jaan-e-man.

у ани, по ощущениям, удавка на шее и переднее сиденье упирающееся в коленки. она трет ноги в кроссовках одна об другую и думает, что пластырь нужно заменить на разноцветный, которые стояли рядом с холодильником, в жестяной банке. аня выцарапывает на окне ёжика (на улице минус, у неё - рваные джинсы). аня думает, что у неё не осталось ничего кроме камеры и глубокого пореза на пальце, который она полоснула во время разговора с хозяйкой. евстигнеева оставляет вещи в камере хранения вокзала (деньги оставляет там и в шоколаднице, где проводит первую безквартирную ночь) и устраивает, черт бы их побрал, зимние сторис-скидки на фотосессии. (ане дважды за день отказали в съеме квартиры, ещё один раз - комнаты; перед входом в очередную парадную она не выкуривает полпачки, как привыкла, и проверяет не выглядывают ли нигде татуировки) её слегка мутит от запаха в салоне и от мысли о том, что мятная жвачка осталась на одном из подоконников. аню мутит от того, что почти все друзья, к которым можно было бы вписаться, уехали из города и не хранили ключи под ковриком с надписью «добро пожаловать» (у себя на коврике евстигнеева бы обязательно для таких друзей, как она сама, написала «идите нахуй отсюда, я вас не звала), а остальным писать было почти неприлично. аня почти истерично решает поиграть в деву-в-беде и постит (с пометкой «close friends», предварительно убрав половину из списка) впишите-меня-пожалуйста-на-ночь, надеясь, наверное, что какой-то подкроватный монстр увидит и сможет приютить её. подкроватный монстр, на деле, шлепает босыми ногами по полу, носит застираный худи и им же протирает стекла очков, переодически щурясь. мира ведет аню на кухню и, хмыкнув, достает шампанское. (через секунду, правда, щелкает чайником и достает с верхней полки стандартуную распродажную чашку с цветочным принтом) аня чувствует себя совсем неловко (царапает свою же ладонь, стучит краем телефона по столу), когда фёдорова прерывает почти оформившиеся благодарности вопросом о количестве сахара. аня курит в открытую форточку, мира сидит на стуле напротив, поджав ноги под себя. рядом с ней, на растоянии вытянутой руки, книга в мягком переплете (обложка немного потрепана, в одном месте надорвана и, кажется, на ней отчетливо просматриваются следы от кружки) и ручка; она смотрит в никуда полуприкрытыми глазами, и аня диву дается, откуда фёдорова такая. со своими коленками, тенью от ресниц на щеки и «можешь ко мне» в директ. аня дважды умывается, стараясь не думать о том, сколько времени потребуется для того, чтобы найти квартиру (и думает всё равно о том, что она в этой ванной сейчас из-за пары шотов в москве и шоколадки пополам на заборе возле магазина). утром аня встает раньше, снова курит в форточку и уже сама щелкает чайником. до точки кипения доходит быстро (от «почему всё идет по пизде» до «это же я во всем виновата»), минуты за две. евстигнеева шипит из-за нескольких капель, что попадают на пальцы, и неосторожно дергает рукой, опрокидывая полузавареный чай. он мокрым пятном расползается по столу, задевая ту самую книгу, заставляет страницы причудливо изгибаться от влаги. аня вздыхает, наверное слишком тяжело, потому что слышит со стороны двери тихий смешок и последующее «итс окей» смешаное с зевком. мира садится на свой стул, поджимает ногу и, щурясь одним глазом (солнечное пятно делит её лицо ровно пополам), тянется к той распродажной чашке. аня хмыкает и думает, что всё правда окей.