Корсиканское досье.

      От горизонта до горизонта горел огонь. Чернейшие, как антрацит, клубы дыма поднимались над пламенем и заволакивали небо так, что казалось, самого неба не существует - есть лишь эта черная, всепоглощающая мгла. Жар от огня жег кожу, дышать было практически нечем. Где-то между языками пламени чудовищной высоты промелькивали другие дома - и они тоже горели.       Она спряталась от огня в доме. В углу. Часть стены и крыши были разрушены и открывали взор на совершенно безумный пейзаж вокруг. Она хотела спрятаться в подвале, но для этого нужно было пройти мимо черного пятна, которое находилось посереди комнаты. Оно пугало. Оно вызывало ужас. Оно парализовывало самим своим существованием.       И в этот момент в языках пламени из мелких движущихся язычков пламени и дыма сложилась огромная фигура. Фигура паука.       Беглянка закричала.

***

      Амели проснулась и открыла глаза. Адское зарево пожара оказалось лишь оранжевым светом ночника, неярко отражавшимся от стен со старомодными обоями, разрисованными витиеватым рисунком. Чудовищный крик оказался негромким писком будильника. Без пяти минут два ночи. Три часа на сон почти прошло - но пять минут еще есть. Амели протянула руку и коснулась поверхности тумбочки, над которой висела голографическая проекция цифр часов, выполнявшая одновременно функции ночника - звук будильника пропал.       Она не переодевалась в свои любимые безразмерные ночные пижамы - сейчас в этом не было необходимости, это бы отняло время - вместо этого на ней был простой обтягивающий тренировочный костюм. Молодая женщина потянулась и села на край огромной двуспальной кровати.       Раздался негромкий стук и немножко хрипловатый голос за дверью произнес: - Мадам, два часа. - Спасибо, Арман, я уже проснулась. Можешь войти.       Дверь с негромким скрипом отворилась и вошел камердинер. Это был уже немолодой человек, давно разменявший седьмой десяток, и то ли из гордости, то ли из недоверия не пожелавший воспользоваться процедурами омоложения. Седина его волос и бакенбардов отливала оранжевым в цвет часов-ночника. Одет он был в уже простенький, поношенный но очень чистый и ухоженный шерстяной коричневый пиджак с накладками на локтях, на левой стороне которого был вышит стилизованый герб рода, брюки и туфли, начищенные настолько тщательно, что в них можно было смотреться как в зеркало. Возраст не смог согнуть этого человека - он, как и ранее, возвышался над окружающим миром с военной выправкой. - Поздний ужин по вашим пожеланиям готов. - А может, ранний завтрак? - усмехнулась Амели. - Никак нет, мадам. Вся еда до четырех часов утра - это ужин. Как вам спалось, мадам? - Опять неприятный сон... не знаю, с чего это вдруг. - Не желаете, чтобы я включил в ваш график визит к врачу? - Спасибо Арман, но не сейчас. Ты же лучше меня знаешь мой график. Впрочем... посмотри, пожалуйста окно в течении месяца, куда можно меня записать, на следующую неделю не планируй ничего только. Но это несрочно, если у тебя есть дела в поместье - займись ими. - Будет исполнено, мадам. Также хотел бы сказать, что зал убран и готов. - Не нужно было, я же не такая неряха, чтобы за восемь часов его испачкать. - Я могу сделать этот дом чище - и я сделаю его чище, мадам, - не без гордости произнес старый камердинер. - Ты неисправимый трудоголик, Арман. Доставь мой зав... мой ужин в зал, я сейчас спущусь. - Не более, чем вы, мадам. Прошу извинить, - с этой фразой камердинер коротко кивнул головой и вышел.       Молодая женщина встала с кровати сделала несколько простых махов руками, попрыгала на месте, надела тапочки и вышла из спальни. Голограммка часов потухла.       Она спустилась на этаж ниже и прошла по неярко освещенному коридору, по стенам которого с точно выверенной композицией были развешаны картины. Большей частью это были пейзажи, но встречались и портреты разных прославившихся представителей рода Гийяр - владельцев этого небольшого замка посреди озера, затерявшегося во французской провинции. Этот род обладал своей историей и своими традициями, но никогда не был особо известен, а в данный момент и вовсе находился в упадке - ныне его представляла только Амели, после замужества сменившая фамилию на Лакруа, поэтому будущее герба этой семьи выглядело весьма туманным.       Хозяйка оттолкнула тяжелую дубовую дверь и прошла в зал. Раньше это было помещение для множества гостей, где давались пышные приемы - нынче же редко кто забирался в столь далекую глушь, дабы почтить своим присутствием старый фамильный замок - и для этих немногих гостей оказывалось вполне достаточно всех остальных помещений этого дома. Поэтому за ненадобностью и по распоряжению Амели зал был переоборудован в танцевальный класс, с паркетом, зеркалами, поручнями и хорошо спрятанной звуковой системой, подчинявшейся голосовым командам.        Возле входа находилась тележка с подносом, на котором в тарелке были разложены три или четыре штучки канапе из тунца, рядом стоял стакан воды - это был весь завтрак хозяйки.       Покончив с едой, женщина сменила тапочки на балетки, стоявшие рядом, прошла в зал и начала свое ночное занятие с растяжки.       Вообще, в такой самоотверженной тренировке в этот раз необходимости не было - был конец сезона, все ее па были отточены предыдущими репетициями и выступлениями, да и вдобавок, следующий выход на сцену был благотворительным - а это значит, что ее зрителями будут не заядлые любители балета и тем более не балетные критики, готовые разнести любую выступающую балерину в пух и прах за вздернутую от напряжения бровь.       Нет, в этот раз ее публикой будут политики, разные медийные персоны и прочие люди, мало что понимающие в балете. Но для мадам Лакруа это не было причиной не стараться.       Любая балерина любит сцену. Сцена - это слава. Это слепящий свет софитов, это невозможное напряжение, отдающееся впоследствии острейшим чувством хорошо сделанной работы. Однако, мало кто бывает в восторге от бесконечной подготовки к этому пику карьеры.       Амели была из тех людей, что любят репетиции. Ей нравились полупустые залы, в котором лишь она, балетмейстер и ассистент. Нравилось оттачивать свою технику до того предела, который граничит с возможностями человека. Бесконечные повторения вводили ее в состояние, похожее на транс. Она настолько привыкла к боли от растяжек и напряжения мышц, что та стала для нее просто инструментом контроля собственного тела - она точно могла определить, что можно потерпеть, а что грозит ей травмой. По балетным меркам, со своими двадцатью пятью годами она была уже дряхлой старухой, прямо конкурировать с гибкими семнадцатилетними девчонками ей было все сложнее и сложнее - поэтому с каждым годом она готовилась к выступлениям все тщательнее, выигрывая у молодых старанием на репетициях и бездонным опытом выступлений. Ее балетмейстер - старый, занудный, жестокий и придирчивый Андрей Вайнштейн - доверял ей настолько, что даже перед премьерами отпускал на самостоятельные репетиции, когда она изьявляла такое желание, ибо знал, что получив нужные указания, она сама себя натренирует так, как если бы он сам за ней присматривал.       Но рано или поздно ей придется оставить сцену - в среде классического балета крайне негативно относились к балеринам, возвращавшим себе былую гибкость при помощи медицины и аугуметики. "Рано или поздно".       Амели не знала, когда этот момент наступит, и старалась об этом не думать. После растяжки она погрузилась в оттачивание техники. Время до шести часов утра пролетело незаметно.       Где-то между шестью и семью за окнами раздался легкий басовый гул гравидвигателя - кто-то прибыл в ее замок посереди озера. Амели, не прекращая оттачивания очередного па, слега улыбнулась.       Через некоторое время дверь ее зала тихонько приотворилась и, стараясь не производить лишних звуков, вошел Жерар, одетый в светлый пиджак песочного цвета, такие же брюки и гостевые тапочки. Он, тихо прошаркав по полу, прошел по стенке в дальний угол зала, где стояло несколько простых стульев стульев, присел на один из них и начал наблюдать за работой Амели, не прервавшей свое упражнение. Наконец, девушка закончила, вздохнула, смахнула пот полотенцем и направилась в сторону мужа, тот встретил ее обьятьями. - Ну привет, старичок! - поздоровалась Амели, поглумившись над их разницей в возрасте. - Привет, мелкая, - не остался в долгу Жерар и поцеловал жену. Затем добавил: - Знаешь, иногда мне кажется, что я женат сразу на трех женщинах. - Оу, и кто остальные две? Мне стоит ревновать? - Ну, одна из них секунду назад оскорбила мой почтенный возраст. Вторая двадцать минут назад работала у балетного станка с точностью механизма. А третья будет сегодня вечером одними своими движениями рассказывать истории, которые словами не поведать. - ...а в это время один старый развратник будет присматривать себе четвертую жену среди молоденьких балерин и богатеньких светских дам, знаю я тебя! - Прошу вас, мадам, я не виноват, что столь хорош собой. - Да, прости, я ошиблась. Забыла добавить - самодовольный старый развратник! - Пощады, мадам! - Пощады не будет, - Амели театрально ухмыльнулась и поцеловала Жерара во второй раз, растянув удовольствие секунд на десять. Затем немного отстранилась и менее игривым тоном продолжила: - Ну как у тебя дела? - Стоим на страже покоя и справедливости, как обычно. Как и обещал - в этот раз я точно буду на твоем выступлении. Буду сопровождать своего шефа. - Шефа? Этот... Джек Моррисон? - Нет, боюсь, этого человека из бункера управления можно вытащить только на операции. На приеме будет Гэбриэл Райс. - Никогда о нем не слышала. - Да он и не любит выходить в свет. Я даже нашел странным, что он вообще на этот благотворительный вечер собрался - за любовью к искусству он замечен не был, большим меценатом его тоже не назовешь. Видимо, он хочет зачем-то пересечься со всеми теми шишками, что на приеме после выступления будут. - Наверно, для этого вечера было бы небольшой потерей, если бы меня там не было - у всех какие-то свои дела на этом выступлении, - иронично заметила Амели. - Ну это лучше, чем твои балетные критики, которым до тебя наоборот слишком много дела.       Девушка вздохнула и улыбнулась: - И то верно. Ладно, я пойду в душ и подготовлюсь, а ты найди Армана и попроси погрузить в машину мой багаж - он уже готов. Я быстро. - Да милая. Я уже в курсе, где библиотека, можешь мне не говорить.       Девушка чмокнула напоследок в щеку мужа, подскочила к выходу, переодела балетки в тапочки и отправилась в душ.       Тем временем Жерар, найдя камердинера, выполнил указание хозяйки, погрузив в грави-лимузин два тяжеленных чемодана, а затем отправился в библиотеку, достал случайную книгу с полки и начал читать. Сунь Цзы «Искусство войны».       Жерар поморщился, но книгу на полку не вернул, продолжив чтение. В офицерском училище... лет двадцать назад его просто пичкали подобной ископаемой военной литературой: Сунь Цзы, Миямото Мусаси, Роберт Макнамара... Некоторое пренебрежение к подобным текстам Жерар сохранил до сих пор, признавая тем не менее, что многие вещи, почерпнутые им из подобных книг, могли сильно повлиять на его успех в качестве офицера Иностранного легиона, а впоследствии и «Овервотч».       Подошел Арман, принеся гостю поднос с изысканным металлическим кофейником и чашкой. На отдельной тарелочке лежали несколько канапе с ветчиной и сыром. Камердинер добавил: - Месье, будьте только аккуратнее с книгами, пожалуйста - это наследие прежнего хозяина. - Хорошо, - Жерар вернул книгу на полку и принялся за напиток. - Как обычно, великолепный кофе, Арман. - Спасибо, месье. И... могу я к вам обратиться? - Эм, да, конечно, в чем дело? - Дело в том, что хозяйка последнее время плохо спит. Ей снятся кошмары - но она виду не подает... - Да, это в ее духе, - подтвердил Жерар. - Мне кажется, это из-за того, что на ее почтовый адрес какой-то спамер шлет сотни писем, с разными текстами и фотографиями. Я обратился к администрации почтового сервера - спамера блокируют, но периодически он заводит новые адреса и продолжает свое дело. Вычислить кто это - не могут. В основном ее почту разбираю я, но иногда хозяйка сама хочет поработать с письмами и видит все это. - Хм... а что за содержание у писем? - Ну... - старый камердинер немного замялся, - посмотрите сами.       Он достал из-за пазухи потертый, видавший виды планшетный компьютер, поводил пальцами по экрану и положил на столик. В воздух спроецировался интерфейс почты.       Часть писем содержала всего одну строчку: "ТВОЙ ВРАГ РЯДОМ!"       В других письмах были фотографии:       Лесной пожар. Стена огня.       Разрушенный жилой район. То ли от боевых действий, то ли снесенный бригадой разрушителей домов, зачищающих участок земли.       Черно-белая фотография паука. - Я не знаю, куда с этим обратиться. Даже недоброжелатели хозяйки угрожают ей серьезнее - а тут просто фотографии и одна строчка, которая на угрозу тянет с натяжкой. Но мне кажется, что именно из-за них мадам Амели плохо спит в последнее время. - Хм... а можешь предоставить мне побольше информации? Каким почтовым сервисом вы пользуетесь? Какие адреса использовал спамер? - Да, конечно, месье, сейчас, подождите, - Арман взял в руки планшет, выключил проецирование, и закопался в интерфейсе почтовой программы. Затем тихо пробормотал: - Только прошу вас, не сообщайте хозяйке, что я вам это рассказал. Она очень трепетно относится к своей приватности. - Мне ли не знать... Обещаю, что ничего ей не скажу. Тебе известен мой почтовый адрес? - Да, конечно, месье. - Отправь данные на него, позже я разберусь.       Камердинер выполнил поручение. Потом они еще минут двадцать болтали о ничего не значащих пустяках: старом оружии, музыке и о том, что молодежь нынче пошла совершенно не та. Затем по коридору раздался звук шагов, дверь в библиотеку приоткрылась и вошла Амели. - Надеюсь, вы успели обсудить все ваши мужские секреты? - с благодушной усмешкой заметила женщина.        На ней был простой брючный костюм фиолетового цвета, в руке она держала кожанную дорожную сумку. Мужчины встали со своих мест. Жерар ответил: - Ну да, Арман мне тут посоветовал одно старое кабаре в Париже... - А еще он мог бы посоветовать тебе пару фамильных похоронных бюро. Тебе даже скидку по знакомству сделают. - Я, конечно, стар, но не настолько, чтобы нуждаться в их услугах. - Ну и я тоже не настолько стара, чтобы ты нуждался в услугах девиц из кабаре!        Арман предпочел не вмешиваться в пикировку супругов. Амели, сменив насмешливый тон, сказала: - Я готова. Пошли? - И в кого ты такая вредная? Пошли, - согласился Жерар.       Они прошли к выходу на посадочную площадку. Амели перед выходом надела пальто в цвет костюма и вязанную шапку - после разогрева в зале и душа был риск подхватить простуду, просто выйдя на улицу в промозглое осеннее утро.       Лимузин с омником-водителем на гравитационном ходу принял их - Жерар сел на переднее сиденье, Амели расположилась в салоне сзади. Одно из мест представляло собой аналог кресла бизнес-класса в самолете и позволяло изменять наклон спинки - девушка воспользовалась этим, максимально откинула спинку и, расслабившись, отпустила мысли.       Было восемь часов утра.       Амели не любила военных. Все они были страшными формалистами без зачатков юмора, чуства вкуса, чуства такта, эдакие дуболомы. Пересекаясь с ними на светских раутах - она отвечала на натужные восхищения ее талантом и с трудом поддерживала беседу. Но ее супруг был не такой - он больше напоминал лихого кавалериста старых времен, сшибающего яблоки с голов сослуживцев из пистоля и открывающего бутылки шампанского ударом сабли, чем нынешних полулюдей-полумашин. Он был живой и открытый, даже несмотря возраст и на то, что большую часть времени пропадал на службе. Девушка, впрочем, тоже большую часть времени была занята - когда она не выступала - она готовилась к выступлению. В этом их жизнь была похожей.       Познакомилась она с офицером тоже на одном из фуршетов после премьеры. Его дежурные восхищения были значительно более поэтичными, нежели стандартные отговорки его коллег по ремеслу вроде: «Отличный танец!». Знакомство переросло в переписку и нечастые встречи с обсуждениями старой музыки и литературы, а впоследствии - и в предложение руки и сердца. И Амели в тот момент подумала: «А почему бы и нет?» Хорош, интересен, может быть, и немолод - но это с лихвой компенсировалось харизматичностью и обязательностью: если он что-то обещал - он делал. Плюс, он лояльно относился к постоянной занятости супруги. Да и на альфонса он был непохож - Амели навела справки и выяснила, что он происходил из довольно богатой семьи со старой традицией военной службы. Многие говорили, что если бы он остался во французской армии - он нынче вполне мог быть начальником какого-нибудь военного округа. Но Жерару было ближе реальное боевое и контртеррористическое планирование, а с этим в армии мирного времени была беда. В итоге, он стал планировщиком в «Овервотч», причем справлялся настолько эффективно, что половина Европы, включая Францию, оказались очищены от активных ячеек «Когтя»; проведение операций на данной территорий этой организацией было полностью нарушено.       Но этого Амели не знала - она вообще не старалась вникать в работу мужа, да и секретность мешала Жерару поделиться с женой подробностями своей работы. Она просто любила его, таким, каким видела: лихого кавалериста с ухоженными усиками, отличным чуством юмора, глубокой начитанностью и пониманием классической культуры.       Пока девушка дремала на заднем сиденье, Жерар разложил на коленях свой служебный лаптоп, посмотрел то что ему передал Арман, и отправил данные по сетевым адресам спамера в аналитический отдел с пометкой «Несрочно. Выполнить по возможности» и просьбой проанализировать характер трафика и найти реальный адрес. Нарушать заведенный порядок работы отдела ради своей частной прихоти ему не очень хотелось. Да и при текущей загрузке данные у него будут в течении дней трех.       Через полчаса поездки, пролегавшей через гладь озера, по узкой провинциальной дороге лимузин прибыл на частный гравипорт. Омник-водитель продемонстрировал пропуск и ему разрешили проезд лимузина на взлетно-посадочную площадку, где он заехал по пандусу в частный шаттл, который тут же запросил разрешение на взлет. Все это было довольно дорогим удовольствием, но меценаты не скупились на поддержку классического балета, поэтому изредка прима-балерина Парижской Национальной Оперы могла себе позволить долететь до Парижа, не выходя из машины.       Шаттл взлетел через пятнадцать минут, и весь получасовой полет Амели провела в полудреме, а Жерар - в работе за лаптопом.       По приземлении и окончании рулевых процедур лимузин выплыл из чрева шаттла на гравиподушках, проехал через ворота аэропортового сканнера, который ничего подозрительного не обнаружил, выехал за пределы аэропорта и направился в сторону Парижа, к зданию Национальной Оперы.       Путь до конечного пункта занял столько же, сколько и полет. За некоторое время до достижения конечной точки маршрута омник-водитель вежливо предупредил: - Десять минут до прибытия. Просыпайтесь, мадам.       Амели, проведшая всю дорогу в полной расслабленности, понемногу начала приходить в себя и собирать мысли. Посмотрела в окно на утренний Париж: было около одиннадцати утра. - Жерар, ты знаешь где меня поселили? - Да есть тут рядом одна ночлежка... - Дурак, я серьезно. - Знаю, знаю. Сейчас тебя у Оперы высадим и поедем в отель, твой багаж отвезем. Не беспокойся, все налажено. - Водитель, отправьте сообщение Андрею Вайнштейну, скажите, что мы подьезжаем. - Уже сделано, мадам. - Отлично.       Подъехав к зданию Оперы с черного хода, омник-водитель открыл дверь и высадил девушку на тротуар. Ее уже ждал балетмейстер со своим секретарем. Жерар тоже вышел из машины, поздороваться с хранителем старого искусства. Андрей пожал ему руку, не сказав ни слова - лишь холодно посмотрев своими голубыми глазами. С Амели он был более красноречив, произнеся с заметным акцентом: - Ты готова? - Да, месье. - Пойдем. Репетиция ждать не будет.       Жерару не нравился этот старик. Но он был одним из немногих, кто понимал в балете ровно столько, чтобы работать постановщиком в таком месте, как Парижская Национальная Опера. Поэтому Жерар его просто терпел. Это было взаимно. - Удачи, Амели. До вечера.       Амели в сопровождении балетмейстера поднялась в танцевальные классы, где ее уже ждала вся ее труппа. Переодевшись в персональной гримерке и поздоровавшись со своим партнером по танцу и с остальными коллегами, они приступили к разогреву и финальной отшлифовке движений.

***

      Вечером, в восемь часов, все было готово.       Декорации выстроены, труппа переоделась в сценические костюмы, зрители заполнили зал - негромкий гомон их разговоров, перемежавщийся звуками настраивающегося оркестра, доносился из-за кулис. Андрей Вайнштейн ходил между танцорами и в своей фирменной грубоватой манере раздавал финальные указания. Амели чуствовала легкий сценический мандраж. Для нее это было неплохо - это помогало ей лучше раскрываться. Свои чуства по отношению к сцене она контролировала очень хорошо.       Наконец, свет в зрительном зале потух, гомон разговоров постепенно стих, оркестр закончил настройку.       Раскрылись кулисы.       Амели, в полной тишине, вышла на центр сцены. Две световые пушки вырывали ее маленькую фигурку из тьмы, отбрасывая длинные тени. Тишина оглушала. Она посмотрела во тьму перед собой, примерно туда, где должна была распологаться ложа, в которой должен находиться Жерар. Подняла руку.       Грянул оркестр.       Амели, забыв даже то, как ее зовут, потеряла себя в танце.