Не дворец

— Кто вы? — тянет Канада и смотрит с неприкрытым интересом. У неё волосы будто седые, а глаза словно млечный путь. Тонкая талия и запястья рук ещё тоньше. В её глазах — млечных путях, кажется, вся мудрость мира. Он видит, как она вбирает в лёгкие больше воздуха и произносит. Своим тонким, женским, легким голосом: — Я гостья твоего отца, милый Матвей, — и трепет за ухом. Как щенка. Это кажется чем-то слишком выходящем за рамки приличия. Настолько неправильным, что слова, как и собственное имя застревают в горле. Ему хочется крикнуть ей вслед о том, что никакой он к черту не Матвей. Но устало вспоминает о наставлениях Франциска о таких словах. О том, что «он не корабельная крыса вроде Артура», и не имеет права так выражаться. Хотя бы не при дамах. Когда он уже решается хоть как-то ответить, её не оказывается рядом. «Видимо уже ушла» думается ему, и забывается слишком быстро. В его руках корабль подаренный братом, который он пустит в фонтан, пока не видит опекун, и так же быстро спрячет под кроватью в собственной спальне. Задвигая настолько далеко от чужих глаз — насколько это возможно. Канада даже не страна. Он настолько юн, как физически, так и морально, что иногда ему становится жаль других. Более взрослых. Тех, которые навсегда обречены чувствовать свой народ. Сгорать и возрождаться вместе с ним. Сдаваться и побеждать. Канада видит эту женщину настолько часто, что в глазах пестреет от одного лишь её вида. От неё пахнет лесом, пирожками, которые она иногда таскала ему, духами из лаванды и чем-то непонятным, но таким близким, что у Мэтью щеки горели после. Наверное, от нее пахло людьми. Это был запах её кожи. В их с Франциском доме пахло разнообразными духами, едой приготовленной явно не старшим, и часто доносился чей-то смех, шепот. В их доме не пахло ею. Это могла быть как придворная дама, так и обычная девушка. Иногда ему становилось настолько интересно, что Мэтью решался спросить это, но не решался. Что-то вечно мешало ему. Не давало узнать хотя бы имени гостьи. Со временем такие попытки сошли на нет. Она была такой воздушной и красивой, что иногда ему становилось неловко. Высокая, смотревшая на него сверху вниз и наклонявшаяся, чтобы поговорить. Из-за этого ему хотелось стать выше. Хотя бы быть с ней одного роста. Ее глаза хранили в себе все тайны вселенной и однажды, он был уверен, что однажды она поделится с каждой из них. Слишком добрая к ребенку, которого вряд ли могла хорошо разузнать. Мэтью хранил её подарки, как реликвии. Медведь насмешливо смотрел на него и стучал лапой по миске требуя еды. Девушка таскала ему сладости, и теребя по голове спрашивала об успехах. Канада даже спросить хотел у неё: зачем она так часто к его наставнику ходит, но почему-то вновь не решился. А потом… потом и спрашивать не у кого было. Все закончилось так стремительно. Он даже не успел показать ей её же портрет. Накрытый тканью и спрятанный от чужих глаз, как и кораблик. Ему казалось, что он вложил в него всю свою душу. Все, что у него было. Она уходит из их дома так быстро, что когда натыкается на него не успевает смахнуть слёзы. — Почему вы плачете? — ему стоило сказать, что-то более утешающее. Но он вцепился в чужие ладони и прошептал все, что смогло прийти в голову. — Я проигравшая, Матвей, — и обходит его. Мэтью хочет окликнуть её, но слова застревают в горле, как и тогда. Когда от пребывания его почти что подруги не остаётся и следа, даже чертового шлейфа духов — из собственного кабинета выбегает Франциск. Он растрепанный, на щеке красуется красный отпечаток ладони. Его рубашка не застегнута и выбивается из брюк. Выглядит он безусловно жалко. Взгляд как у побитой собаки. Смотреть на него тошно. Канада выдыхает и устало думает, что далёкая, красивая, нежная девушка уже давным-давно уехала/ушла/убежала. Он тоже бы убежал, будь у него возможность. И не потому что Франциск такой плохой. Попросту. И оказывается прав. Франциск возвращается к вечеру. Анне не жаль. Мэтью тоже.