Наперегонки

Разумеется, Лео меня в покое не оставил. Отвлекает как может, только что не разделся. Когда он начинает извиваться и тереться о мою руку, я уже не выдерживаю. Встаю так резко, что он едва удерживается на ногах. - Маленький план вашего хозяина сработал – я ухожу, - извещаю. – Можете порадоваться – я даже не буду писать о вашем мошенничестве в «Вестник» или куда-либо еще. У меня нет времени на такие глупости. Я был уверен, что он обрадуется, но Лео бледнеет и начинает уверять меня, что они ничего такого не имели в виду, что он больше не подойдет ко мне, только пусть я продолжу читать. И, действительно, он больше не приближается ко мне. И как будто в мою сторону даже не смотрит. Я углубляюсь в чтение, но периодически задаюсь мыслью, был ли я неправ и, может быть, все дело только в извращенных вкусах Вердье? Провожая меня, Лео не закрывает за мной дверь, а спускается со мной с крыльца. - Мы не хитрили с вами, - заверяет он. – Наоборот, собирались предложить и другие книги. - В таком случае, могу я надеяться на спокойное чтение в будущем? - Да, - вздыхает он. Не знаю, кто дергает меня за язык. Потому что я выдаю: - Я знаю, кто вы. Он меняется в лице. Потом тихо говорит: - Вена. Грабен. Кафе «Марта Босснер» через час. Когда мы встречаемся, он все еще очень бледен. Но хотя бы наконец-то одет прилично – в мантию, которая скрывает вообще все. И, вдобавок, без косметики. Сейчас он настолько скромно выглядит, что его вполне можно принять за духовное лицо. - Сколько? – спрашивает, едва я присаживаюсь напротив него за угловой столик. - Сколько за что именно? – уточняю, соображая, что он считает, что я здесь ради шантажа. - За тайну моего происхождения, разумеется, - огрызается он. – Кто наши родители? Я хочу это знать. «Наши». - Я не знаю ничего о вашем происхождении. Сожалею, - добавляю я, когда он издает разочарованный вздох. – Но я видел картину. И мне рассказывали о вас. Один из активных пользователей сети. На его лице появляется отвращение. - Мой родственник, - объясняю, - пострадал от тех же волшебников, от которых пострадали вы. Правда, он был взрослее, ему было четырнадцать. Когда я припер этого ублюдка к стенке, он рассказал и о других, в том числе о вас. О том, как они охотились на вас, когда вам было шесть. О том, как я сорвался после этого рассказа, я, конечно, сообщать ему не буду. И о том, что в итоге с ним стало, тоже. Лео на мгновение прикрывает глаза. - Все это теперь не имеет значения, - говорит он. – Мой возраст, - поясняет, - когда это случилось впервые. Нас было шесть или семь детей из одной семьи – я не помню даже того, сколько точно нас было. Все, что было до девяти лет, пока я не оказался в нормальном борделе, - сплошной провал. «В нормальном борделе. В девять лет. Бля». - Это было счастье, - говорит он спокойно. – Предсказуемость. Если ты работаешь хорошо – к тебе и относятся хорошо. Хозяин нас берег, и не сильно загружал сверх нормы. В месяц у нас было два-три, а иногда даже четыре выходных. Спать давал вволю и кормил тоже досыта – мы должны были хорошо выглядеть. Христианам разрешал ходить в маггловскую церковь. Только исповедаться запрещал. Если клиенты нас били или резали, всегда лечил сам и обязательно угощал чем-нибудь. А если клиент калечил кого-то, ему запрещали приходить. - Святой человек, - не удерживаюсь я. - Я ему очень благодарен, - возражает Лео. – За то, что он меня купил. Потому что если кого-то не покупали, то не… покупали. Я тогда выглядел очень плохо. Им нужны были мальчики совсем маленькие, а у меня организм стал отвергать оборотное. Вдобавок я быстро рос и уже выглядел на одиннадцать. Он меня купил в последний день. Они не хотели уступать, и я думал, что он уйдет, а я только и мог, что смотреть на него умоляюще, и он снял перстень и отдал его им. И забрал меня. Я очень благодарен, - повторяет он, - потому что если бы не он… - А к Теодору? Как вы попали? – спрашиваю, хотя понимаю, что скорее всего тот просто выкупил его из борделя. Так и есть. - Мне уже было тринадцать, и я стал очень популярен даже среди тех, кто предпочитал возраст помладше. Ко мне направляли только самых лучших клиентов, - говорит с гордостью. - Очередь на меня была расписана на полгода вперед. Не только из-за того, как я делал. Я очень хорошо умел слушать. Некоторые даже покупали меня только для того, чтобы поговорить. А я забывал, где я, когда они мне рассказывали о своей жизни, о том, чем занимались, где были. И однажды в бордель заглянул Теодор. Он услышал обо мне от своего клиента и захотел увидеть меня. Он никогда не спал дважды с одним и тем же мальчиком до меня. Он отдал за меня целое состояние. - И на каких условиях вы с ним? - Он дал мне больше, чем обещал. Он сделал меня своим учеником, и когда я уйду от него, у меня будет профессия. - А когда вы уйдете от него? - Когда мне будет тридцать пять. - Иными словами, вы будете в рабстве у него еще шестнадцать лет. - Это очень мало за то, чем он пожертвовал, чтобы выкупить меня, - спокойно говорит Лео. - Не выкупить, а купить, - уточняю я. - Выкупить. У Теодора я едва ли сплю с тридцатью разными людьми в год. В борделе это обычно два дня, если ты элита. Там у меня не было будущего, а теперь есть. - Но вы ведь все равно не хотели бы спать и с этими тридцатью, так? Не знаю, почему я говорю это, и что вообще мне надо от него? Я хотел, чтобы он не доставал меня – так он уже прекратил.    Пожимает плечами: - Мне нравится делать ему приятное. - А картина? Ее ведь рисовали уже, когда вы были во взрослом возрасте. - Не знаю, о какой именно картине речь. Теодор до сих пор выплачивает долги из-за меня. Так что я это исправляю как могу. Сейчас написано двенадцать картин, и художник сделал с них десятки копий. За каждую копию Теодор получает тридцать процентов. По-моему, очень выгодная сделка. А за оригиналы пятьдесят. Это я его уговорил сдавать книги в аренду. Год уговаривал, - говорит с гордостью. Но тут же вздыхает: - Так что на зелья остается совсем мало времени. - Чем же вы в таком случае собирались платить за сведения о своей семье? – интересуюсь. - Теодор сказал, что если будет надо, - он заложит дом. Так что я рад, что на самом деле вы о ней ничего не знаете. Каготам обычно дают грабительские проценты. Боюсь, с заложенным домом было бы совсем худо. Ага, рад он. Щас. - Он бы не остановился. Он пытался найти хоть кого-то из моих братьев и сестер. Но узнал только, что два брата умерли. И то это неточно. Из него могли просто выманить деньги. В последнее время он совсем пал духом. Было бы хорошо, если бы вы переспали со мной, - это его очень развлекает. Ну, долго же я ждал, когда он вернется к любимому коньку. А Лео, потрясающий в своей наивности, припечатывает: – Он считает вашу внешность крайне неприятной, так что это его совершенно точно развлечет. По счастью, о странных фантазиях Вердье мне думать некогда, так что чувство мерзости проходит довольно скоро, когда я дома забываюсь в варке зелий из списка младшего Вильярдо. Чем раньше я отделаюсь от этого - тем лучше. Вскоре, однако, мое занятие оказывается прерванным. Потому что ко мне заявляется Роланда. Не здороваясь, проходит в гостиную и сразу переходит к сути дела: - Северус, он меня бросил! Призываю вино и, пока разливаю по бокалам, Роланда сует мне под нос письмо: - Прочти! Мда, видимо, это та самая история, на которую намекал Давид. Карл пишет, что благодарен Роланде за подаренное счастье, но в его жизни нет места подобным вещам, он просит прощения, что забылся и позволил ей думать, что их связь может продлиться долго. Впрочем, у него есть оправдание – он сам в это верил. Бумаги по созданию команды уже подписаны, так что команда остается в ее распоряжении. Ей будет управлять трастовый фонд, но «уверен, они согласятся с твоим выбором игроков и предоставят тебе все нужные суммы». И завершается это все очередным ворохом извинений и «искренне любящий тебя Карл». - Что это?! – вопрошает Роланда. – Если он искренне любящий, то какого хера?! И почему, как только сойдешься с нормальным мужиком, как выясняется, что он такой же говнюк?! На этот вопрос у меня нет ответа, а зелья требуют присмотра, поэтому я оставляю Роланду напиваться в гостиной и ухожу в лабораторию. Забываю о ней на много часов и, вернувшись, обнаруживаю, что она спит. Вечером я час провожу в особняке Блэков, и потом опять помогаю с зельями Давиду. Ночью у меня Цитрон. Спать мне с ним совсем не хочется, и после рассказов Лео что-то вообще ни с кем не хочется, но он все еще слаб, и в конце концов, можно перетерпеть. Я так устал за последние дни, что засыпаю, когда он все еще двигается во мне. Утром одеваюсь под взглядами феечек-вуайеристок и пытаюсь вспомнить: я вчера забыл выпить зелье, но какое? Кажется, это было в лаборатории у Блэка и, чтобы вспомнить, надо добраться туда. А быстро добраться не получается, так как магия все еще нестабильна… Я вчера и так излишне рисковал. И все это очень досадно и глупо: в Лондоне мне даже приходится ехать в обычном автобусе. Конечно, это намного лучше, чем «Рыцарь», но насколько же я от маггловских способов путешествия отвык… По счастью, про зелье я вспоминаю, стоит увидеть, как Эухения ставит кубок на стол. Наконец-то! - Нет! – истошно вопит она и, выдергивая у меня кубок, ставит на стол. Да еще расплескала половину. Вот же дура! Мне же надо его выпить! Хватаю кубок и тут слышу: - Фините Инкантатем! Сознание проясняется, а с моих глаз словно падает пелена. Ах вот оно что! И ведь как умно придумала, тварь, - Альбус бы ее в таких обстоятельствах не выдал ни за что. Слава Мерлину, реакция моя тоже ко мне вернулась – припираю ее к стенке, палочка у горла. - Что в кубке? – шиплю. – Что вы собирались заставить меня выпить? - Зелье Сириуса, - выдавливает она. В глазах нет страха: только злость. – В кубке зелье Сириуса. Чуть ослабляю нажим. Явно синяк останется, но мне плевать. Уж теперь-то работать меня с ней никто не заставит, так что нечего политесы разводить. Предвкушая, как Альбус ее отсюда выкинет, продолжаю допрос. - Что вы хотели заставить меня выпить? - повторяю. - Палочку уберите, - ничуть не смущаясь, отвечает она. – И успокойтесь – я не собиралась вас травить. И вредить вам тоже. Мы не пожиратели, в отличие от вас. Людей по подвалам не пытаем. - Мы? Значит, Блэк тоже с вами в этом участвовал, - констатирую я, растягивая губы в улыбке, которая, по моим ощущениям, должна быть максимально неприятной. - Блэк вместо вас и пострадал, - огрызается она. – Потому и дрыхнет сейчас без задних ног. Вы отпустите меня или нет? Отступаю на шаг, но палочку не опускаю. - Ну? – спрашиваю, уже подозревая, что дело яйца выеденного не стоит и что речь сейчас пойдет о каком-нибудь слабительном. Представляю, как по-идиотски я выгляжу со стороны. И что бы сейчас Блэк мог сказать. А что было бы, если бы я обосрался прямо на глазах у членов ордена?! Кровь бросается мне в лицо. Вот же мразь, я здесь не ем и не пью, так придумала! – Ну? Потирает шею: - Лирутка. - Лирутка? – я приподнимаю бровь. - Да. Потому что вы то чудовище, то почти нормальный человек. – Она вздергивает подбородок и с вызовом смотрит мне в глаза. – И какого черта вы вперлись в мою семью?! Сначала обольстили Ромулу, потом маму. У нее от вас совсем выключились мозги. Я хотела точно знать, на чьей вы стороне и что происходит. И что вы не предадите нас всех из любви к своему Темному лорду Волдеморту в один прекрасный день! Да, практичная девочка, не отнять. - Но я передумала, - продолжает она. - Неужели? После того, как Блэк выпил зелье вместо меня, или до того? - После. Вы бы все равно не помнили ничего, - огрызается снова. – А я бы знала! Я просто не знаю, как Конфундус на расстоянии отменять… - На расстоянии его отменить невозможно, - не могу удержаться от того, чтобы не поучить. А потом начинаю орать. И сам прекрасно понимаю, почему я это делаю. Потому что мне - страшно. Потому что если эта сопля смогла приложить меня Конфундусом и я его за полдня не сбросил, то кто еще?! Долго ору. Громко. Визжу даже. Эта семейка точно меня доведет! И я ей сообщаю все, что думаю и о ней, и о ее семье, открытым текстом, потому что, конечно, понимаю уже, что Альбус ее никуда не выгонит и скажет, что «девочку надо простить». Он и Блэка-то из Хогвартса не выгнал после того, как тот хотел меня убить, а уж девицу, которая хотела меня выставить на посмешище, – сам Мерлин велел. Сообщаю также, что ее семейка мне даром не нужна. И все ее отдельные члены, с их половыми привычками и неумением переносить с досто… - Наши половые привычки? – взвизгивает она. – Как же вы меня достали, Снейп! Хотите узнать о моих половых привычках все?! И швыряет мне в лицо магией. Магией воды. А там… там ускоренное кино. Ее насилуют, а я чувствую все, что с ней делают, в женском теле, и ничего не могу сделать. Ни отказаться от этого, ни двинуться, ни продолжать орать на нее не могу. Ни вообще говорить. Только смотреть и чувствовать. Магия пригвоздила меня к месту и удерживает так прочно, что мое тело не принадлежит мне в этот момент. Только ей. Я лежу на ком-то, в мой разорванный рот пытаются втиснуть вонючий член, второй разрывает мою задницу – адская боль, ну конечно, я же девственник, а тут все чуть ли не на сухую; точнее, девственница, потому что спереди в меня тоже входят, но там хотя бы меньше болит. Конечно, и в рот член тоже втискивают, и еще один урод пытается пристроить туда второй, у него это не получается, и он со злости прикладывает меня каким-то проклятием, от которого вся боль в теле усиливается в несколько раз. И над этим всем голубое небо, такое ослепительное, что лучше бы я не видел его вообще никогда. Кажется, я теряю сознание, а когда прихожу в себя – лежа на полу лаборатории, - я уже больше здесь, чем там; измученное тело переживает остаточные вспышки острой, разрывающей боли, но это не тот кошмар, который я испытывал, пока был внутри кино. Зато я четко понимаю, как она смогла такое со мной проделать, потому что ее вода образовала связь с моей водой. И более того – ее вода это не просто вода, а та самая вода. И вот теперь-то до меня доходит… примерно все. С трудом, цепляясь за ножку стола, поднимаюсь. Единственный стул далеко, и у меня нет никаких сил его призвать, поэтому сажусь на стол. Голова кружится, и мне кажется, что я покачиваюсь, но может быть, это только мне кажется, кто его сейчас разберет. Эухения с легким стоном садится на стол напротив. - Пиздец, - говорит она. – Это всегда были вы. С самого начала вы. Это просто пиздец. В данный момент я с ней полностью согласен. В следующие десять минут мы сидим – я на своем столе, она на своем, молчим и пялимся друг другу в колени. Потому что поднять голову и посмотреть друг другу в лицо у нас никаких сил сейчас нет (и я это чувствую точно так же, как и она, ведь вода между нами все еще течет). - И что теперь делать? – спрашивает наконец тихо. - Ничего, - говорю я. – Продолжать. Вы полагаете, есть какие-либо варианты? - Нет, конечно нет. А в голове всплывают картинки, как меня… у Лесса. Только не так, как я это чувствовал, а каким-то очень странным образом. Ну, конечно, она же тоже там была. Только мне и в голову не приходило, что она чувствовала через себя все, что со мной происходило, до того, как она дала мне воду. По сути, нас пытались насиловать одновременно. Пытались? Пальцы в жопе - это теперь называется «пытались», Северус? Не выдерживаю: - Вы не могли бы просматривать так полюбившееся вам порно не в моей голове? - В вашей? – изумляется она. - Я думала, это вы в моей! Час от часу не легче! Вода, похоже, связывает наши сознания. Как их разделить?! Но углубиться в эту мысль мне не удается, потому что в лабораторию врывается Блэк. - Это этот кубок? – восклицает. И выпивает прежде, чем мы успеваем его остановить. Пиздец. - Сири! – кричит Эухения истошным голосом. – Блядская ты скотина! Я бросаюсь к Блэку, который падает на пол, на глазах обрастая шерстью в человеческом облике, и орет. Ну потому что нормальным зельем то, что он выпил, было двадцать минут назад, а что из него получилось за это время с таким выбросом магии над ним – этого уже даже самому Салазару не под силу разобрать.