Morgenstern

Хочу уснуть я сном осенних яблок И ускользнуть от сутолоки кладбищ. Хочу уснуть я сном того ребёнка, Что всё мечтал забросить сердце в море. Ф. Г. Лорка

Семьсот квадратных футов. Клетка. Палата умалишённого. Что теперь? Привести себя в божеский вид, выпить зелье, доползти до туалета, чтобы там вывернуло наизнанку, потому что запах гниения мерещится повсюду, опять выпить зелье. Подняться на ноги и упасть на диван. Тупо смотреть в потолок и стараться не думать, только не думать. Лишь эта белёная поверхность с расползающимися тонкими трещинами и не вызывает ещё в нём отвращения, тогда как каждая вещь в доме, кажется, пропиталась за последние четыре месяца сладким навязчивым запахом. Особенно впитывали ядовитые пары книги, и он давно уже не может взять в руки ни одну из них без внутреннего содрогания. Снейп с ненавистью посмотрел на бесконечные ряды переплётов, на сочетание чёрного и коричневых цветов. Что его здесь удерживает? Она замужем, о ней есть кому позаботиться. Кроме того — Дамблдор. Он всегда защищает своих. «Мой мальчик, вы делаете поразительные успехи. Только не забывайте, что с вас спросится с большей степени, потому что и дано вам больше, чем прочим». Начинаются судороги. Так всегда бывает после Круциатус. Он падает с дивана на холодные половицы. Так легче. Сколько он себя помнит, в этом доме пол всегда был холодным. «Идиот! Ты всё равно смиришься, Северус. Рано или поздно, но это произойдёт». На полинявшей футболке женщины виднелась какая-то спортивная эмблема. Футболка была явно мужской. «Меня будут искать». Возможно, он уже её ищет, ещё не обратился в полицию, а просто обзванивает знакомых. Потом начнёт звонить по больницам… Больницы… Дерево холодит щёку. Там, ниже — подвал с земляным полом. «Отец в земле — ему хорошо». У женщины были серые глаза… «Вы, правда, не сделаете мне больно? Сэр, вы же нормальный человек, вы не такой, как это чудовище…» Он заходится в беззвучном крике. У женщины были серые глаза… Всё. Довольно. Поднявшись на ноги, он ковыляет в ванную комнату. Вода должна быть тёплой. Слишком долго набирается. Взяв с полки бритвенный станок, он откручивает ручку и вынимает лезвие. Чёрт, он собирался купить новые. Яд не подходит, любой другой способ тоже. Вольдеморт через Метку сразу почувствует, как и всегда, когда кому-нибудь из Пожирателей грозит смертельная опасность. А так он просто уснёт. Определённую степень кровопотери не в состоянии восполнить даже магия. Зеркало запотевает, и он больше не видит своё отражение. Закатывает левый рукав. Вода даже слегка горяча, но так лучше. Он ложится в ванну, часть воды выплёскивается на пол. Под Меткой плохо видно вены. Когда знаком с болью пыточного заклятия, резать себя можно не спеша и аккуратно. Чтобы наверняка…

* * *

Темнота. Чьи-то руки поддерживают его голову. К губам прикоснулся край стакана. — Пей, Севви! Он послушно выпил. Бадьян. Ладони бережно укладывают его голову на подушку, гладят волосы, лицо. — Севви. Только один человек так называл его. Очень давно. 26 декабря 1972 года Горящий камин. Северус удобно утроился на медвежьей шкуре на полу, перелистывая монографию Стефана Михельшпахера «Spiegel der Kunst und Natur in Alchymia» 1615 года. Он чувствует затылком взгляд, но это не раздражает. Наоборот — мысль, что Люциус смотрит на него, согревает, пожалуй, лучше, чем огромные пылающие поленья. —Я нашёл алхимический союз, — Северус с интересом разглядывает гравюру, аллегорически представляющую семь ступеней Великого делания. Люциус растянулся рядом на шкуре, прислонившись головой к сиденью кресла, и лениво потягивает вино из бокала. Он наклоняется над книгой и понимающе кивает. Потом смотрит на Северуса. В его взгляде, как всегда, сквозит лёгкое удивление. Впрочем, Северус уверен, что и его собственный взгляд такой же. Ему никогда не понять, зачем этот красивый парень, кумир факультета, тратит своё время на второкурсника с намертво прилипшей кличкой Нюниус. — Ты не устал? — спрашивает Люциус. — Уже поздно. Глаза слипаются, но Северус упрямо качает головой. Это лучшие рождественские каникулы в его жизни, и ему не хочется тратить драгоценные часы на сон. Но через какое-то время он утыкается носом в книгу и чувствует, как Люциус приподнимает его и пристраивает рядом с собой. Если бы не сонливость, он, может быть, и застеснялся бы, постарался вырваться. Но сейчас ему слишком хорошо. — Севви, — рука Люциуса скользит по его волосам. Он вздрагивает и испуганно поднимает на того глаза. — Что? — Почему ты так… со мной? — Дурачок ты, Севви. Ничего не понимаешь в жизни, — усмехается Люциус, продолжая гладить его по голове. Наверное, он, правда, чего-то не понимает. — Ты даже никого не пригласил на каникулы, — сонным заплетающимся языком бормочет Северус. — Как это никого? А ты? — Люциус искренне удивлён. — Ты имеешь в виду всех этих? Крэбба, Гойла, Эйвери и прочих? Они, как бы тебе сказать, не настоящие. Им всем от меня чего-нибудь нужно. Они со мной, потому что я — Малфой. Ты — другое дело, Сев. Вот ты — настоящий… Ты просто меня любишь… Ведь любишь, Севви? — Люциус! — Северус, приподнявшись, робко обнимает его за шею и слышит счастливый открытый смех. — Я тоже люблю тебя, Севви. Не знаю, почему, но очень люблю.

* * *

— Севви! Посмотри на меня, — тёплые ладони сжимали его лицо, стискивали пальцы. Он посмотрел на Люциуса, вначале ничего не понимая. Почему у того такой жуткий вид: под глазами тёмные тени, сам белый, как мел; подбородок трясётся? Рукава рубашки по локоть красные. «Сколько же я потерял крови?» Он осознал, что лежит в постели, раздетый, укутанный в одеяло. В камине гудит пламя. На левой руке остались лишь тонкие розовые полосы, идущие от запястья вверх по коже. — Ты что же, меня без магии из ванны вытаскивал? Издав полузадушенный всхлип, Малфой прижался губами к его щеке. — Люций! Сухие губы покрыли поцелуями его лицо, и он услышал шёпот: — Севви, Севви, Севви! Никогда не делай так больше! Умоляю! Севви, никогда не делай так больше! Снейп закрыл глаза.

* * *

15 декабря 1971 года. Хогвартс Дорогой Люциус! Мне очень жаль, но я не смогу приехать к тебе на все каникулы — только на Рождество, если, конечно, ты меня примешь. Директор Дамблдор сообщил, что будет заниматься со мной трансфигурацией дополнительно, чтобы привести мои способности в норму. Ты же знаешь мои проблемы, Люциус. Ты понимаешь, насколько это для меня важно. Прошу тебя: не обижайся. Если ты не будешь против, я с радостью увижусь с тобой на пасхальных каникулах. Преданный тебе Северус Снейп. 16 декабря 1971 года. Малфой-холл Северус, паршивец! Что за тон был у твоего последнего письма? Что это ещё за «преданный тебе»? Конечно, я расстроился, но если уж сам Дамблдор пожелал давать тебе уроки, что уж тут поделаешь. Не помню, чтобы за все годы моей учёбы, он когда бы то ни было занимался с кем-то, так что не упускай шанс. На Рождество я жду тебя в Малфой-холле, и пусть только старик попробует тебя не отпустить! Я приеду в Хогвартс и увезу тебя силой. Разумеется, пасхальные каникулы ты проведёшь только у меня. Честное слово, твоё письмо обидело меня неимоверно. «Если ты меня примешь», «если ты будешь не против», — что это такое, я тебя спрашиваю? Больше не смей писать мне в таком тоне! Любящий тебя Люциус Малфой. P.S. Позволь спросить: почему я узнаю только от Беллатрисы Блэк, что её полоумный кузен совершенно распоясался и опять не даёт тебе спокойно жить? 17 декабря 1971 года. Хогвартс Люциус, прости, пожалуйста! Я просто был очень расстроен, что не смогу поехать к тебе. Я вовсе не хотел тебя огорчать. Можешь себе представить: профессор Дамблдор также видит промежуточные стадии трансфигурации. Я–то считал себя в этом плане неполноценным, а это сулит, оказывается, такие возможности! Что касается Сириуса Блэка и его компании, то ничего сверхъестественного не происходит. Всё как всегда. Люциус, право, совершенно незачем беспокоиться: я справляюсь. Любящий тебя Северус Снейп. P. S. Умоляю, только не приезжай, чтобы выяснять с Блэком отношения. Иначе получится, как на третьем курсе. Что можно ожидать от Блэка, если он относится к родному брату ещё хуже, чем ко мне? 18 декабря 1971 года. Малфой-холл Дорогой Севви! Значит, понадобились уроки у Дамблдора, чтобы ты наконец-то поверил в то, что я твержу тебе вот уже четыре года? Ты гений, Северус, — пора смириться с этим. Больше чем уверен, что сейчас ты сначала покраснел, потом нахмурился. Я шучу. Тем не менее, никогда не мог понять, почему ты всегда так пугаешься, когда тебя кто-то хвалит, причём заслуженно. Уже то радует, что хотя бы мне ты позволяешь это изредка делать. Миссис Блэк очень сдала в последнее время, а ведь она совсем не старая ещё женщина. Наследник «чистейшего и благороднейшего» рода скоро вгонит её в могилу. Я слышал: ты наладил приятельские отношения с Регулусом? Неплохо, совсем неплохо. Регулус, конечно, не представляет собой ничего выдающегося, но тебе хотя бы будет с кем поговорить. Пиши мне обо всём, что с тобой происходит, потому что если ты что-то скроешь, я всё равно узнаю. Не забывай, что две пары очаровательных глаз следят за тобой по моей просьбе. Белла, конечно, критична по отношению к тебе, но Нарциссе ты нравишься. Не спрашивай, как Белле удаётся быть в курсе твоих дел, — у неё свои источники информации, и не обижайся на меня. Я, конечно, немного утрирую. Мне просто важно знать, что с тобой всё в порядке. Я начинаю думать, что отец был прав, когда подыскал для меня невесту именно в лице Нарциссы, а не её сестры. Дело даже не в том, что Белла немного старше меня. Я, как ты знаешь, ценю в женщине мягкость и податливость, а Белла не отличается ни тем, ни другим. Сообщи мне, когда вам разрешат посетить Хогсмит, заранее. Я обязательно буду. Страшно соскучился по тебе. Любящий тебя Люциус Малфой.

* * *

В сердце засела игла тупой боли, но это несущественно. Или он уже привык, или слишком слаб для того, чтобы чувствовать что-то большее. Томас Реддл опять выиграл: послал к нему единственного человека, который, умри он сейчас, стал бы горевать о нём. Северус почувствовал на губах осторожный поцелуй, широко открыл глаза и потрясённо посмотрел на Малфоя. Тот поднялся с колен и решительно расстегнул рубашку. Быстро раздевшись, лёг рядом и обнял его. Обхватив Люциуса руками, Северус прижался к его груди, как к последнему в этом мире прибежищу. Он был бы рад заплакать сейчас, он бы воспринял слёзы, как манну небесную, но глаза были сухие, словно в них кинули песок, а те звуки, которые он не в силах был больше сдерживать — те стоны и животный вой — можно было назвать плачем лишь с большой натяжкой. Люциус ничего не говорил, он просто крепко держал его в кольце рук, и Северус постепенно затих, чувствуя непомерную усталость. — Ну вот, — Люциус осторожно погладил его по плечу. — Постарайся заснуть. — Пожалуйста, не уходи! — Ах, Севви… Куда же я от тебя денусь?