Юная Спасительница

Вспышка. Перед глазами девочка лет четырнадцати. Она среднего роста, имеет густые длинные черные волосы, торчащие во все стороны как пакля; большие карие, как молотый кофе, глаза, которые наполнены недоверием и злобой; крупный нос, кончик которого немного загнут; насупленные тоненькие бровки, с изломом, и тонкие как кромка бумаги губы. Хрупкие конечности, выпирающие кости и скулы, впалые щеки придают девочке слегка болезненный вид. Бледная кожа визуально делает ярче потрескавшиеся губы. Это я, еще когда была вместе с Мэттом, Молли, Пейдж. Юная я сижу на сухой лесной почве, откинув голову назад и находясь в объятиях парня того же возраста. Мэтта. Те же взъерошенные черные, как смоль волосы; черные, как омут глаза, спортивное телосложение. На лице красуется очаровательная улыбка. Мэтт мог закадрить любую. Наверное, в школе не было ни единой девчонки, чье внимание он не привлек. Если честно, не понимаю, как такой, на первый взгляд, харизматичный и популярный парень выбрал нас. По его словам, только в компании нас с Молли он мог чувствовать себя самим собой. — Мэтт, — тихонько, еле слышно лепечу. — Почему такой, как ты, смог меня полюбить? — Ты классная, добрая и сильная — как тут не влюбиться? Вспышка. Мэтт и я немного постарше. Нам уже лет пятнадцать. Мы бродим по лесу, и, судя по теплым курткам, это или осень, или ранняя весна. Мэтт идет чуть впереди, тащит меня за собой, а я тем временем едва волочу ноги. Его походка небрежна и ленива — верный признак некоторой скрытности характера. — Черт, я ноги натерла, — недовольно бубню и поднимаю голову на Мэтта с этакой ухмылкой. — Может, понесешь меня? — Ага, только если в мешке. Ноги не отпали, значит, можешь идти. Я лишь раздраженно фыркаю и скрещиваю руки на груди, пока думаю над остроумным ответом. Раздается выстрел. Мы оба мчимся сквозь чащу. Тогда-то Пейдж и застрелилась, найдя труп сестры. Всего доля секунды, и еще одно тело пало. В тот день мы нашли двух наших друзей мертвыми. И это по моей вине… Вспышка. Я куда-то бегу, не смотря по сторонам. Глаза красные и опухшие, грудь быстро вздымается, ртом хватаю воздух, который, кажется, не достигает легких из-за противного кома в горле. Из груди вырывается душераздирающий крик. Больше не удается держаться на своих двух; падаю, сворачиваясь калачиком, тыльными сторонами ладоней вытираю слезы с лица. — Мэтт! Это тот момент, когда его не стало… Во время вылазки чертового Мэтта укусили, и мне пришлось бежать. У меня на глазах мертвецы разрывали его плоть, отчего крик, кажется, поглощает меня. Блеск. Яркий свет заполняет все вокруг, и в глазах начинает мутнеть. Постепенно из светового потока появляются силуэты, которые начинают приобретать четкие очертания. В этой «абстрактной картине» я разглядываю комнату. Просторная гостиная, посреди которой находится диван, а возле него — мужчина лет сорока и девочка, наверное, лет десяти. Это мы с папой. Он обнимает меня за плечи, пока я приглушенно рыдаю в ладошки. Он что-то говорит и единственное, удавшееся разобрать из диалога: — Она мертва, Челси. Мертва. Он проговаривает это медленно и сдержанно, стараясь не заплакать. Момент. Ракурс меняется. Я не сразу разбираю, где нахожусь, но когда взгляду предстает нависающий надо мной папа с дробовиком в руке, до меня доходит: я вижу это глазами того, кто лежит на диване. Мама! В самом начале этой чертовщины по телевизору сказали, что людей становится меньше. Какое-то неизвестное заболевание забирает жизни совершенно, казалось бы, здоровых людей. Мы с семьей жили в окраинах Атланты, где людей было сравнительно мало, и убедиться в правдивости информации на собственной шкуре нам пришлось не сразу. Я не относилась к этому серьезно — чего еще ожидать от одиннадцатилетнего ребенка? Родители же запретили выходить на улицу и контролировали каждый мой шаг. Каждый день, каждую секунду я наблюдала; наблюдала за тем, как по телевизору показывают массовые смерти, гибель людей от рук им подобных. По крайней мере, мне так изначально казалось. Теперь-то я не такая неотесанная и знаю, что то были не люди. На протяжении месяца наблюдала за тем, как больная раком мама постепенно умирает. Врачи поставили ей диагноз за полгода до эпидемии, но с ее началом состояние мамы ухудшилось, и препараты перестали давать желаемый результат. Перед уходом у нее началась лихорадка, и мама попросила привязать себя к дивану, чтобы обезопасить нас. Она умерла, а затем превратилась. Папа пытался успокоить меня, хоть и испытывал серьезнейшую душевную боль. Он не нашел в себе силы расправиться с неупокоенным телом мамы, зато та одиннадцатилетняя Челси, перед их с папой уходом из дома, в этом преуспела. Стоило папе отвернуться, как она, с зареванным лицом, устремила кухонный нож по самую рукоять в голову обращенной матери. Хотела ли она этого? Нет. Было ли ей больно? Да. Чертовски больно. Я знала, что мамы больше нет, и успокаивала себя мыслью, что таким образом я отправляю ее душу на покой. Не знаю, что происходит, но сейчас папе хватает духу не отводить дуло дробовика от назначенной цели. Самое страшное, леденящее душу и кровь то, что я вижу этот кошмар от первого лица — будто голову собираются разнести мне. Выстрел и!.. Лес. Тяжело дыша, я оглядываюсь. Это был сон. Стоит раннее утро, солнце едва ли взошло. Скидываю с себя накидку, облегченно вздыхаю и поднимаюсь. На спину натягиваю свой маленький рюкзачок. Опоры в ногах ни капли не чувствуется, ходьба дается словно испытание, а утомленные от недосыпа глаза слипаются. Но спать больше нельзя: вся эта кинолента кошмаров изматывает до жути, и увидеть еще один триллер я не готова. Мой временный ночлег окружен целой цепочкой собственно сооруженных ловушек и сигнализаций: консервные банки, пронизанные рыболовными лесками, растяжки и ямы. Под рукой лежат пистолет и нож. И оставлять все как есть не вариант; мне нужны свежие припасы, вода, еда, патроны… Плевать, лишь бы жизнь помогло спасти. Пробираюсь через лесную гущу и наконец выхожу на шоссе престижной ширины: шесть полос для движения автотранспорта, на каждое направление по три полосы. Именно к заправке путь мой простирается с большей осмысленностью. Дует прохладный ветерок. По коже пробегается табун мурашек. Я стягиваю повязанную на талии толстовку и надеваю ее. Бездумная игра ветра с копнами моих волос немного утомляет и, чтобы не мучиться, вдобавок натягиваю капюшон. Как раз вовремя. Сверкает молния, а через несколько секунд невдалеке рокочет гром, подтверждая, что вот-вот на землю обрушится ливень. Поначалу моросит освежающий, но в то же время, холодный дождик, капли которого мгновенно и без следа поглощаются пересохшей землей. Но постепенно капель становится все больше, и под ногами стремительно появляются лужи. Приближаюсь к стоянке, возле которой припаркована красная «Тойота». Неподалеку расположен магазин для дальнобойщиков. Я подхожу к его стеклянной двери и всматриваюсь внимательно внутрь. Много полок и картонных ящиков на полу. Может, смогу найти в них что полезное. На секунду укладываю пятерню пальцев на урчащий, молящий хоть бы о кусочке хлеба живот и поглаживаю его с обнадеживающими мыслями, что что-нибудь да найду. От одной лишь мысли о том, как в руки попадает консервная жестянка или фляга с водой, моих губ касается теплая улыбка. Однако она быстро спадает, когда я захожу внутрь. В нос ударяет запах гнилой плоти и затхлости давно непроветриваемого помещения. Я внимательно оглядываюсь по сторонам. Ни намека на припасы. Покрытые пылью полки пустуют, те самые картонные ящички, которые удачно привлекли мое внимание больше остальных предметов, содержат в себе максимум, — так это пыль, паутину, мелких жучков и паучков, ползающих внутри. В общем, — ни то, чем наешься или напьешься, ни хотя бы зарядишь огнестрел. Когда мне надоедает «наслаждаться» видом пустых полок и пола, на котором оставлены грязные следы чьих-то сапог, я уверенно шагаю к кассе. На ней кроме ненужных бумажных купюр, нет ничего. Захожу с другой стороны кассового аппарата, чтобы обыскать стол. Может быть, хоть там дела не будут столь скудными и разочаровующими. Открываю один, следом второй, третий, четвертый… Ничего. Захлопываю один из ящичков и сжимаю кулаки до побеления костяшек. — Ничего? Серьезно? Я не для этого перлась сюда три километра, чтобы уйти ни с чем! Конечно, три километра это не много, но на голодный желудок эти три километра ощущаются как десять. Тело дрожит, конечности немеют, дыхание сбивается. Прикрываю глаза и глубоко дышу, чтобы отвлечься от несносной усталости и головокружения. Становится достаточно подышать так еще две секунды, пока вставшие дыбом волоски на руках и ногах опускаются, мурашки на коже постепенно исчезают и разум проясняется. Я целеустремленно направляюсь вновь к главному залу с надеждой, что упустила нечто. Встав на носочки, начинаю водить рукой по поверхности самой верхней полки в поисках хоть чего-нибудь, но единственное, на что натыкается ладошка — мертвое тело бабочки. Такое маленькое, хрупкое, засохшее тельце когда-то прекрасного и вызывающего восторг насекомого, и эта былая прелесть вынуждена сейчас гнить в затхлом помещении. Примечаю кладовку и дергаю ручку ее двери вниз со всей силы, но кто бы еще меня просветил, что когда вся эта чумовая история только началась, люди баррикодировались как могли. Конечно же, закрыто. Я со всей дури бью по двери ногой, не жалея ни себя, ни преграду на пути. Разочарование и удручение берут тело под контроль, заставляют прижаться спиной к стене и сползти по ней на пол. — Разве я многого прошу? — поднимаю голову на потолок, сдерживая слезы. — Чертову воду, патроны! На худой конец консервы! Поджимаю нижнюю губу и разъяренно ударяю по деревянному полу, чуть ли не в кровь разбивая кулак… Бросаю короткий взгляд на стенд с журналами возле себя и замечаю нечто интересное, припрятанное среди старых газет — пачка с лапшой быстрого приготовления, вызывающая на моем хмуром лице кошачью улыбку. Не знаю, кто додумался ее туда положить, но я ему очень благодарна. Я хватаю пачку с лапшой, словно это самый драгоценный трофей. Руки дрожат от усталости и напряжения, но пальцы цепко держат свою находку. Быстро разрываю упаковку и высыпаю лапшу прямо в рот, наслаждаясь сухой хрустящей текстурой. Вкус, правда, совсем не тот, что помнился раньше, но в этот момент мне плевать. Жую с закрытыми глазами, пытаясь представить, как она была бы хороша горячей, с тем самым соленым ароматом, который тянет за собой воспоминания о теплом уютном доме. Ароматная пара от чашки, легкий привкус куриного бульона на губах… Мечты, и только. Проходит несколько минут, и лапша заканчивается. Я слизываю с пальцев крошки, не оставляя ни одной, но желудок остается тяжелым, словно в нем камень, но не от насыщения, а от пустоты. Лапша была хрустящей и дала мне немного утешения, но сытости не принесла. Это просто временное облегчение, не более. Прежняя радость отступает. Живот урчит, как бы требуя еще. Радость от находки омрачается осознанием, что это лишь капля в море и мне понадобится больше еды, чтобы избавиться от вертиго и потемнения в глазах. Толкаю входную дверь так, что она открывается нараспашку, и покидаю магазин. Недолгосрочный дождь вот-вот и угомонится. Из-за серых, напыщенных туч виднеется солнечный диск. Теперь моя цель та самая «Тойота» на заправке. Багажник, к слову, открыт, так и заманивая заглянуть. Но ожидания всегда отличаются от реальности: содержимое намного хуже того, что я имею при себе — то есть ничего. Веревка, садовые ножницы. В пути это пригодится разве что, чтобы угрожать всем, что их тела я буду использовать в качестве удобрения для своего сада, который вскоре обустрою с этими приспособлениями. Не долго раздумывая, прохожу к дверце автомобиля и сажусь за руль. В попытках завести транспорт жму один раз на педаль газа — машина выпускает пару выхлопных дымок и продолжает стоять на месте. Затем дергаю руль и ключ вправо-влево, но тоже никакого результата. Внезапно, слева от меня, меня застает врасплох звук трещащего стекла. Это так пугает, что я подпрыгиваю на месте и хватаюсь за сердце. Уродливый, вонючий, с кучей открытых ран ходячий бьется всем телом о машину. Из вскрытого живота торчат свисающие кишки, где-то в тонне гнили я умудряюсь разглядеть давно неработающие органы, как, например, печень. Под давлением туловища мертвеца дверца начинает прогибаться, на стекле появляется пара трещин. Я вздыхаю и распахиваю дверцу авто, чем сбиваю ходячего с ног. Наступаю ему ногой на грудную клетку или, скорее, ее остатки, и вонзаю нож ему в голову. С минуту стою рядом с телом и думаю, что делать дальше. — Что ж, придется мне петлять на своих двух, — бормочу и пускаюсь снова в путь. Я иду вдоль заброшенного шоссе, которое когда-то было оживленным, но теперь не больше, чем просто мертвая полоса асфальта, покрытая трещинами и редкими клочками травы. Мои шаги гулко отдаются по пустому шоссе, и это единственный звук, который нарушает тишину. Каждый шаг отдается в голове, и я ловлю себя на мысли, что этот звук — одно из немногих доказательств, что я еще существую в этом мире. Где-то на холмах начинают виднеться прочные стены, кажущиеся издалека маленькими и узкими. Они привлекают взор, и с поднятым пистолетом я медленно прокладываю дорогу к общине. Мне катастрофически надо найти что-то съедобное, так что я толком не задумываюсь о существующей угрозе и иду наперекор страхам. Кажется, неделю или полторы я питалась исключительно ягодами и опавшими фруктами, типа: яблок, ежевики… Живот крутит. Община окружена забором с металлической сеткой, а также расположенными по периметру ходячими. Подхожу ко входу и наставляю ствол на ворота. Глаза вмиг бегают вдоль линии стен, когда за ними слышатся многочисленное шарканье подошв. Несколько стоящих в качестве надзирателей мужчин наставляют на меня винтовки и один из них окликает: — Ни шагу больше. Что тебе нужно? — опрокидывает взгляд на местность, словно убеждаясь, что нет закаты, и спрашивает: — Как ты нашла нас? Настороженно оглядываю этого типа и опускаю оружие, удивляясь тому, что тот не застрелил меня сразу при встрече. — Мне нужны только еда и вода. Я одна, просто прохожу мимо. Он хмурится, явно не доверяя ни слову, но все же медленно опускает взгляд на землю, словно оценивая мои слова. Взгляд его снова поднимается на меня, холодный и пронизывающий. — Нашла вас случайно, — добавляю я, улавливая его недоверие. — Просто шла по дороге в поиске припасов и нашла… Тишина повисает между нами, и я чувствую, как каждое слово, каждая интонация взвешивается на невидимых весах его сомнений. — Ответь на вопрос: кто ты? — его голос строгий, но в нем нет открытой угрозы, скорее настороженность. Я вздыхаю, чувствуя, как напряжение стягивает плечи, и медленно опускаю оружие. Не стоит сейчас провоцировать. — Меня зовут Челси, — говорю мягче, чем хотела бы. — Я не собираюсь устраивать проблемы. Просто хочу поговорить с вашим лидером. Надзиратель не сводит с меня глаз, но в его взгляде появляется что-то новое — интерес, может, даже понимание. Оружие он все еще держит, но уже не так уверенно, как прежде. — Ты одна? — его напарник вскидывает бровь, не сводя с меня пристального взгляда. — Да, одна, — подтверждаю, стараясь не выдать волнения. — Я не ищу неприятностей. Просто нуждаюсь в помощи, — добавляю, указывая на свой открытый рот, как бы намекая, что даже кусок черствого хлеба был бы весьма кстати. Он обменивается коротким взглядом с другим надзирателем, и тот, хоть и неохотно, но все же опускает свое оружие. — Ладно, Челси, — произносит тот, что стоял впереди. — Подожди здесь. Надзиратели переговариваются по рации, передавая сообщение кому-то за воротами. Через несколько мгновений ворота начинают медленно открываться, скрипя ржавыми петлями. За ними я вижу людей, вооруженных до зубов, но они выглядят не такими грозными, как сам лидер. Мужчина выходит на середину, его широкие плечи и массивная фигура выделяются на фоне остальных. Черная кожаная куртка, красный платок, и… бейсбольная бита, обмотанная колючей проволокой, на плече. Он останавливается, вглядываясь в меня, и в его глазах пробегает тень узнавания. — Опустить оружие! — командует он, и его люди без колебаний выполняют приказ. — Челси? Это ты? Слова застревают в горле, и я смотрю на него с невероятным удивлением. Это лицо… я бы узнала его где угодно, несмотря на бороду и глубокие морщины. — Папа?