Крокодилье Сердце

За завтраком профессор Миазговски поражал невозмутимым спокойствием. Как кондуктор сошедшего с рельсов поезда, решивший, что сейчас самое время прогуляться в вагон-ресторан за чашечкой кофе. Как всегда немногословный, он лишь деликатно посетовал на черствость выпечки, хотя единственным действительно черствым объектом за этим столом была его темная душонка. Меган ерзала на стуле напротив и дрожащими руками пыталась намазать булку маслом. Самообладанием она сейчас точно не могла похвастать. Прошлой ночью Мег даже уснуть не удалось, пока она не сходила тайком в операционную и не подышала немного наркотизирующим газом. С ее рыжими волосами и белой марлевой повязкой на глазу она была похожа на пиратку из грошовых комиксов. К счастью, глаз не пострадал, но вот бровь ей рассекло до кости, залив половину лица кровью и до смерти перепугав саму девушку. Мег безрадостно представляла шрам, который образуется на этом месте. Дедуля, конечно, мог заштопать ее по высшему классу, попутно даже подправив форму носа и предупредив появление мимических морщинок. Но вместо этого наспех затянул порез, будто лицо Меган было дурацким развязавшимся ботинком. Конечно, она ведь не была какой-нибудь престарелой аристократкой или женой бизнесмена, которая могла хорошо заплатить за кукольное личико. Она была просто скучной, нерасторопной девочкой на побегушках. Единственная ее особенность заключалась в том, что много лет назад эксцентричный, на тот момент молодой ученый Зигмунд Миазговски в запале юности женился на ее бабушке. «Плевое дело! – Вещала ее мамаша, прикладываясь к подаренной бутылке. – Переезжай к деду, у него особняк и денег как грязи. Поухаживаешь за ним пару годков, а там старый хрыч и скопытится. И все-все-все достанется тебе, а ты уж не забудь про любимую мамочку». И это было самым большим заблуждением в жизни Мег, после детской веры в Зубную Фею. То, что профессор в ближайшее время не только не собирается на тот свет, но еще и всех своих немногочисленных родичей может пережить, стало понятно сразу. Но матери Меган неоткуда было этого знать. Она практически не знала Зигмунда и была просто зла на него беспомощной желчной злобой за то, что бросил ее еще ребенком. В ту пору ему, вроде как, нужно было залечь на дно на пару лет после какого-то неприятного инцидента на работе, а семью он рассудительно счёл лишней обузой. Пара-тройка лет растянулась на пожизненный срок, а жизнь матери-одиночки с малолетней дочерью предсказуемо покатилась под откос. Ирен никогда по-настоящему не знала своего отца, Меган это незнание приумноженным передалось по наследству. Мег бы и о своем родном отце ничего не знала, если бы не словоохотливые соседки, престарелые вдовы и старые девы, которые считали своим долгом при каждой встрече осведомлять ребенка о личной жизни ее матери с пониженной социальной ответственнойстью. В детстве Меган повидала множество кандидатов в новые папы. Некоторые из них относились к ней, как к пустому месту, другие ругали ее и не скупились на подзатыльники, некоторые пытались приставать к ней в уж совсем непотребной форме, а некоторые были вполне добродушны и вовсе неплохи. Но даже неплохие мужчины не задерживались в их бедной обшарпанной квартирке больше нескольких недель. Каждое расставание Ирен переживала трагично, как верящая в любовь до гроба романтичная гимназистка, и отчаянно, как разуверившийся в жизни портовой пропойца. А виновата во всем всегда была Мег. За то, что попадается на глаза тогда, когда ее не ждут и пропадает тогда, когда ее ищут; за то, что не держит язык за зубами, когда это требуется, и молчит, когда ей задают вопросы; за то, что слишком много ест и каждый год вырастает из обуви и одежды. И, конечно, за то, что совсем не уважает мать. И Меган сделала то, что и подобало делать каноничной Плохой Дочери. Она ушла, хлопнув дверью. Сперва, конечно, было бунтарство, крашеные волосы, битая посуда и прочее в этом духе. Но как только девушке исполнилось четырнадцать, она собрала свои вещи и ушла в медсестринское училище. Там для нее было и образование, и регулярная кормежка, и проживание в казарменных условиях с другими неблагородными девицами, и гарантия трудоустройства, ведь больных и увечных всегда будет больше, чем желающих помогать им. За несколько лет работы в общественном госпитале Меган насмотрелась всякого. Череда чахоточных бродяг, беременных проституток и вшивых беспризорников сменялась волной вшивых бродяг, чахоточных проституток и беременных беспризорниц, формируя совершенно особый, философски-отстраненный взгляд на жизнь. И Мег была очень удивлена, получив однажды конверт белой плотной бумаги, подписанный отправителем, носящим ее довольно-таки редкую фамилию. Письмо-приглашение вынудило девушку сделать то, чего она при обычных обстоятельствах не сделала бы никогда – навестить матушку. С примирительным пирогом и бутылкой джина под мышкой, блудная дочь была встречена слезами радости. Также она разузнала, что никто не собирается сдать ее в бордель или анатомический театр для опытов. Скорее всего. И что сделка совершенно безопасная и очень выгодная. Наверное. И раз уж дед вспомнил о давно забытых семейных узах, Мег просто обязана начать работать на него. И чем скорее, тем лучше, напомнить об улучшениях жилищных условий для своей старой бедной матери. Так она и порешила, исполнить все, за исключением последнего пункта. И вот сейчас Меган сидела напротив этого энергичного, обманчиво добродушного старичка, блаженно прихлебывающего свой кофе, словно весь мир вокруг остановился в ожидании. Здесь действовало лишь одно главное правило – не задавать лишних вопросов. И Мег не задавала их, когда ее деду приходило в голову весь день трепанировать черепа свиньям. Или когда срочно нужно было сначала заразить собаку гноеродными бактериями, а потом ампутировать ей лапу и заменить ее механическим протезом, а потом другую и так все четыре. Или когда понадобилось превратить молодого симпатичного мужчину в агрессивное чудовище с горящими желтыми глазами… - Профессор… - голос предательски сорвался, девушка смущенно прокашлялась. - Меган, не стоит злоупотреблять усыпляющим газом – ты можешь повредить голосовые связки. Он для серьезных случаев. От бытовой бессонницы попей пустырник и валериану. - Да, хорошо, - и неважно, откуда он узнал. – Я по поводу Кристофера. Нам разве не нужно его найти? Он ведь еще не окреп, он может сейчас валяться и умирать в какой-нибудь канаве. - Конечно, жаль, что он сбежал, не окончив процесс, - задумчиво протянул старик, - но умирать в канавах – это не то, к чему я его готовил. Если это произошло, значит, он оказался неподходящим кандидатом, и искать его уже бессмысленно. А ежели нет, мне будет любопытно посмотреть, как он распорядится свободой. Рано или поздно он должен вернуться. - Ясно, - хотя ответ был каким угодно, но не ясным. - Он напал на меня вчера. Это было, мягко говоря, неожиданно. - Извини, мне стоило предупредить тебя, что терапия под конец может спровоцировать приступы агрессии. В следующих раз мы уделим больше внимания фиксации пациента и другим мерам предосторожности. - В следующий раз?.. – от одной мысли о «следующем разе» к горлу подкатил ком. Меган наконец решила озвучить мысль, поселившуюся в ее голове еще давно. Раньше она побаивалась реакции профессора, но ни одна семейная ссора или конфликт начальника и подчиненного в мире не сравнятся с вполне реальной перспективой свернутой шеи или откушенного лица после очередного «несчастного случая». - Знаете, профессор… Мне кажется, я устала от этих экспериментов. Они становятся немного опасными… Опаснее, чем я готова терпеть… - Хорошее начало. Зигмунд слушал с интересом, не проявляя ни малейшего желания запустить ей в голову тарелкой. Очевидно, матушка Мег вспыльчивым характером вышла не в него. – Я бы хотела перестать всем этим заниматься. Знаете, я давно подумывала о том, чтобы поступить в университет и выучиться на настоящего врача. Недавно в газете была статья о том, что девушек-выпускниц становится все больше, а семьи с детьми больше предпочитают приглашать женщину-терапевта, чем мужчину. И еще… Профессор, вы меня очень вдохновляете. Я хотела бы быть такой же образованной и профессиональной, как вы. Вокруг водянисто-голубых глаз собрались пучки морщинок. Видимо, последний поцелуй старой задницы оказался слишком наигранным. Вместо того, чтобы польстить старику, Мег его развеселила. - В университет? Терапевтом? Вот это сюрприз! Хороший план. Но следовать ему я тебе не рекомендую. Это же университет. Там учиться надо. Не знаю, что ты там себе нафантазировала, но это не училище для санитарок. Там преподают десятки сложнейших дисциплин, понимание которых базируется на предшествующих знаниях, которые тебе, как я полагаю, взять было неоткуда. К тому же, даже если ты умудришься поступить, на что с твоим именем шансов еще меньше, чем с твоим уровнем подготовки, то в университете найдется достаточно людей, которые с радостью превратят твою жизнь в ад. И я ничем не смогу тебе помочь. И не захочу. Было обидно. Но не слишком. Меган изначально была готова к чему похуже, и с достоинством приняла разносный комментарий. Возможно, она была неправа, наивна и слишком оптимистична. Но неизвестно, кто мог скорее превратить ее жизнь в упомянутый ад – старые пердуны в университете, или накачанные лекарствами психопаты, проживающие с ней в одном доме. - Наверное, вы правы. Во всяком случае, мне и правда нужно еще многому учиться, - вздохнула она и решила поскорее сменить тему. Раз уж она сегодня такая дерзкая, пришла пора задать пару вопросов. - Мне жаль Кристофера. Он казался славным парнем, но совсем спятил. Если ему нужно было новое сердце, нельзя было взять свиное или на худой конец собачье? Или какой-нибудь механический аналог. Или подключить его к стационарному насосу до тех пор, пока мы… Пока вы не придумаете что-нибудь получше? - А ему и не нужна была никакая пересадка, - Мег удивленно вытаращила глаз, а профессор невозмутимо продолжал. - Она нужна была мне. Ну вот, посмотри, ты хочешь учиться в университете, а все еще задаешь такие глупые вопросы. У него было банальное огнестрельное ранение, а мне нужен был молодой здоровый реципиент для эксперимента. И, должен заметить, все удалось даже лучше, чем я ожидал. Меган молча встала из-за стола. У нее как-то окончательно пропал аппетит и вера в человечество.