Не дворец

Анна тянется ладошкой вроде бы к свету, а оступается. В России холодно. И ветра тут частые, помножить на десять и выйти в минус бесконечность. А в Германии теплее, но это не мешает Анне, как и первая мировая, создать с ним торговые отношения. Потому что все просто. Они униженные, они оскорбленные. Не празднующие всеобщую победу, не празднующие унизительный для Людвига Версальский договор. Будто две стороны не одной медали, нет, монеты. Брошенной в воду чьей-то нерадивой рукой, отточенной волнами до едва узнаваемого блеска. Настолько гладкой, что не разобрать ни год сплавки, ни страны создательницы, ни герба, ни-че-го. Монетой, которой лишь остается продолжить лежать между галек. Они настолько похожи, что становится страшно. 1920 выдается тяжелым. Почти полгода уходят на одни лишь переговоры с Советами. Страна раз за разом повторяет название уже выученного наизусть контракта: о взаимной репатриации военнопленных и интернированных гражданских лиц. Это смешно ей-богу. Смотрят друг на друга и сухо кивают. Девятнадцатого апреля заключают соглашение. Людвиг смотрит на ее быструю, четкую, извилистую подпись под текстом и на секунду теряется. Словно и не было его никогда. Будто бы все были: Англия с его криками по любому поводу, слишком самовлюбленный и несерьезный Франция и Анна. Он заглядывает сквозь буквы, а думает лишь об одном. Был ли он? Существовал ли? Но вспоминает только о том, что была Русь, а после империя. Империя разрушилась с красными флагами, взрывами, криками, кровопролитием. Теперь же СССР слишком болезненная и вялая. Ему хочется подойти ближе и со своим уставом залезть в чужой монастырь, как любит говорить Брагинская. «Выглядите вы безусловно жалко.» Не выговаривается, потому что терять единственного союзника настолько глупым образом было бы обидно. А главное то, что не его это, Германии, дело. Иногда ему становится страшно, даже несмотря на все разговоры правительства союзницы о том, что договор для них не приемлем и о его принятии и речи быть не может. Потому что знает простую истину: ничто не может быть вечным. Знает, что она была в Лондоне, и знает о чертовой статье 116. Выговаривает собственному отражению в зеркале, и проклинает Франциска. Вздрагивает от каждого слова Анны и ждет. Ждет, что она потребует репараций. Людвиг чувствует себя побитой собакой считаясь с интересами Москвы. Становится хуже, когда чужие ладони обхватывают его мокрое лицо, а чужой лоб касается его лба. Союз шепчет невпопад: — Не бойся я с тобой, я рядом. Хочется оттолкнуть. Сказать что-то слишком грубое. Разрывающее связи однажды и навсегда, но он молчит. Вспоминает, как пытались решить свои проблемы с Антантой, а в итоге оказалось, что им легче договориться друг с другом. В Рапалло они становятся кем-то больше чем союзниками. Франция бы сказал любовниками, а Германия рад, что его рядом нет. Вспоминается школа под Липецком, иногда под Казанью. Вспоминается с каким трепетом она рассказывала о том, где и как будут проходить занятия, и чему тут будут обучать. Вспоминал, как в скрытую приезжал к ней и ее военным. И как лишь одна она выступила с протестом на оккупирование Рурской области. Основой их отношений был страх того, что один из них уйдет, а второй останется во враждебном окружении. Они подписывают договор о ненападении и нейтралитете. Советские дети кричат: — Победа наших дипломатов! Родненькие! Они были в браке. По расчету, но в браке. Были взлеты. Были падения. Ее признал Англия, а после целый ряд стран. Людвиг смотрел на ее лицо освещенное лишь лунным светом из полуоткрытого окна. — Ревнуешь? — Спросила она в шутку после того, как их отношения с Артуром начали улучшаться. Не задумываясь ни на секунду, потому что ему не было это нужно, и вобрав в легкие как можно больше воздуха, он прошептал в темноту, как в вечность: — Да. От великой депрессии они спасаются вместе. Совету нужны заводы и оборудование для них, а Германии рынки сбыта и рабочие места. Экономический кризис приводит к политическому. Это неоглашенное никем правило, чаще даже вето. Его разрывает на три равные части. Через десятки лет в школьных учебниках, которые его дети будут читать напишут: три лагеря. Коммунисты, нацисты и те кто выбирали полумеры. Новый договор о ненападении удается подписать уже при Гитлере. Анна недовольна, но молчит. После и их военное сотрудничество заканчивается. — Вот так ты да? Я тебе верила. Думала что слово твоё искренне, что я его выстрадала! Людвиг смотрит на нее с нежностью, что аж старое, покрытое пылью сердце бьётся. Но у России под ребрами почерком Франции выведено: никому не верь. Никого не люби. Людвиг делает ставку на антикоммунизм и не прогадывает. Чувствует азарт, страх и иногда вину, но настолько редко, что даже не обращает на это внимание. На Олимпийские игры Анна не приезжает. Букет Германия предусмотрительно выбрасывает в ближайшую урну, кольцо туда же. Он хочет написать ей письмо в одно предложение: Но оно теряется между страницами какой-то пыльной книги, которая покоится на полке целую вечность. Тянулась к солнцу — вышло к небу. У Анны Брагинской в лёгких пыль. Пневмокониоз наверное. Анна идёт вперёд. Изнывает от ран, а войну выигрывает. Анна Брагинская остаётся Анной Брагинской, только перчатки на руках носит. Красные. Через красные крови меньше видно. Только вот у Людвига на нее галочка. Германия смотрит косо. Кидает на неё взгляды из-под ресниц и ждёт. Страна-победительница может требовать все что угодно, а твоя бывшая союзница вдвое больше, да умножить на четыре. — Я хочу Пруссию. Становится по-настоящему страшно. Гилберт не выживет там. Он исконная часть Германии. Нет ему места там. Да и что с ним могли только сделать другие страны союза?! Германия только смотрит в стену и думает. Обо всем. Пруссии, отблесках в волосах Анны Брагинской, о том, что она вообще-то победительница, а победителей не судят. И на секунду думает неудивительно, что именно её императрица навсегда записала эту фразу в школьные учебники. Екатерина великая говорит о попытке отдать под суд А. В. Суворова за неуставную победу: «победителей не судят» — мысленно с ней Германия соглашается и делит. На тысячу. В конечном итоге она была немкой при рождении. Анна требует себе Кенигсберг и на ноль это никак не делится. Пруссия хмурится, кричит: я не поеду к этой выскочке. Но он тоже прекрасно знает простую истину. Победителей не судят. Победители судят сами. Людвиг задыхается. В собственной беспомощности. В обстоятельствах. Когда он был маленьким Гилберт, говорил, что если очень хорошо постараться, то даже враги станут союзниками, но что делать, если ничто вас больше не связывает? Германия смотрит на Россию впервые за целую вечность с надеждой, но она кривит глянцевые губы в усмешке и впервые смотрит не на него. В сквозь. И ни на что это к чертовой матери не делится.