Юная Спасительница

«Черт возьми, это мой старик!» — проносится в голове, и в этом голосе нет ни капли отчаяния или разочарования. Сложно поверить, что это он. Папа живой! Я не нашла его обглоданный труп или в образе ходячего, не нашла его умирающим или застрелившимся! Подбегаю к папе и обнимаю его так крепко, как могу. Он не отвечает; лишь стоит в ступоре, не понимая, сон ли это или реальность, но вскоре его руки обвивают мою спину, медленно перемещаясь, то вверх, то вниз, пока он не сводит их вместе. — Я думала, ты умер… — наворачиваются слезы, глаза краснеют. Я выдыхаю и вдыхаю воздух так, словно делаю это в последний раз. — Я думала, ты умер… — слезы наворачиваются на глаза, дыхание становится прерывистым. Я выдыхаю и вдыхаю воздух, словно делаю это в последний раз. — Боже! — восклицает он, радостно обнимая меня. Его горячее дыхание согревает и приносит чувство счастья, которое так не хватало в этом мире. — Где же ты пропадала все эти годы? Слезы радости текут по щекам, сердце бьется быстрее, а руки слегка дрожат. Нехотя отстранившись, я протираю глаза и тепло улыбаюсь. Папа отходит в сторону, открывая вид на общину. Меня поражает ее величина: среди всех этих руин и разрушений, я никогда не видела столь огромных и сохранившихся поместий. Эта община выглядит как крепкий форт, который стал штаб-квартирой для всех этих людей. В ней есть сады и курятники. Я открываю рот, чтобы прокомментировать масштаб коммуны, но папа перебивает меня: — Пойдем, я покажу кое-что, — подталкивает меня вперед, и я чуть не теряю равновесие от неожиданности, а папа только тихо смеется. — Нас ждет долгая беседа, дочурка, — его слова звучат загадочно, добавляя нотку неопределенности в его поведение. Он ведет меня в плохо освещенное помещение. Мы возвышаемся над другими выжившими, отделенные от них несколькими метрами и железными перилами. Люди толпятся внизу, ожидая приказов. Когда громкий голос папы разрывает тишину, они все одновременно садятся на колени. — Спасители! Сегодня триумфальный день. Моя дочь, Челсия, вернулась к изначальным корням… К своему папочке! — зал гудит, аплодисменты, искаженная радость и скрытый испуг… «Папочка?» — проносится в голове, и я поражена еще больше. — «Раньше бы он никогда не назвал себя так». — Эта девчонка опасна! — продолжает папа. — Каждый, кто ей сильно насолит, получит от меня особый подарок. Я осматриваюсь. Люди прячут лица и опускают взгляды. Несколько из них имеют грубые шрамы и ожоги, и я начинаю догадываться, откуда эти увечья. — В честь столь радостного события, все получат свежие овощи без утраты очков! Я стою с открытым ртом: интересная система бартера. Люди выражают наигранный восторг, аплодируют, делают вид, что все хорошо, а затем покидают помещение. Меня беспокоит фраза «каждый, кто ей сильно насолит, получит от меня подарок». Неужели эти люди представляют угрозу? Может, они и вовсе бывшие преступники, а мне с ними придется иметь дело? — Что с этими людьми? — спрашиваю я. — Они выглядят… не лучшим образом. Как твои подданные, а не свободные личности. Папа обводит меня претензионным взглядом и улыбается. — Во-первых, не порть мне настроение своими глупыми гипотезами, дорогая. Во-вторых, не… — прерывается, как будто не хочет говорить об этом или не знает, как оправдаться. — Как насчет пойти ко мне? Поесть, обсудить прошлое и настоящее. Я так давно тебя не видел, что уже забыл, как из маленькой противной девочки ты выросла в такую… цыпочку. Свожу брови на переносице. Его манера речи явно изменилась, и это оскорбительное «цыпочка» кажется странным. Хотя, в конце концов, все мы изменились. Постараюсь пока не бузить и следовать последней просьбе Мэтта перед смертью — верить в лучшее.

***

Со скрипом открывается дверь. Заходим в большую, просторную комнату, выполненную в приличном, даже роскошном для этих времен стиле, хотя и в преобладающе пастельных оттенках. Прикусываю внутреннюю часть щеки, пальцы крепко удерживают поднос с некой субстанцией, которая, предположительно, является кашей. Папа показывает рукой на кресла, окружающие деревянный журнальный столик, и предлагает сесть. Я слушаюсь и молча сажусь, поставив пищу на стол. Папа занимает место напротив меня. Мой взгляд скользит по стене позади него, где висят откровенные фотографии женщин. Я стараюсь не замечать этого и смущенно отвожу взгляд. Заправляю прядь волос, которая начинает мешать и отвлекать; обычно я редко задумываюсь о своем внешнем виде. Мелочи, такие как неопрятная одежда и растрепанные волосы, меня не беспокоят. — Нравится? — скрещивает пальцы в замок и заглядывает мне в глаза так, словно гипнотизирует. Я немного колеблюсь с ответом и хмурюсь. Конечно, Святилище выглядит как крепость, с учетом обороны и всех этих людей, называющих себя «Спасителями». Жизнь здесь сохранила прежние ритмы, обязанности и системы вознаграждений. Но остальные Спасители, кроме лидера, выглядят как марионетки в руках хозяина. — Откуда у твоих людей шрамы и ожоги? Папа наклоняется вперед и чешет подбородок. На его лице ясно видна изможденность. Походу, я его уже успела доконать кучей вопросов, но тем не менее, вопреки напряженному выражению лица, он отрезает куда спокойнее: — Нет, ты не хочешь этого знать. Не доросла еще. — Мне почти восемнадцать, — возражаю, чувствуя, что он просто избегает ответа. Папа округляет глаза, и его лицо принимает озабоченное выражение. — Боже… Я столько пропустил, — говорит он, и я встречаю его взгляд с смесью недовольства и непонимания. Папа успевает шуточно пригрозить, мол, «выбирай правильный взгляд при разговоре со мной». Папа шутит: — А мне казалось, что тебе семнадцать. А ты поправилась! Моя девочка, да ты стала совсем взрослой! Он прав: раньше я была чертовски худой, но с возрастом действительно набрала вес. — Черт побери, да я в шоке от того, насколько ты выросла! — улыбается он и начинает вертеть биту в руках. — Обогнала тех, кто тебя дразнил в школе! Если бы они встретились с тобой сейчас, ты бы им точно свернула яйца! — Ты так и не ответил на мой вопрос. Папе пальца в рот не клади; отмахивается и заливается истеричным смешком, и это раздражает меня еще сильнее. Узнаю своего старика… Чертов хитрец все еще избегает ответов. Он кладет руки на стол и смотрит на меня с интересом. Дайте угадаю, сейчас последует каверзный вопрос. — Рассказывай, принцесса, где ты была? Чем занималась? Как выживала без папочки? Его воодушевление пугает, но я стараюсь не показывать, как это меня беспокоит. Единственное, что меня волнует, — это его уклонение от вопросов. Значит, есть причина. Но какая? Опускаю голову и начинаю рассказывать все, как есть. После смерти мамы мы с папой отправились искать безопасное место. Жили вблизи леса, так что мы направились туда, в самую глушь. Мы избегали населенных пунктов и мест большого скопления людей. Большую часть времени мы проводили в лесу, но иногда все равно оказывались в городах, где искали припасы и ночлег. Однажды, во время одного из таких походов, на нас напала шайка мародеров. Мы разделились. Я осталась одна и чтобы выжить, пришлось научиться находить укрытия и оборонять их. Пришлось бороться со страхами и стать жестче. К счастью, спустя пару лет я встретила старых друзей, которые помогли мне выжить. Моя подруга, Молли Уилсон, привела меня в лагерь к своей старшей сестре Пейдж и Мэтту, мальчику, который нравился нам обеим. Мы выживали вместе два года, наслаждаясь моментами, несмотря на конец света. Но это время пролетело. Как и все близкие мне люди, они не задержались в моей жизни, и я снова осталась одна. Дни перетекали в недели так долго и томительно, что я уже и не надеялась встретить знакомые лица. В одну секунду глаза слезятся. Повторяя изгибы щеки, маленькая слеза скатывается по скуле. — Мне жаль, — пытается отвертеться папа. — Забыл, что не стоит заводить подобные темы. Ничего не отвечаю. Подвигаю к себе поднос и начинаю тыкать вилкой в подобие еды, напоследок прошептав папе: — Забудь об этом.

***

Комната. Неподалеку от окна стоит стол светло-бежевого цвета, окна занавешены серой тюлью, а у противоположной стены — большая двуспальная кровать с боковой спинкой и тканевой обивкой. Выглядит невероятно уютно! — Вау, — тихо произношу я, проходя вперед. — Это… Это потрясающе! Помещение, которое папа выделил для меня, обширное и оформлено в том же стиле, что и его комната, с теми же картинками нагих женщин — как же без них. Атмосфера угнетающая, но в ней все же можно найти что-то свое. Стены увешаны рваными плакатами групп и тизерами к фильмам, которые этот мир уже никогда не увидит. Окон немного, так что освещение оставляет желать лучшего. Комната напоминает мне старую, но с улучшениями. Папа заходит за мной и закрывает дверь. Становится довольно темно, и даже настольная лампа, стоящая у двери, почти не помогает. Я подхожу к кровати и начинаю стелить постельное белье, от которого веет свежестью. — И все-таки кое-что не дает мне покоя… как у моей дочурки дела? Как выживание без меня? Я смотрю на папу через плечо и вздыхаю. — Наверное, можно догадаться, что было очень трудно, — огрызаюсь в ответ и раскрываю глаза еще шире, чем планировала. — Пап… ты даже не пытался меня найти? — оборачиваюсь и поднимаю взгляд на папе. — Я все это время думала только о тебе и о мертвой маме, а ты даже не вспоминал обо мне? Лицо папы почти не меняется, и внутри меня все закипает. Он выглядит раздраженным, и его объяснение звучит так, будто он заранее подготовил ответ, чтобы не выглядеть безответственным родителем. — Что ты несешь?! Конечно же, я искал тебя! Искал месяцами, ждал годами! Ты никак не объявлялась, и в какой-то момент надежды превратились в пепел. Папа приближается ко мне, поднимает мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза, а затем осторожно тычет битой в мой живот. Я только что поела, но от страха желудок начинает бурчать. Его напористое движение с битой, на которой еще и красуется острая проволока, заставляет меня немного скрючиться. — Челси, ты всегда была особенной. Ты действовала по своим принципам, была бунтаркой и делала то, что считала нужным. Я верил, что такая упертая и целеустремленная девчонка, как ты, выживет. Мне жаль, что я пропустил большую часть твоего взросления, не был рядом и даже начал считать тебя мертвой. Единственное, что я могу ответить: «Как скажешь». В голосе папы я слышу нотки искренней печали и сожаления, несмотря на его пытающиеся быть строгими слова. Прошло почти шесть лет с нашей последней встречи; он сумел зажить по-новому, построить общину и завести верных подданных. Хотя его методы порой суровы, мне кажется, что в глубине души он все еще заботится обо мне. И даже несмотря на то, что он не смог быть рядом все эти годы, я вижу, что его чувства остаются настоящими. — Если честно, все то время, проведенное с Мэттом, Молли и Пейдж, было настоящим испытанием. Я думала, что умру первой. Но я справилась, благодаря людям, которые были рядом и поддерживали меня в самые трудные моменты, — склоняю голову и на секунду отвлекаюсь от работы, пока папа обхватывает мои плечи, прижимает к себе и утыкается носом в мои волосы. — Понимаю… Давай-ка лучше о чем-то хорошем. Люсиль не любит грустные разговоры, — поднимает руку с битой и внимательно рассматривает ее, ухмыляясь. — Правда, Люсиль? — Ты называешь биту «Люсиль»? В честь мамы? — вздрагиваю всем телом, когда до ушей доносится тихий и хриплый смех папы и его утвердительное «да». Я не позволяю этому затянуть разговор в тупик. — А что насчет припасов? У вас действительно всегда их хватает? И обычно нет чрезвычайной нужды в них? — Этот мир жесток, — с энтузиазмом произносит он. — Все выживают так, как могут. Есть те, кто сильнее, а есть те, кто слабее. Спасители сильные, а Святилище — пристанище сильных. Усекла? От столь таинственного ответа каждый глоток воздуха становится болезненным. Хочется узнать еще больше всего, хочется заглянуть папе в душу и разузнать все подробности. — Вы грабите? Нападаете на другие общины и группы? Оскал становится шире, а возле глаз появляются складочки морщин. — Сильные всегда превосходят слабых, разве я не прав? Так зачем же томить бедолаг оттягиванием того, что ждет их в скором времени? Опускаю взгляд и надуваю губы. После долгой разлуки с папой я уже даже, кажется, общаться разучилась. Подступают явные стеснение и отсутствие уюта. — Где-то полгода назад я вроде как «ограбила» группу. Шесть человек: два мужчины, старик, три женщины, одна из которых была беременной, и дети. Без огнестрельного оружия, в отличие от меня; уставшие, но у них была пара-тройка сумок на себе. Подслушала их разговор — они только сбежали от какой-то группы, а мне срочно нужна была перекись для моего… тогдашнего напарника. Я рассчитывала на их понимание, — поглядываю на папу, на время замолкнув, а после снова продолжаю: — Они отказывались отдавать инвентарь, мужики мне угрожали… Ну, и я поступила, как ты меня учил: подумала прежде всего о себе. Я выстрелила сначала в одного мужика, потом второго… Ранения были не смертельны, но не знаю, к чему они привели в конечном итоге. Папа задерживает на мне взгляд. — Вина пройдет, Челси, — отчеканивает он и смотрит уже на дверь в попытке поскорее удалиться. — Ладно, ты тут пока осваивайся, а мне лучше уйти. Чертовски хочу отдохнуть. И трахнуть хотя бы одну из своих жен, — заключает в объятия и целует в макушку. — Не скучай!