прощают. — Нет у тебя таких вещей, лорд Белого Гнезда, — покачал головой логоссец. — Ты только что малой кровью выиграл войну. Ты набил крепость добром под самую крышу. Ты в милости у короля, ветер удачи разворачивает твои знамёна, ты ходишь под Светом. Тебе простят всё. А вот мне не простят. Если не верну пленных — не простят. Поражения не простят, голода, бесчестья. Я на всё пойду, чтобы вернуть моих людей. На всё, понимаешь? Вот потому и сам по зимней дороге пришёл к тебе. Чтоб ты понял, как это важно для меня. — Я понял это, лорд. Я ценю твой поступок. Не каждый ради своих людей на такой риск пойдёт. Харолд молча кивнул. Он казался старым и усталым, медлительным и нерешительным увальнем. Но каждый, кто знал лорда Равенсроха, знал и то, что за внешней неторопливостью скрывается пытливый и острый ум, за кажущейся нерешительностью — несгибаемая воля, бесстрашие и жестокость. Жестокость не ради удовольствия, а лишь как продолжение стремления любой ценой достичь цели. Логоссец бросил короткий взгляд на Тайенара, обратился к Родрику: — Ты, верно, не знаешь, лорд Родерихт, но вот этот эал, который сидит за твоим столом и говорит с нами как с равными, — беглый раб Равенсроха. Его тебе, конечно, придётся тоже вернуть законным хозяевам. — Тайенар — свободный эал, — тотчас же и как можно более твёрдо ответил Родрик. — Он не раб и не пленник, а может покинуть мою крепость в любой час или же остаться здесь навсегда. Когда я встретил его, на нем не было рабского ошейника. Я не волен обменивать его на кого бы то ни было. — Всех моих на всех твоих, лорд, — усмехнулся Харолд, — так и никак иначе. Если хочешь вернуть себе маленького эала, большого придётся отдать. Он принадлежит моему второму сыну Парру. Спроси его сам, если хочешь. — Нет, — просто ответил Родрик. Снова помолчали. Снова Харолд заговорил первым: — Значит, эала тебе вернут. Но по частям. Сначала кисти рук. Если не одумаешься, то позже — ступни ног. А может быть, сначала уши, потом глаза. Ты узнаешь его глаза, Родерихт? За декаду пути они могут сильно поменяться. Родрик заставил себя улыбнуться. — Стоит ли нам пугать друг друга сказками? Мы не женщины и не дети. Ты, может быть, думаешь, что держишь меня за горло? Не скрою, гибель компаньона будет большой потерей для меня. Но это будет только моя потеря. Белое Гнездо устоит. А устоит ли Равенсрох, если я сначала прикончу твоих пленных, а потом пойду на тебя войной? — У тебя в крепости сколько, сотни две? — ответил Харолд, тоже спокойно и деловито, будто обсуждая план совместной кампании. — Допустим, с ополчением ты наберёшь пять сотен, хотя и вряд ли. Ладно, пусть будет пять. Но ведь с пятью сотнями тебе Равенсрох не взять? — Не взять, — согласился Родрик. — Но я вполне могу взять его в осаду. Сколько у тебя в крепости хлеба, лорд? Как скоро твои же люди повесят тебя на мосту и откроют мне ворота? — Ты прав, лорд Родерихт, не пристало нам друг друга пугать, будто мы женщины или дети, — снова вздохнул Харолд. — Когда же ты сможешь дать мне ответ? Время дорого. — Время дорого, лорд, — согласно кивнул Родрик. — Я дам тебе ответ завтра. Пока будь моим гостем. Навести своих людей, я дал приказ тебя пропустить в любое время. Но знай, каким бы ни было наше соглашение, жизнь и свободу моего друга и соратника Тайенара я обсуждать не собираюсь. Харолд лишь отвернулся и махнул рукой, будто говорить о таком пустяке ему не пристало. Родрик попросил Кейна сопровождать дорогого гостя. Как только дверь за ними затворилась, Тай со стоном закрыл лицо руками. — Я не отдам тебя, даже не думай! — проговорил Родрик, но эал лишь покачал головой. И сказал, не отнимая рук: — Силы Света, рядом с ним шестеро альф…