Давайте перепишем Вселенные? Отказы не принимаются

«…Служить бы рад, прислуживаться тошно…»       «…Я странен, а не странен кто ж? // Тот, кто на всех глупцов похож…»        А.С.Грибоедов. «Горе от ума»

       Полумрак маленькой комнаты, захламленной везде где можно и нельзя папками с бумагой, изредка прерывается фотонами мигающей настольной лампы, которая, кажется, должна вот-вот перегореть. Дурацкая темнота силится захватить клочок свободного пространства, но лампочка отчаянно борется. Писатель уже нет. Перегорел. Неравномерное стучание недостаточно длинных, но вполне мертвенно-бледных пальцев по клавиатуре ноутбука становится, то нарочито агрессивным, то медленным и нежным, то вовсе прекращается. Пальцы Гладиатора Холста настойчиво выбивают и стирают на клавишах раз за разом одну единственную фразу:       «Я притворяюсь, что я что-то пишу, я пытаюсь выжать из себя хоть каплю разумного текста. Я не знаю что. Я не знаю. Я не знаю... забыл».       Мозг Холста настойчиво отказывается работать в нужном направлении, по-скотски выдавая только одну мысль: «бездарность, брошен всеми, никому не нужен. Бесталанный…». Самое поганое чувство — жалость к самому себе. И даже винить по сути некого. Приторный вкус самобичевания. Его отпустить бы бумажным фениксом в огне переплёта судеб, да не развязать узелки непонимания. Прочь от земли, здесь нет нам места.       В полном отчаянии Гладиатор откидывается на спинку дешёвенького офисного стула на колесиках, потирая уставшую от безрезультатной нагрузки спину, закидывает голову назад, закрывает глаза, хватается за голову и устало шепчет:       «Не могу, я так больше не могу… Достали! Они же просто не понимают! Просто не могут задуматься об этом. Поэтому и недолюбливают, не достают мыслями до скорости идейных воплощений, никогда не смогут..».        Собрав остатки силы воли, Холст продолжает печатать. Только такой же неадекватный человек мог понять его в ту самую минуту. Муки творчества! Так бы назвали это явление обычные, ничего не смыслящие в настоящих муках люди. Это была лишь малая часть того, что на самом деле с высокой частотой испытывал Гладиатор. Это не были те самые муки творчества, какие обычно испытывает среднестатистический программист реальностей. Только малая их часть. Писать в стол строки из букв сложно. Писать в стол целые миры — непостижимо тяжко для того, кто годами несёт их себе, не выпуская на волю в течение долгого времени.       Любой человек, переживший предательство в полной мере, не осознает его так глубоко, как это сделал бы художник или писатель. И ведь главное выжать из себя это, выстрадать, выблевать на бумаге, задушить на корню жалость к себе, пока цепкие корешки цветочков зла не разъели черепную коробку. Не справился. Поддался. Погряз в унынии по собственной глупости, непонятно лишь как этого можно было избежать. Ровно так же и непонятно, чего на самом деле избежать было можно. Вот Гладиатор Холст пережил такое бесчисленное количество предательств, что у любого давно бы пропала тяга что-либо творить. Но только не у него. А что с него взять. Больной человек на эмоциональных качелях - прекраснейшее из зрелищ для утомлённых обыденностью демонов разума. То жар, то холод. Убил бы себя, вырезал мерзкое чувство стыда за собственные решения, окуклившиеся эффектом бабочки, да только ванную жалко, там кафель красивый...       «Ах, если бы здесь была Русалочка Олеся. Она бы могла что-нибудь сделать с моей никчемностью. Но… Уже очень давно не приходит она ко мне, боится, стесняется… Чего? Не знаю!..». Действительно Замоталась, залеталась, забегалась, может быть даже заплавалась. Не пришла один раз. Не придёт и сейчас. Брошен. Снова. Добро пожаловать к началу суждений! По бесконечной тригонометрической спирали все мысли возвращаются на круги своя и не желают покидать истерзанное, на лоскуты порванное сознание.        Собрав всю волю в кулак, Холст снова начинает набирать на клавиатуре, склоняясь в три погибели, текст, но уже совсем другой. Приступ отчаяния. Неукротимое желание решить в этой жизни хоть что-то самостоятельно. Тонкие пальцы всё более энергично стучат по клавишам призывая любимчика Русалочки Олеси — Димаса Соловья. Не факт, что сработает. Отнюдь не верно. Вероятность стремится к константе диссоциации кремниевой кислоты. А когда ещё, как ни в ночи, безумные идеи имеют пусть крошечный, но всё же шанс на исполнение.       Мигает настольная лампа, непонятно от чего шелестят занавески на зашторенном окне. Острыми щупальцами пробирается под кожу холод. Давно надо было сделать изоляцию. За столом, согнувшись в три погибели, сидит Гладиатор Холст. Недоволшебник, он только учится. Сидит, упорно набирая строки, сидит и призывает растрёпанное чудо из-под завалов мультивселенной его собственного сознания, сидит в ожидании самого заветного желания и совместного творения Холста и Русалочки Олеси.       Прождав несколько минут, Гладиатор опускает руки, но верит, верит, что Соловей прилетит на крыльях, приплывет на ладье по текучим рекам фантазии, может быть опоздает, но придёт. А почему? Иногда отчаяние толкает на необдуманные поступки... Склонившись над ноутбуком, рядом с кучей папок, набитых бумагой, рядом с мигающей в полумраке лампой, рядом с шелестящими занавесками сидит несчастный творец по имени Гладиатор Холст, сидит и ждет, набирая на клавиатуре текст, как советовала ему Русалочка Олеся ещё давным-давно. Как он сам чувствовал и хотел, как желал печатать множество новых рассказов про отважного Димаса Соловья, давно придуманного, недавно забытого фиктива. Снова и снова направляя его на путь истинный в мультифандомной вселенной. Несчастны, по сути своей оба они несчастны. Найти положительное в жизни с учётом того, что почти везде тебе путь заказан, невозможно. Выгоднее всего было бы продать свою же голову, да подороже. И ведь расскажи кто, что самые опасные мироходцы сидят по своим родным реальностям в качестве обычных студентов с необычными способностями, разве хоть кто-то из Хранителей, в иные годы видевший этих сорвиголов в деле поверил бы? Вот и мы о чём... А что до Димаса, то Соловей — птица подневольная Гладиатору, а Гладиатор, в свою очередь, подневолен мимолетному веянию ветра фантазии. По крайней мере был. Ничтожное насекомое силилось поднять огромные миры на своих тоненьких лапках. Ба-Бах! Оборвали лапки-то. А кто виновен?       В маленькой, захламлённой всем, чем попало, комнате, склонившись над ноутбуком, рядом с мигающей лампой, с шелестящими занавесками, сидит Гладиатор Холст, сидит и набивает буквы на клавиатуре ноутбука, мертвенно-бледными, недлинными пальцами, призывая Димаса Соловья.       «Эх, ноги мёрзнут!.. Завтра же вызову асланбеков на установку теплоизоляции» — думает Гладиатор Холст и продолжает тарабанить по клавишам.       

***